ГЛАВА 43
Милохин
Меня разрывает на части от злости. Я выдерживаю три дня, все.
Даже наведываюсь к этой сучке Падловне, но все мимо, она давно уже съехала, и я, мать ее так, не имею времени сейчас ее искать, но позже. Позже я обязательно это сделаю, и кто-то ответит за каждую слезинку моей девочки.
Тем временем я пытаюсь дать взятки каждому, кто так или иначе может повлиять на вопрос с Гаврилиной, но все как будто ослепли и стали жутко справедливыми и честными. Нет, конечно, просто слишком уж сильно запахло жареным. Статьи, наполненные фамилией Милохина, выпускаются без остановки. Я трачу кучу денег, но не продвигаюсь ни на сантиметр, зато с каждым днем узнаю все больше мерзких подробностей личной жизни своего отца, как будто я до этого мало знал. Нет сомнений, что под него копают, но проблема этого утопающего целиком и полностью в его же руках.
Очевидно, папаня должен рвать и метать, но он не звонит и не пишет, ноль информации, словно ничего эдакого на самом деле не произошло.
Юлия же не говорит со мной, не смотрит толком, и это выворачивает мои мозги наружу. Все что мне достается — видеть на парах ее потерянный взгляд, слышать тихий голосок, совсем приглушенный, словно она боится говорить, чтобы за этим что-то не последовало. Каждый вечер я приезжаю под ее дом и смотрю в гребанные окна, чтобы не сдохнуть от тоски. Изредка мне даже удается разглядеть ее силуэт. А когда ночь полноправно вступает в свои права, я пробираюсь по пожарной лестнице в ее комнату и просто сижу в углу, всматриваясь в свою девочки. Спит беспокойно, кажется, что вообще не отдыхает, разговаривает во сне и зовет меня. От этого п*здец как приятно и одновременно больно.
Целую ее легонько, чтобы не разбудить и не напугать, сижу как гребанный сталкер еще пару часов, и ухожу с первыми лучами солнца, пробираясь опять по лестнице как вор какой-то. Но я и правда вор, ворую ее всю целиком для себя, словно мне ее нельзя, но я очень хочу…Ничего не могу с собой поделать, мне теперь никак нельзя без Рапунцель, я просто не понимаю, как дальше без нее быть.
Накрывает нехило так, но все решает день, когда мне срывает башню окончательно. Бесповоротно.
В день Рождения своей матери я иду в универ, как торчок, висящий на очередной дозе. Мне херово по максимально возможной шкале оценивания. И если что и может сейчас чуть-чуть облегчить мое состояние, так это она…Иначе я просто долбанный нарик. Именно так сейчас я могу обозвать, потому что торчу я на Юле. На девочке, которая перевернула все в моей жизни. Влезла в мое сердце и устроилась там навсегда, показав мне другой мир, в котором и дышится-то по-другому. Иначе. Я и не думал, что так бывает, и что мне вообще может быть так хреново без кого-то. Не думал и не гадал, а вот оно как получилось.
У меня есть план Б. Такой офигенный план, всем планам план. Если не получается мытьем, будет катаньем. В упертости мне равных нет и не будет. И пусть мой план совсем уже крышесносный, но мне плевать. Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец.
—Эй, Милохин, пары не будет, всех отпустили, — староста группы серьезно заявляет мне, пока я, как идиот, направляюсь в нетерпении в сторону аудитории. Ведь там она, Юля. Очередная моя доза.
Пришибает знатно. Охеренно пляшут гости.
—Что значит «не будет»?
Девчонка пожимает плечами и тихо отвечает:
—Меня просили передать лишь только то, что у нас новый куратор, новый преподаватель, а сегодня пары не будет. Вот так вот. Поперли нашу Юлию Михайловну.
—А нечего было спать со студентом, может тогда и не поперли бы, — звучит в толпе. Одно слово, а дальше туман. Я срываюсь и просто буйволом несусь в толку. Разорвать и уничтожить.
—Кто это ляпнул? — диким зверем реву, окидывая бешеным взглядом толпу. Все притихли, пока кто-то не толкает в спину долговязого парня.
—Ну я и че? Мне как-то по х*ру, я че думаю, то и говорю.
Это последняя его фраза, а дальше начинается мордобой. Жуткий, я начинаю метелить всех подряд, кто лезет на рожон, вся потасовка разрастается до размеров настолько глобальных, что даже местная охрана ничего поделать не может.
—Ляпни еще раз, и я натяну тебе глаз на жопу, — вырываясь из захвата амбала, воплю я. В голове пульсирует мысль, что Юли здесь нет, значит, она ничего не смогла решить и ее уволили. Суки. Суки! СУКИ!
— Милохин! Ты вылетишь из университета, я тебе это обещаю, — слышу гнусавое в спину, но в ответ я лишь показываю средний палец и несусь в сторону парковки, ощущая жар по коже и по венам. Он выжигает во мне дыры, огромные такие, поглощающие туда всю мою сущность.
—А мне по херам!
Наплевав на все обещания, я еду прямиком к Юле, прямиком к ней, чтобы, наплевав на все запреты, сделать по-своему.
Сметая все на своем пути я в считанные минуты оказываюсь на месте, но мне никто не открывает. Она дома. Я вижу горящий свет, который моментально гаснет. Нет, так дело не пойдет, малыш. Не пойдет. Либо ты открываешь эту чертову дверь, либо я. Третьего тут не дано. За дверью тишина. Я прекращаю стучать и решаю снести к еб*ням эту чертову дверь. Мне надо зайти? Надо. Вот и все.
Резко прокрутив замок двери, я чувствую характерный щелчок. И резко распахнув ее, я наконец-то вижу ту, ради которой готов даже сдохнуть, если это потребуется. Вася стоит передо мной вся мокрая и замученная, под глазами пролегли темные круги, а губы приобрели синеватый оттенок.
Моя девочка. Дыхание перехватывает.
Юлия
Мои «прекрасные» соседи меня затопили, и это, пожалуй, даже радостная новость, потому что теперь я могу не слоняться без дела, а хоть каким-то образом отвлечься. Особенно если рука сама тянется к мобильному, чтобы проверить очередной непринятый звонок, чтобы снова прочитать сообщения от того, с кем пока мне лучше не контактировать. Я ставлю режим «полет», а спустя пару часов врубаю сеть и снова вижу бесконечный поток сообщений и уведомлений о пропущенных звонках.
Сцеживая воду, и оглядывая довольно потрескавшийся уже недавно купленный шкаф, я понимаю, что Данила бы давно уже это решил в своей манере. Пошел бы и начистил морду мужику, а через час я бы была на съемной квартире. Или у него. Тут варианты, как говорится, возможны. Ну а я не такая сильная и храбрая, и без работы, а потому мой удел — убраться и ждать лучших времен, когда я смогу сменить вздутый от горячей воды шкаф.
Даже убираясь мысли меня не покидают. Противные и гадкие, вонзающиеся в мозг острыми пиками.
Но сложнее всего по ночам, меня стали преследовать кошмары, а утром я просыпаюсь со стойким ощущением присутствия Данилы, словно он и я не расставались даже на короткий промежуток времени, словно все это просто кошмарный сон, который рано или поздно закончится. Со мной больше никто не говорил, кроме работниц отдела кадров, которым я оставила всю документацию, относящуюся к своим обязанностями, и их стоит передать новому сотруднику. Я смирилась с тем фактом, что могу не вернуться в университет. Все что меня сейчас волнует, чтобы это поливание дерьмом закончилось, и чтобы я снова могла просто обнять своего мужчину. Не бояться, что меня увидят, что заклюют, что будут гнобить за это. Все что происходит напоминает мне инквизицию, а я та рыжая девушка с зелеными глазами, которой просто не повезло родиться с такой внешностью.
Очевидно, что, даже не встречаясь с Милохиным и не давая новых поводов для пересудов, пресса все равно находит зацепки, чтобы обсосать эту яркую новость года для такого маленького города. Сказать, что каждая собака сутулая теперь знает о моей личной жизни — ничего не сказать. Мне даже в магазин выйти стыдно, все практически тыкают пальцем. Я сгораю от стыда, хотя стыдиться мне не за что. Просто горько и обидно, что все обернулось так. Но винить в этом тоже особо некого. Я сама допустила эту ситуацию, я люблю Данилу, и даже зная этот исход, я все равно пошла бы этим путем. Все равно.
И кстати, на мое место придет очень хорошая девочка Лена, она уже приехала в город. На мое место…Флер печали опускается на плечи.
—Соберись, тряпка. Не время раскисать, у тебя так полквартиры уже раскисло. Кто-то в этом дурдоме должен быть сухим.
Горькие мысли с двусмысленным намеком заставляют печально ухмыльнуться. Данила бы сейчас пошутил, что в его присутствии я точно не смогу быть сухой. А все остальное мелочи жизни, которые мы переживем.
Всунув наушники в уши, я продолжаю убирать, стирая даже невидимую пыль, лишь бы руки были заняты делом. Сколько проходит времени — неизвестно, я вся в работе, но, когда я все-таки решаю сделать перерыв, отключив музыку, слышу глухие стуки. Вытянув наушники из ушей, я понимаю, что это ко мне долбятся, другого слова тут точно не подобрать. А в следующий момент дверь с грохотом отскакивает, и передо мной предстает мой студент. Теперь так его называешь, да? Можно просто…мой, вот только сейчас он напоминает мне дикого зверя, исчадие ада. По спине бегут мурашки, и волосы медленно встают дыбом, стоит только глянуть на его высоко вздымающуюся грудь, взлохмаченные волосы и горящий огнем взгляд на небритом лице.
Я уже молчу о фингале под глазом, который он точно заполучил недавно, потому что оттенок именно красноватый, а не синий.
Стоим пару минут и смотрим друг на друга. А потом я понимаю, что его могли увидеть и снова заснять интересный материал, а завтра я снова буду на первых страницам желтой прессы. Наушники падают на пол, я машинально делаю шаг назад и оглядываюсь по сторонам.
И что мне делать, если так хочется просто прижаться к нему и расплакаться? Рот сам открывается и рождает что-то страшное.
—Что ты себе позволяешь, Милохин? Вон отсюда! — прижимаюсь спиной к стене и ощущаю утробный ужас, потому что он даже не собирается покидать стены моей скромной двушки. А нас уже могли увидеть…Широкая фигура делает шаг ко мне и одним махом закрывает дверь изнутри. Мышка в клетке.
Спокойно. Спокойно. Спокойно.
—Пришел поговорить, — наглая ухмылка отражается на лице парня, а я содрогаюсь вся. Я сорвусь, точно сорвусь и наплюю на все просьбы его отца минимизировать контакты. Мне до чертиков страшно сейчас оставаться с ним один на один, потому что я боюсь себя. Господи, зачем я только открыла дверь? — Зачем отказалась от нашей группы? — недовольно бурчит Данила. — Мы же с тобой поговорили!
Отказалась, потому что так надо, да и не могу больше видеть его и не сметь коснуться. И выхода другого не было у меня. Не могу я так больше, но хуже всего то, что я не могу сопротивляться, хотя должна сейчас, имея столько проблем. Не хочу! Не хочу, все вокруг протестует против этого. Почему я должна скрываться? Почему?!
Облизываю губы и прикусываю внутреннюю поверхность щеки. Гадство, просто гадство! Не сбежать от тебя и не скрыться, как ни старайся! Как будто я не самом деле могу сбежать от чувств даже на время. Сердце продолжает отбивать чечетку, когда нос выхватывает его запах. Ближе. Еще ближе. Нет, пожалуйста. Память противно подкидывает дровишек в костер моих страданий. Нет, не сейчас!
—А ты как думаешь? — сиплю, стараясь увернуться от загребущих рук, которые уже тянутся ко мне и не дают сбежать. Горечь выкуренных сигарет опускается на мои уста, впечатывая особенный след Милохина. Я все пропахла им. Насквозь. И уже давно.
Пожалуйста, просто уйди. Иначе тут будет точка невозврата. Я не смогу дальше так…
—Это меня не остановит, Юля. Я скрываться не буду, я не позволю никому…тебе причинить вред.
Слова больно режут ухо, смешиваясь с патокой наслаждения. В этом весь Милохин, всегда вперед как бронепоезд, а дальше будь что будет… Я лишусь работы, я лишусь всего, что у меня есть, а все из-за него и из-за себя самой, из-за наших чувств! Будет только больше проблем.
Хочется кричать и выть от безысходности. Приходится запрещать себе испытывать наслаждение от близости накаченного тела и включить разум.
Я обещала отцу держать дистанцию, но как ее держать, если я сама сгораю от боли?
Он подходит ближе, резко упирается грудью в меня, а я держу марку, я же обещала Милохину-старшему.
—Оставь меня в покое, Милохин! Ты нарываешься на неприятности, — царапаюсь, специально всаживая в толстую загорелую кожу свои ногти. Но больно только мне, потому что даже такая близость обжигает наслаждением. Дай мне время, Данила, ну мы же говорили с тобой…
—Никогда, — горячие губы скользят по коже, и я слышу звонок в дверь.
Слава Богу!
—Кого ждёшь?
Данила хмурится, руки прекращают гулять по телу.
—Любовника, — не задумываясь, лгу, абсолютно не осознавая дальнейшее развитие событий.
Конечно, это было несвойственное мне действие. Я никогда не раздраконивала людей, но сейчас что-то перемкнуло. Что-то внутри меня просто взяло и выплюнуло это. Злость на весь мир и на себя саму…
Голубые глаза намертво приклеиваются к моему лицу, а затем жесткий захват сильных рук оттягивает волосы, а властные губы впиваются в мои. Доминируя, подчиняя, причиняя боль. Язык грубо вторгается в рот, вынуждая меня застонать от агонии. Данила стискивает мою талию в своих руках и скользит пальцами по пояснице, оставляя отметины, помечая собой.
Глубже, грубее, сильнее. Совсем как раньше, совсем как раньше. Как всегда.
Я тону в примеси из наслаждения и безумного отчаяния, что давит мне на горло бетонной плитой безысходности.
Не могу держаться в стороне, я не могу просто отказаться от него даже на время. Учитывая, что это время неопределенное.