Недосягаемая любовь

Курсор всё ещё мигает в углу экрана.
Плевать. Я уже час просто уставился в код и не написал ни строчки.

Кажется, меня просто использовали.
Ха. Прямо как в дешёвой драме. Только это моя жизнь.
Я для неё, наверное, был... интересным экспонатом.
Простой парень, живущий в Бруклине, не похожий на всех этих прилизанных богатеньких принцев, что вьются у неё под ногами.

В её мире все с деньгами, с машинами, с фамилиями на слуху.
А я?
Я никто.

Никто, чёрт побери, но почему тогда я до сих пор не могу забыть, как она шептала мне в губы, как будто я для неё был всем?

Может, это было только в моей голове?
Может, она просто развлекалась?
Поиграла в дерзкую девочку на вечеринке, завела себе интрижку с «парнем из гетто», чтобы потом со смехом рассказать об этом подружкам за бокалом вина.
«Вы бы видели его глаза, когда я поцеловала его...»

Да пошло оно.

Я не влюблён.
Я не настолько тупой.

Но внутри — гниёт.
Потому что даже если она ничего не чувствовала, я...
Я чувствовал всё.
Каждую секунду. Каждую дрожь её пальцев, когда она вцепилась в мою шею. Каждое чёртово биение её сердца.
Чёрт, да я с ума схожу по ней.

А она...
Она не ищет меня.
Не пишет. Не звонит. Не просит объяснений.

Потому что ей, возможно, плевать.
Я просто ещё один.

Неудачный эксперимент.
«А что, если поцеловать интроверта?»

Ты — не герой её истории, Элиас.
Ты — сноска в её главе.

Смахиваю руку по клавиатуре.
Файл закрывается. Программа крашится.
Как и я.

Отлично. Значит, мы переходим к поворотному моменту: Элиас, устав от самокопания, решает больше не страдать. Он будто щёлкает тумблер в голове — всё, хватит, я просто сделаю свою чёртову работу, — и с этой решимостью впервые за всё время сам ей пишет, мол, готов к занятию.

Сейчас напишу этот кусок — от его имени. Мы покажем, как он идёт в библиотеку, думая, что будет всё по-деловому... но когда видит её, всё, что он себе напридумывал, сносит к чёрту.

Я не обязан страдать.

Она не написала — ну и хрен с ней.
Никаких сообщений, никаких объяснений.
Наверное, так проще. Проще притвориться, что это ничего не значило. Что тот вечер — просто одна большая ошибка, вызванная алкоголем, глупостью и...
Да кем я себя убеждаю?

Я сжимаю челюсть и открываю чат с её именем. Пальцы зависают над клавиатурой.

Элиас, ты тупой. Или ты работаешь, или сходишь с ума по девушке, которая, возможно, забыла твоё имя.

Пишу:

Готов на занятие.
Любой день, кроме пятницы. Выбирай.

Меньше минуты — и приходит ответ:

Сегодня. Библиотека, 17:30.
Не опаздывай, Рейнс.

Рейнс. Ни "привет", ни "как ты".
И всё же, чёрт побери, у меня сдавливает грудь, как будто я на бегу.
Я не обязан страдать, но сердце снова выбивает её имя, будто пароль, который не забылся.

⸻

17:27. Я уже в библиотеке.
Слишком рано, слишком нервно.
Я ищу глазами её — и вот.

Она сидит у окна, в свитере цвета вина.
Волосы заколоты, несколько прядей выбились и щекочут шею. Она делает пометки в блокноте, не замечая меня. Пальцы ловко обводят что-то ручкой, она кусает губу, будто думает над задачей...

Всё, что я себе повторял — "буду холодным", "никаких лишних эмоций", "дело и только дело" — всё разлетается к чёрту.
Как будто просто увидеть её — это уже боль.
Но и... удовольствие.

Ты же просто репетитор, да? Только репетитор.

Я подхожу, откашливаюсь. Она поднимает взгляд — и вот, это снова она.
Та, которую я трогал, целовал, почти...

— Садись, — говорит она, и я не могу понять, злая ли она, спокойная или всё же... прячется за маской.

Сажусь. Слишком близко. Или мне кажется?

— Что у нас сегодня? — спрашиваю сухо.

Она поворачивается ко мне, и в этот момент её колено касается моего под столом.

Нервы стреляют током.
Чёрт, как мне с ней работать, если я до сих пор помню, как её дыхание рвалось на моих губах?

Она водит пальцем по экрану планшета, объясняя, в чём тупик. Я стараюсь смотреть на графики, а не на её губы. Бесполезно. Уголок прикушен — это не помощь.

— У тебя ошибка в формуле, — говорю. — Тут не синус, а косинус.

Она закатывает глаза.

— Я знала, что ты это скажешь.

— Так почему не исправила?

Она пожимает плечами.

— Потому что мне нужно было, чтобы ты почувствовал себя полезным. Ты же страдал без меня всю неделю, правда?

Я резко поднимаю взгляд. Она смотрит на меня спокойно, но в глазах сверкает.

Шутка. Или нет?

— Не льсти себе, — отвечаю. — Я прекрасно прожил неделю в тишине.

— Да? Тогда зачем написал?

Я молчу. Потому что хрен его знает, зачем я написал. Потому что ты не выходишь у меня из головы? Потому что когда ты смотришь на кого-то — ты как солнечный ожог, медленный, но больной? Потому что я идиот?

— Работа, — произношу. — Мы оба взрослые.

Она опускает взгляд в тетрадь и ухмыляется. Эта её уверенная ухмылка — будто она меня уже читает, как открытую книгу. И ей нравится, что я сам не знаю, на какой я странице.

Она наклоняется вперёд, показывает на запись.

— А это правильно?

Её локоть касается моего. Я ощущаю тепло сквозь ткань, и меня начинает трясти от собственной реакции. Ну что ты за жалкий кусок гормонов, Рейнс?

— Нет, — сипло говорю. — Тут тоже ошибка.

— Тебе не нравится мой стиль?

— Ты меня не слушаешь вообще.

Она улыбается.

— Наоборот. Слушаю даже слишком внимательно.

Молчание. Мы оба смотрим на экран, но не видим ничего.
Воздух между нами натянут, как струна. И я не знаю, хочет ли она убить меня, поцеловать или просто проверить, сломаюсь ли я снова.

Я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно. Что я не думаю о том, как её пальцы обвили меня той ночью. Как она шептала мне в губы «давай».
Я не думаю об этом.

— Сосредоточься, — бурчу.

— Сложно, когда рядом ты, — бросает она.

— Ты флиртуешь?

— А ты хочешь, чтобы я флиртовала?

Я сглатываю. Руки дрожат. Улыбка с её губ не исчезает.

Чёрт.

Если мы не закончим этот урок быстро — я либо снова поцелую её, либо сам попрошу прекратить.
— Ты напряжён, — говорит она, склонившись ближе. Её голос — шёпот, низкий, почти игривый. — Это из-за математики?

— Это из-за тебя, — вырывается прежде, чем успеваю подумать.

Она резко поднимает глаза. Глаза — ледяной голубой шторм. Ничего не говорит. Только смотрит. И ухмыляется.

— Ну, тогда... я сделаю задачу ещё сложнее.

Она наклоняется ближе. Ближе, чем нужно, чем дозволено. Так, что её дыхание касается моего уха.

— Подскажи мне ещё раз, — шепчет она. — Только медленно. Я так люблю, когда ты говоришь мне, что делать...

Голос хрипнет в горле. В животе сжимается.
Я отодвигаюсь на стуле. Не к ней. От неё. Иначе — к чёрту урок.

— Не играй так, — говорю. — Ты не понимаешь, чем это может закончиться.

— А если хочу?

— Тогда ты совсем не знаешь, с кем заигрываешь.

— О, я догадываюсь, — мурлычет она.

Сука.

Сердце колотится. Ладони вспотели. Я чувствую, как она берёт ручку и нарочно касается моих пальцев, чтобы "исправить формулу".
Да она же издевается.

Я вижу, как у неё дрожит плечо — то ли от смеха, то ли от того, что ей тоже не по себе.

— Ты любишь контролировать, да? — спрашивает она негромко. — Всё по порядку, всё по плану...

— Это лучше, чем быть непредсказуемым ураганом, — отрезаю.

— Я могла бы быть твоим ураганом, Рейнс.

Внутри что-то ломается.

Я хватаю её за запястье, резко, но не больно. Она замирает. На секунду замолкает.

— Ты играешь не в ту игру, Кингстон, — тихо говорю. — Если мы начнём — назад дороги не будет.

Пауза. Только дыхание. Тяжёлое, электрическое.

И тогда она тихо, почти невинно, отвечает:

— А если мне никогда не нужен был путь назад?

БАМ.

Мир будто теряет звук. Тетрадь закрывается. Урок окончен.
Или начинается совсем.

Мы выходим в коридор, и я почти уверен, что это плохая идея. Всё внутри кричит не делай этого, но ноги двигаются сами. Потому что она идёт рядом.

Потому что она пахнет клубникой и грехом.

— Перерыв, — говорит она, даже не оглядываясь. — Говорят, мозг лучше работает, если дать ему кислород.

— Или отдохнуть от людей, которые мешают сосредоточиться, — бурчу.

Она усмехается. Легко, как будто ей всё равно, что только что чуть не случилось. Как будто она не дразнила меня каждой фразой, каждым касанием.

Как будто это — ничего не значит.

Мы сворачиваем в боковой коридор. Здесь тихо. Почти никого. Только пара забытых объявлений на доске и мягкий свет от окон. Тени ложатся на её лицо, и я впервые замечаю, как у неё дрожит подбородок. Может, не такая она и невозмутимая.

Она останавливается, прислоняется спиной к стене. Смотрит на меня так, будто я — загадка, которую ей интересно разгадать.

— У тебя всегда такой взгляд, когда ты хочешь поцеловать кого-то? — спрашивает она.

— У тебя всегда такие вопросы, когда хочешь, чтобы тебя поцеловали?

Молчание.

Я подхожу ближе.

Слишком близко.

Руки по бокам, упираюсь в стену, чтобы не коснуться её. Потому что если коснусь — всё. Весь контроль, вся дистанция — исчезнут.

— Скажи, если это шутка, — шепчу. — Сейчас. Пока ещё можно повернуть назад.

Она медленно качает головой.

— Я не шучу, Рейнс.

Губы в миллиметре от моих. Глаза — ясные, как лёд в воде. Хочется сорваться. Хочется забыться. Хочется...

— ЭЛИАС РЕЙНС?!

Я отскакиваю, будто меня ударили током.

Из-за угла появляется Ноа. Конечно. Кто же ещё, блядь.

Он замирает, моргает, потом извиняюще поднимает руки:

— Окей, я... не видел. То есть, видел, но... неважно. У меня... просто... ну, ты мне нужен. Очень. Срочно. Прямо сейчас.

Я кидаю взгляд на Аделину. Она улыбается. Беззлобно. Даже чуть... разочарованно?

— Удачи, репетитор, — говорит она тихо.

— Это ещё не конец, — шепчу в ответ.

— Очень на это надеюсь.

И ухожу за Ноа, не оборачиваясь. Потому что если обернусь — забуду, как дышать.

— О-о, — протягивает Ноа. — А я думал, ты просто задрот. А ты, оказывается, решил приручить саму Аделину Кингстон?

— Заткнись, — шиплю сквозь зубы. — Что-то случилось?

— Ну, только если ты не хочешь, чтобы весь твой бэкенд сгорел к чёрту, — отвечает он. — Да. Случилось. И ты мне очень нужен.

Я поворачиваюсь и иду за Ноа. Не оборачиваясь. Не позволяя себе.

— Ты ненавидишь меня прямо сейчас? — спрашивает он.

— Пока что — на семь из десяти. Будет восемь, если не объяснишь, что случилось.

— Окей, только сначала: ты серьёзно? С ней? С самой «Королевой Верхнего Ист-Сайда»?

Я закатываю глаза:

— Этот разговор — позже.

— Брат, она же — ходячая беда. Красивая, как чёрт, но беда.

— А ты, как всегда, эксперт по жизни.

— Конечно. Кто ещё будет держать тебя в здравом уме?

Я фыркаю.
Но из головы всё равно не уходит её голос.
«А если мне никогда не нужен был путь назад?»

— Ну давай, выкладывай, — говорю, когда мы с Ноа вылетаем из корпуса. — Что случилось?

Он молчит.

Идёт чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжены. Это плохой знак. Когда Ноа нервничает — он становится тихим. А когда он слишком тихий — значит, что-то горит.

— Ноа.

Он останавливается, разворачивается ко мне. Лицо напряжённое, взгляд чуть испуганный.

— Люк опять сбежал со школы.

Меня будто ударили. В грудь. В живот. По голове.

— Что?

— Учительница сказала, он ушёл во время обеда. Просто... исчез. Никому ничего не сказал. Школа звонила тебе, ты не ответил. Я был в лаборатории, перезвонил — узнал только что.

Я хватаю телефон. Десятки пропущенных. Со школы. С соцработника. С секретаря. Даже от соседки снизу.

— Чёрт.

Ноги сами несут меня к выходу. Мозг кипит.
Люк.
Он обещал.
Он говорил, что «сегодня всё нормально», что он не будет... опять.

— Я... — начинаю, но не знаю, что сказать. Я не справился? Я просрал самый важный момент?

— Мы его найдём, — говорит Ноа твёрдо, хватая меня за руку. — Как тогда. Помнишь? В январе. Он просто... уходит, когда у него перегруз.

— Я же утром с ним говорил. Он был в порядке, Ноа. Он... чёрт.

— Ноа? — знакомый голос раздаётся сбоку.

Я вздрагиваю. Конечно. Только её сейчас не хватало.

Кэссиди стоит, прищурившись, будто пытается прочитать у нас на лбах, что происходит.

— Всё нормально? — спрашивает она.
Голос ровный, но глаза бегают — по мне, по Ноа, снова на меня.

Я отворачиваюсь.

— Не твоё дело.

Ноа, как всегда, не выдерживает:

— Люк сбежал. Из школы. Мы не можем его найти.

Тишина.

Потом она выдыхает.
Слишком тихо, слишком нервно, чтобы это была просто вежливость.

— Боже... — Она отводит взгляд. — Сколько времени?

— Почти час, — бормочу сквозь зубы. Ненавижу говорить об этом. Ненавижу, что она знает.

Кэссиди кивает. Медленно.
Потом убирает планшет в сумку и неожиданно говорит:

— Ладно. Давай я помогу. Нас трое — больше шансов. Мы можем

— Не надо, — отрезаю. — Мы сами.

Она чуть прикусывает губу. Словно борется с собой.
Словно хочет уйти — но не может.

— Я не лезу из жалости, — говорит она чуть тише. — Или ради... чего ты там себе надумал. Просто...
— Ладно. Но без лишних вопросов, — говорю глухо. — И если что — отваливаешь.

Она кивает. Резко. Почти благодарно.
Ноа подаёт ей жестом «идём».
Она встаёт. Мы выходим вместе, и он тут же начинает болтать:

— А вообще странно, что вы с Элиасом не общаетесь.

Кэссиди усмехается.
— Ну, он не особо разговорчив.

— Это ты замечаешь? — Ноа кивает на меня. — Он вообще думает, что ты его терпеть не можешь.

Она сбивается.

— Я?.. Да с чего бы?

Ноа поднимает брови, но ничего не говорит. Только ухмыляется.
Я гляжу вперёд. Делать вид, что не слышал. Потому что не хочу разбираться.

Потому что мне не до этого.
И потому что... врать себе проще.

Рядом — Ноа, уже достаёт телефон.
— Ладно, шеф. Ты командуешь. Координаты, привычки, номера — всё сюда. Мы найдём твоего брата.
Я скидываю Кэссиди локации. Все те места, где Люк когда-либо был: площадка за школой, старая библиотека, придорожная кофейня, где он рисовал в блокноте, сидя у окна.

Пальцы дрожат, как будто я — не я.
Как будто что-то ломается под кожей.

— Мы справимся, — говорит Ноа. — Я буду держать тебя в курсе.
Кэссиди кивает.
— Если он где-то рядом — мы его найдём.

Они уходят. Я остаюсь.
И вдруг понимаю: ждать — хуже пытки.
Автобус гремит по неровному асфальту. Всё внутри уже свернулось в узел: грудь жжёт, пальцы сведены от того, как сильно я сжимаю телефон.
Экран пустой. Ни одного уведомления. Ни одной зацепки.

Я сжимаю челюсть, готовясь выйти на следующей остановке — и в этот момент вспоминаю.

GPS.
Блядь.

Я почти вслух это говорю.
— Блядь! — тихо, с нажимом.
Как можно было забыть?

Полгода назад — после случая в парке — я установил трекер. Он тогда ворчал, что я параноик. Я назвал это безопасностью. Мы посмеялись, заключили договор: никакой слежки, только в экстренных случаях.

Вот он. Экстренный случай.

Открываю приложение. Пальцы дрожат.
Загрузка.
Медленно, как будто издевается.

Карта мигает.
И вдруг — точка.
Синяя. Живая. На окраине города. Возле какого-то парка. Ни дома, ни школы. Просто пустое пятно, окружённое деревьями.

Что он там делает?

— Чёрт, Люк... — выдыхаю. — Пожалуйста, просто будь в порядке.

Я вбиваю адрес и нажимаю вызов такси.
Ближайшее — через 6 минут.

Стою на обочине. Смотрю в небо.
Мимо идут люди, кто-то курит, кто-то смеётся в телефоне. У всех — обычный день.
А у меня — будто земля вывернулась.

Я не должен был его отпускать одного. Не должен был увлекаться работой. Не должен был думать, что всё под контролем.

Такси тормозит.
Я сажусь, говорю адрес. Водитель кивает и включает радио.

Но мне уже всё равно.

Потому что теперь я знаю, куда ехать.

И если хоть что-то с ним случилось —
я сожгу этот чёртов город дотла.

Я бегу туда. Молча. Быстро.
Если он там...

Он там.

Маленькая фигура сидит у дерева, скрестив ноги, с рюкзаком у ног. Его худенькие плечи опущены, будто на них мир.

Я замираю. Сердце колотится.

— Люк, — говорю тихо.

Он не поднимает голову. Только плечи подрагивают.

— Люк... — я подхожу ближе. Сажусь рядом. — Боже, ты жив... Слава богу.

Он вздрагивает, но не оборачивается.

— Я знал, что ты найдёшь, — говорит Люк, не поднимая головы.

— Почему ты ушёл? — голос хриплый. Я не злюсь. Я напуган.

Он молчит. Потом, всё так же глядя в землю, выдыхает:

— Потому что я устал притворяться.

Я замираю.

— Притворяться?

Он кивает, пряча лицо в воротник.

— Ты говорил никому не рассказывать. Я и не рассказываю. Все думают, что ты просто мой брат, а родители где-то в командировке. И я... я так стараюсь. Я говорил, что папа инженер, а мама — в клинике на лечении от выгорания. Они вроде кивали. А потом начали... ну... смеяться.

Он кусает губу, глаза блестят.

— Один пацан сказал, что я вру. Что у меня никакой семьи нет. Что если бы у меня была нормальная семья, я бы не жил с братом в квартире на отшибе. Ещё сказали, что у  меня нет отца. Что я... "пристроенный".

Он сжимает кулаки.
— Они не знают, но им и не надо. Всё равно чувствуют, что что-то не так. Я — чужой. Не такой.

И вот тогда... мне хочется вернуться туда и сломать кому-то челюсть. Но я сдерживаюсь. Потому что сейчас не про меня.

Я тихо спрашиваю:

— И ты подумал, что если исчезнешь... станет лучше?

Он пожимает плечами.

— Нет. Просто... хотел уйти от этого. Хоть на чуть-чуть. Хотел, чтобы кто-то, может, начал волноваться. Хотел, чтобы ты пришёл. Чтобы мама... вдруг вспомнила.

— Люк, — я кладу руку ему на плечо. — Я здесь. Я всегда буду здесь.
Он не отвечает. Только смотрит на меня снизу вверх — растерянный, смятый, слишком взрослый для своих 12 лет.

— Прости, — шепчет. — Я не хотел, чтобы ты волновался. Просто не знал, как тебе это сказать.

— Я тоже не всегда знаю, что говорить, — честно признаюсь. — Но, может, мы просто... вместе будем учиться. Без лжи. Без притворства.

Он кивает. Медленно.
— Я не скажу, что мама в больнице. Но и не буду больше врать. Просто... скажу, что живу с братом. И что он делает лучший какао на свете.

Я фыркаю.

— Это ложь, Рейнс младший.

— Ну ладно. Второй лучший. Первый — в "Старбаксе".

— Так-то лучше.

И я обнимаю его. Потому что можно быть сильным. Можно быть умным. Можно быть спокойным. Но иногда... нужно просто почувствовать, что тебя любят.

Мне — четырнадцать.
Люку — шесть. Он сжимает мою руку так сильно, что ногти впиваются в кожу. Но я не прошу отпустить. Потому что мне самому нужно за что-то держаться.

Небо — тяжёлое, тёмное, как свинец.
Дождь идёт с самого утра. Холодный, колючий. Земля под ногами слипается. Гроб уже опустили, но я всё ещё стою и смотрю вниз, будто если всматриваться достаточно долго — смогу убедить себя, что это неправда.

Что это не он. Что отец сейчас подойдёт, как всегда, промокший, но улыбающийся, и скажет:
«Не дрожи, Эл, это просто дождь. Ты же парень, а парни не боятся воды».

Только он молчит.
А рядом стоит мама.

Я почти не узнаю её. Она держит чёрный зонт, но даже не смотрит в ту сторону, где гроб.
Смотрит в никуда. Как будто... там, внутри, что-то вырубили. Что-то выключили навсегда.

Я не знаю, что сказать. Ни ей, ни Люку. Потому что во мне — тоже тишина.
Такая, что если крикнуть — звук просто исчезнет.
Потому что больше некому отвечать.

— Он правда не проснётся? — шепчет Люк.

Я моргаю. Кусаю губу. Наклоняюсь к нему и обнимаю.
Говорю «нет».
И чувствую, как его слёзы сквозь пиджак жгут сильнее дождя.
На похоронах отца я не плакал. Просто стоял, пока земля падала в яму — глухо, тяжело, как будто гроб действительно запечатывает не тело, а весь наш дом, прошлое, уют, безопасность.

Потом было молчание. Долгое, клейкое. Люк спал на мне, мама не выходила из комнаты. Я ждал, что она выйдет и скажет что-нибудь, хоть что-нибудь.

Но она не выходила.

На второй день я принёс ей чай. Она не прикоснулась. Просто сидела на полу, у стены, в халате, с пустыми глазами.

— Мам? — Я встал в дверях. — Ты в порядке?

Она медленно повернулась. Улыбнулась.
Но это была не та улыбка.
Не мамина.

— Всё хорошо, Эл. Всё под контролем. Твой отец просто... ушёл. Мы же знали, что он не вечный, правда?

И что-то во мне тогда треснуло. Я не знал, что именно, но с того момента я стал слушать — реально слушать.

Через неделю я заметил, что холодильник стал пустым.

Через две — что счета приходят и никто их не оплачивает.

Я не говорил ничего. Приносил домой булочки из школьной столовки, делал вид, что не хочу есть. Говорил, что плотно поел в школе.

Иногда мама смеялась. А иногда — шептала себе под нос, сидя у окна:

— Он не умер. Нет. Он просто задерживается. Он ведь сказал, что вернётся. Говорил, говорил...

Я забирал у неё бутылки. Спирт. Таблетки. Она плакала, кричала, говорила, что я предатель, что я хочу её контролировать, как отец.
А потом обнимала и извинялась. Снова плакала.

Я не знал, что хуже.
Я сижу на холодной земле. Люк рядом.
И я глажу его по голове, сдерживая слёзы, которые не плакал с тех самых похорон.

Он всё ещё маленький. Он всё ещё верит, что если сбежать — кто-то тебя найдёт. Кто-то, кроме меня.

А я больше не верю.

Но я могу сделать так, чтобы он не терял веру. Ни в кого. Ни в себя.

Потому что я Элиас Рейнс. И я уже хоронил свою семью один раз.
Второго раза не будет.

Ноа не пришёл.

Конечно.

Он написал уже после того, как Кэссиди села напротив и заказала «что-нибудь лёгкое».
Три сообщения подряд, с эмодзи и виноватыми извинениями.

бро, я офигел сам
этот парень приехал прямо сейчас на кампус
если не уйду — будет жесть
ты справишься 😅

Я уставился в экран секунду.
Затем выдохнул.
И просто написал:

иди

Теперь мы сидим вдвоём.
Я напрягаюсь, хотя сам назначил эту «встречу». Хотел поблагодарить. Всё просто. Без подвохов.

Но Кэссиди не тот человек, с кем бывает просто.

— Странно видеть тебя не в наушниках и без компьютера, — говорит она, легко мешая чай. — Значит, бывают в твоей жизни особые случаи.

— Бывают, — бурчу. — Редко.

— Понимаю. Это должно быть приятно — знать, что попала в список исключений.

Она улыбается. Не зло. Но с оттенком чего-то... притворного.

Я отвечаю не сразу. Взгляд скользит по кафе, ищет способ выбраться отсюда побыстрее, не хлопнув дверью.

И в этот момент дверь открывается.

Я узнаю её по походке. По осанке. По блику от серёжки, от света лампы.

Аделина.

Кофе в одной руке, портфель в другой. Волосы как с обложки — ни единой выбившейся пряди. Макияж — идеальный. Пальто — светлое, подчёркивающее тон её кожи. На каблуках. В шесть вечера. На кампусе.

Она проходит мимо — почти. Потом чуть замедляется.

Останавливается на секунду. Взгляд скользит по мне, по Кэссиди, по сервировке.

— Как уютно, — говорит она ровно. Голос будто остужает всё помещение.

— Мы просто ужинаем, — тихо отвечаю.

— Не оправдывайся, Рейнс, — сдержанная полуулыбка, как будто ей действительно всё равно. — Все имеют право на... социальные импульсы. Даже ты.

— Аделина, — Кэссиди делает вид, что улыбается дружелюбно. — Хочешь присоединиться?

Она смотрит на неё как на пустое кресло.

— Нет, спасибо. Мне достаточно... зрелища. — Пауза. — Приятного вечера.

И уходит.

Каблуки стучат по кафельному полу — ровно, ритмично, как отсчёт.

Я не оборачиваюсь.
Не могу.
Потому что знаю — если посмотрю ей вслед, то всё станет слишком ясно.