Платформа: Тень под ногами.

Бегство их было хаотичным метанием затравленных зверей. Руби не столько вёл, сколько физически протаскивал за собой Яни, чьи ноги заплетались, а сознание цеплялось за ужасный кадр у колоды — седые волосы, хруст, белый свет пасти. Мир сузился до рёва пожара, вонючего дыма и необходимости двигаться вперёд.

— Твоя мать... где она? — выдохнул Руби, больше чтобы разорвать гипнотическую петлю молчания, набрасывавшуюся на них.

— В столице... у графа... — ответил Яни механически, слова выскакивали, как пробки. — Вернётся... через три дня...

Фраза повисла в воздухе горькой иронией. «Если вернётся», — пронеслось у Руби в голове ледяной сколкой, но он прогнал её. Одна катастрофа за раз.

Они свернули на родную улицу, и Яни остановился так внезапно, что Руби налетел на него. Дыхание у Яни перехватило, и он издал звук, не имеющий аналогов в человеческой речи — тихий, сдавленный стон полного крушения.

— Нет...
Дом. Точнее, его призрак. Стены ещё держались, но на них легла тень гибели соседней хижины. Та самая балка, что несла огонь, теперь несла смерть: лавина горящих брёвен, черепицы и камня обрушилась, погребя под собой проход и часть их жилища. Груда пылающих обломков дышала жаром, как пасть гигантской печи.
— Мой дом... — прошептал Яни, и в этих двух словах сконцентрировалась вся боль ночи, личная и вселенская.

— Чёрт побери, — сквозь зубы процедил Руби, сканируя глазами руины. Ничего живого. Только апокалиптический пейзаж.
И тогда из-под края завала, из-под груды тлеющих досок, донёсся хриплый, надсадный кашель. Показалась голова. Лицо было в саже, в ссадинах и запёкшейся крови, но Яни узнал бы его из тысячи.

— Отец!
Это был не крик, а вырвавшийся из самой глубины души вопль облегчения и нового ужаса. Яни рванулся вперёд. Руби, выругавшись, последовал за ним.

Грегор Рейнхардт был завален по грудь. Массивная, обугленная балка лежала на его бёдрах, придавив к земле. Сверху нагромоздились камни и щебень. Но в его глазах, мутных от боли и дыма, вспыхнула искра осознания при виде сына.
Яни рухнул на колени, не замечая, как раскалённые угольки прожигают ткань штанов. Он начал с безумной, слепой яростью раскидывать горячие обломки, не чувствуя, как кожа на пальцах слезает, обнажая розовое мясо.

— Руби, помоги! — его голос звенел детской, не знающей сомнений верой. Вместе они вцепились в балку. Мускулы Руби вздулись, на лице Яни выступили багровые прожилки от натуги. Балка дрогнула, подалась на сантиметр, но основная масса завала, переплетённая, как кости гигантского скелета, не поддавалась. Они были муравьями, пытавшимися сдвинуть гору.

— Яни... — голос Грегора был хриплым, прерывистым, со свистом на вдохе.
Мальчик тут же припал к нему.

— Сейчас, папа, сейчас... я придумаю... подожди... — он говорил быстро, путано, глаза метались в поисках решения там, где его не было.

— Стой, — приказал Грегор, и в этом одном слове, несмотря на слабость, звучала вся прежняя, незыблемая властность отца. Яни замолк. Грегор с невероятным усилием приподнял руку, лежавшую под грудой тлеющих досок, и отодвинул обгоревший край своей куртки.
Под ней, прижатая к его груди, как самое дорогое сокровище, лежала Элия. Лицо её было бледным, в саже, глаза закрыты, но неглубокое, ровное дыхание приподнимало её маленькую грудку.

— Вытащи её... — прошептал Грегор, и в этом шёпоте была такая бездна мольбы, отцовской любви и отчаяния, что слёзы брызнули из глаз Яни. Он яростно вытер их тыльной стороной ладони и кивнул.
Вместе с Руби они, с почти болезненной осторожностью, освободили девочку. Грегор, приняв удар на себя, образовал над ней своим телом защитную арку. Элию вынули, как хрупкий фарфор из-под обломков. Она застонала, её губы дрогнули, и раздался слабый, жалобный плач. Яни, не отпуская отца взглядом, передал сестру Руби. Тот прижал её, стараясь своим телом оградить от ужаса, творящегося вокруг.

— Папа... — Яни снова бросился к балке.
Но помощь уже приближалась. Из клубов дыма вынырнули Диего и Шон. На их лицах читалась такая же смесь горя и твёрдой решимости. Увидев ситуацию, Диего молча кивнул. Все четверо — Диего, Руби (осторожно передавший Элию Шону), Яни — обхватили проклятую балку.

— Потерпи, отец, я вытащу тебя... я вытащу, — бормотал Яни, рыдая, снова ухватываясь за древесину.

— Вместе! На три! — скомандовал Диего голосом, не терпящим возражений. — РАЗ! ДВА! ТРИ!
Напряжение достигло предела. Раздался хруст в их собственных суставах, скрип древесины. Балка, казалось, на миг замерла в нерешительности, а затем — сдвинулась! Не на сантиметр, а на добрую ладонь. У них хватило сил удержать её, пока Яни потащил тело Грегора из-под гнёта. Он был свободен.

Он лежал на земле, тяжело дыша, лицо искажено болью. Ребра, нога — всё кричало о переломах. Но он был жив. Он обнял Яни одной рукой, поцеловав в висок.

-Дурак, такой же безбашенный как она.

Яни не придал значения, неуместно выброшенному "Она", посчитав что отец просто оговорился.

На мгновение они стали единым целым — отец и его дети, островок в море огня.

Грегор смотрел на них — на этих мальчишек, которые только что потеряли мать, дом, детство. Он чувствовал пенящуюся у себя на губах кровь, чувствовал леденящий холод, ползущий от ног, и острую, раздирающую боль в груди. Сломанное ребро. Всё кончено. Именно так, как предсказывала ему Киара в тот далёкий день на палубе королевской галеры... «Ты умрёшь, защищая кровь от тени». Он тогда смеялся. Теперь, он понял что она имела ввиду.

— Сынок... — Грегор заговорил, его взгляд стал невероятно серьёзным. — В тебе... есть кое-что. Что-то очень опасное.
Яни оторвался от его плеча, смотря в глаза отца с полным непониманием.
— О чём ты? Что я сделал?

— Не ты... — Грегор кашлянул, на губах выступила розовая пена. — В тебе. Наследие. Тебе нужно скрываться. Скрывать это ото всех.

— Но почему? Что во мне такого? — в голосе Яни звучала уже не детская обида, а страх перед неведомой, внутренней угрозой.

— Обязательно расскажу... — пообещал Грегор, но его глаза сказали другое: времени нет.

— Сейчас вам всем , нужно идти на Немеру. Там живёт сестра твоей матери - Клара Хейлман. Она... должна принять вас.

— Я тебя не брошу! — Яни вцепился в его рубашку.

Грегор слабо улыбнулся, глядя на свою явно сломанную, неестественно вывернутую ногу. Он понимал что сын не уйдет без него. Упрямый, весь в мать. Тогда он принял решение, солгать детям, ведь это единственный шанс оставить их в живых.

— Слушайте план. Вы уходите. А я... я отвлеку тех тварей. Видите, на выезде из деревни столпились? — он кивнул головой в сторону, где у дороги мелькали светящиеся силуэты.

— Нет! — возмутился Яни.

— Молчать и слушать! — рыкнул Грегор с внезапной силой, заставляя всех вздрогнуть. Это был голос командира. Потом он смягчился. Он вытянул из-под себя свой меч в изукрашенных, потемневших от времени ножнах. — Возьми. Он поможет тебе.
Яни, с глазами, полными слёз, взял тяжёлый клинок.

— А ты? Чем ты будешь драться?

— За меня не волнуйся, — Грегор усмехнулся, и в этой усмешке была вся его прежняя, непробиваемая уверенность. — У меня есть сюрприз для них.

Он посмотрел на Элию, сидевшую у Руби на руках.

— Дай мне её...

Руби осторожно поднёс девочку. Грегор взял её на руки, будто она была сделана из тончайшего стекла. Он улыбнулся, и это была самая искренняя, самая тёплая улыбка за всю ночь.

— А где же моя Элия? — прошептал он. Он всегда так спрашивал, когда девочка плакала.— Ну что же ты плачешь? Всё хорошо, папка здесь.
Он прижал её головку к своей груди, чувствуя биение маленького сердца, затем, он поцеловал её в макушку.

— Папа, не уходи, — всхлипнула она, её каштановые волосы рассыпались по его окровавленной рубахе.

— Я никуда не уйду, — солгал он, и голос его дрогнул. Он сделал его весёлым, каким рассказывал ей сказки. — Я только отвлеку этих противных жуков, чтобы вы смогли уйти, а потом сразу за вами, договорились? Тяжело дыша, он подмигнул ей. — А потом мы с тобой пойдём делать мне причёски, хорошо? А то смотри, как у меня отросли волосы. Я похож на барашка? Бе-е-е!

Элия сквозь слёзы рассмеялась, поверив в эту сказку.

— Я люблю тебя, Элия, — сказал он тихо, снова целуя её в лоб.
Яни, не выдержав, тоже приник к отцу, обняв его. Грегор тяжело выдохнул, и его лицо снова стало суровым.

— Ну всё, хватит телячьих нежностей. План помните? Я отвлекаю. Вы бежите туда, — он указал на проход между двумя пылающими сараями, прямо мимо того места, где только что стояли пустошники.

Он поднялся. Это далось ему невероятной ценой. Лицо побелело от боли, сломанная нога волочилась. В каждой руке он сжимал по кухонному ножу, обмотанному тряпкой, пропитанной керосином. Один из мальчиков поджёг их. Пламя озарило его лицо — лицо воина, принявшего последний бой.
Грегор заковылял вперёд, к светящейся куче чудовищ на дороге. Он сделал несколько шагов, набрал воздуха в повреждённые лёгкие и крикнул, ударив ножом о нож, высекая сноп искр:

— ЭЙ, УРОДЫ! СЮДА! ИЛИ БОИТЕСЬ КАЛЕКУ?!

Это сработало. Светящиеся головы повернулись. Белые глаза уставились на него. Издали послышался тот самый, ненавистный визг. И они рванули.

— СЕЙЧАС! — проревел Грегор, оборачиваясь к детям.
И они рванули. Диего, Шон, Руби с Элией — в указанный проход.

Грегор видел как несколько тварей летят на него с огромной скоростью. Он знал что нежилец. Один из ножей был сломан. Он сам подписал себе смертный приговор, отдав себя на растерзанье тварям, только бы оставить детей в живых.

-Да...,-протянул мужчина сплюнув кровь.-Сейчас бы закурить.

Яни на мгновение задержался, чтобы убедиться, что отец уже ретируется.
Но вместо этого он увидел, как первый пустошник налетел на Грегора. Тот, с ловкостью, невероятной для его состояния, увернулся и пламенным лезвием полоснул тварь по боку. Чёрная плоть зашипела, запахло горелым хитином. Второго Грегор пнул здоровой ногой, отшвырнув назад. Он дрался. Даже сломанный, истекающий силами, он был грозой. На лице его была не ярость, а какое-то странное, почти умиротворённое сосредоточение.

— Папа! — крикнул Яни.

И в этот момент третий пустошник, подкравшийся сбоку, ударил. Коготь вонзился Грегору в плечо. Он пошатнулся. Четвёртый сбил его с ног. Он упал на спину, но не выпустил ножей, продолжая отмахиваться, создавая вокруг себя круг огня.

— Папа! — Яни рванулся вперёд, но сильные руки схватили его сзади. Это был Диего.
— Нет! Пустите! ТАМ ПАПА...

— Он сделал выбор! — прокричал Диего, и в его глазах стояла та же боль, что и у Яни — боль от потери своей матери, боль от понимания жертвы. — Он даёт нам шанс!

Яни вырывался, бился, но он был сильнее. Диего в последний раз взглянул на сцену, стиснул зубы и взвалил обезумевшего Яни к себе на плечо. Руби подхватил меч. Они побежали.

Яни, болтаясь на плече Диего, смотрел назад. Его взгляд был прикован к тому месту. Он видел, как огненные дуги, выписываемые отцом, становятся реже. Видел, как светящиеся тени смыкаются над ним. Видел последний, отчаянный взмах... и потом только чёрные, подрагивающие силуэты, склонившиеся над неподвижным телом, и слышал те самые, чавкающие, хрустящие звуки.
Он перестал биться. Перестал кричать. Всё внутри него замерло и опустело. Он видел, как огненное пятно, где остался его отец, уменьшается, превращаясь в точку, а потом и вовсе тонет в дыму и багровом зареве гибнущей деревни.
Он не видел слёз, катившихся по закопчённым щекам Диего. Не видел, как Шон, прижимая к себе плачущую Элию, закрыл ей глаза рукой. Не видел, как Руби, бежавший впереди с обнажённым клинком, оглянулся на него один раз, и в его взгляде была не жалость, а холодная, всепоглощающая клятва мести — и миру, и тварям, и судьбе, что отнимает всё.

Они бежали. От пепла, от смерти, от детства. В холодную, беззвёздную неизвестность.