ГЛАВА 32
Милохин
Я хочу ее касаться, хочу ее нюхать и до потери пульса целовать, чтобы в головке, кроме меня, не было ни единой гребанной мысли. Отпускаю свою девочку нехотя, мягко целую в губы и довольно наблюдаю за тем, как пыхтя, Юля пытается застегнуть мою рубашку на своей защупанной ранее груди. Смотрится бомбезно, так что хочется облизать ее за это с ног до головы.
—Данила, так нельзя! — шипит Юля, в очередной раз пытаясь застегнуть пуговицу.
—Никто не узнает, — тихо шепчу в висок, оставляя мягкий поцелуй на влажной коже. Она пахнет сексом, то есть мною. Прекрасно.
—Я о чем тебя просила? — даже сквозь полумрак я вижу, как сверкают гневом ее глаза. И снова ее хочу. Хочу злой, хочу доброй, всякой хочу. Себе. Навсегда.
—А ты тут видишь свидетелей? Я просканировал коридор, только ты, я и кладовка. Ну парочка швабр теперь уссыкаются от зависти, так и быть.
Юля хмыкает и пытается сдержать смешок, однако выходит так себе. Люблю ее смех, хочется слушать и слушать, может поэтому я несу такую откровенную нездоровую херню в ее присутствии, напрочь забывая о том, что я вообще-то воспитанный мальчик. В теории был.
—Так нельзя, я запрещаю тебе такое вытворять в стенах университета! Это аморально.
—Согласен, но так приятно, и вообще ты во всем виновата, — заправляя все еще пульсирующий член в штаны, с упреком отвечаю своей девочке. — Потому что нельзя быть на свете красивой такой… — пою шепотом, снова крадя поцелуй, сминая мягкие и податливые губки.
—У меня следующая пара, Данила, а я выгляжу как низкосортная… — отрываясь от меня, шепчет малышка.
—Что я говорил о подобных сравнениях? — хриплю в ответ, наступая на малышку горой. Меня это уже начинает вымораживать.
Юля складывает руки на груди, и мой взгляд сам собой утекает туда. Уф! Как вообще с ней можно говорить дольше минуты, не завалив на кровать сразу же?
—Данила, это сейчас смотрится именно так. Я просила тебя не выказывать наших отношений в стенах университета. Это мой авторитет, это моя репутация и работа, у меня…кроме моего трудолюбия, нет за плечами ничего, поблажек никто делать не будет, связей тоже нет, — срывающимся голосом умоляюще говорит Юля, а я вдруг застываю. Или в ее слова был намек на что-то, или я просто тупой, и лыжи не едут.
Да и в чем проблема? Я ее связи, ее поблажки, ее выход из любой чертовой ситуации. Мои связи ее связи, и все тут. В конце концов, я не приложение к отцу, и сам стою очень много чего.
—А, то есть у меня будут поблажки в случае чего? Рапунцель, я иду танком вперед сам, без мам, пап и кредитов. Надеюсь, ясно? — сжимаю руки в кулаки и мысленно отсчитывая до пяти. Нихера, крышу начинает рвать.
Юля тяжело выдыхает, а затем опускает голову.
—Я не говорила это в связке с тобой, но ты должен понять, что моя работа далась мне тяжело, особенно с моим прошлым.
—Так расскажи мне, что такого было в твоем прошлом, чтобы я сложил два и два и не смотрелся идиотом сейчас.
Малышка замирает, а я начинаю злиться, что чего-то не знаю относительно нее, но не искать же досье, это уже нечестно выходит. Я хочу, чтобы вся информация поступала непосредственно мне от самой малышки. По венам скользит едва уловимый гнев, меня злит, что она продолжает молчать, только смотрит своими огромными глазами и дует губы.
—Ничего хорошего, да и не говорить о нем в затхлой кладовке в окружении швабр и ведер, Данила.
Накрутить себя быстро я могу совсем как баба, у меня в этом плане разгон такой же.
—Ну значит, найди время и место, чтобы рассказать мне о себе, как я нашел силы и рассказал тебе то, о чем из близкого окружения, кроме семьи, знает только Клык. Я перед тобой раскрытая книга, Юлия, и я жду такого же в ответ.
—Дай мне…время немного, и я все тебе расскажу.
Смотрю на нее и понимаю, что сделаю все, о чем она попросит. И это меня пугает до чертиков, как, впрочем, и радует одновременно.
* * *
Обещание плохи тем, что их надо исполнять, вот почему я топчусь перед зданием городского совета с острым желанием разнести здесь все в щепки. Но вместо этого, одновременно болтая с ба по телефону, я захожу внутрь.
—Красавица, ты там себя хорошо ведешь?
Бабушка хмыкает, а затем хохочет. Люблю ее прекрасное расположение духа.
—Даже если захочу себя вести плохо, тут не с кем. Все вокруг жутко красивые, но глубоко женатые, моя радость, а я хоть красотка, но не разлучница. И вообще на том свете мне дед не простит.
Я прыскаю от смеха, все еще не верю, что это моя ба на телефоне. Та, которая ни на одного мужчину и смотреть не хотела с момента, как умер дед еще пять лет назад.
—Я о другом: предписания врачей не пропускаешь? — настаиваю на своем, потому что слишком хорошо знаю свою бабушку. Ей дай волю, она в больнице годами появляться не будет, а таблетки и прочее буквально силком нужно заставлять принимать.
—Ну вот что ты начинаешь? Нормально же общались. Ты лучше расскажи мне о своей девочке, а что мы как старые дед и бабка болячки обсуждаем. Молодость куда более интересная тема для беседы.
Я улыбаюсь, мысленно предвкушая тот момент, как познакомлю Васю с ба. Никогда еще у меня не было такого острого желания это сделать, а сейчас прямо распирает от любопытства узнать ее мнение. В том, что она будет в восторге от девушки, я даже не сомневаюсь, но вот какие слова использует для ее описания — это вопрос. Вообще у нас с бабушкой доверительные отношения.
—Я могу тебе рассказать сейчас, что просто все хорошо.
—То, каким голосом ты о ней говоришь, уже вещает о многом, мой дорогой друг. Так и быть, потерплю до личной встречи, но я сразу поняла, что она особенная. Когда свадьба? Я хочу быть подружкой невесты.
—Ба. Даже теоретически ты не можешь быть ею, разве что вместо матери, — на этом голос начинает хрипеть, потому проходя по коридорам, вижу отца, гордо вышагивающего по ламинату в дорогущих туфлях, как три годовые зарплаты местного дворника.
—Дорогой, я могу быть вместо кого угодно, лишь бы ты был счастлив. Пообещай мне, — бабушка затихает, а потом словно улавливает смену моего настроения и осторожно спрашивает. — А отец? Вы общаетесь?
—Как раз сейчас…исполняю твою просьбу.
—Данила, это не моя просьба, а мое желание, чтобы два близких человека закопали топор войны и сели поговорили как взрослые люди.
—Ага. Ба, люблю тебя, делай все как говорят врачи.
И вешаю трубку, потому что дальше мне просто совесть не продолжит говорить в этом ключе вежливо, а хамить бабушке я не стану никогда, лучше язык себе вырву с корнями.
—Что? Удивлен, что я пришел? Не радуйся только, это ради бабушки, — грубо рублю “с порога”, как только отец подходит ближе. На лице гуляет самодовольная ухмылка.
—Я рад тебя видеть, сын, и я рад, что ты согласился помочь.
—Тебе никогда в жизни. А вот матушке своей “спасибо” скажи, а не только высылай чеки на лекарства. Было бы вообще прекрасно, чтобы его высочество соизволило хоть раз в неделю приезжать и проведывать.
За нашей милой беседой никто не наблюдает, отец рукой показывает на кабинет, а у самого аж скулы сводит, так и видно напряжение.
—Ты сама любезность, сын. А теперь захлопни свою варежку и делай то, о чем тебя просят с милой улыбкой на лице.
—Чтобы еще больше людей поняли, какой ты не только зашибезный мэр, но и отец, и мигом побежали за тебя голосовать? Дааа, достойная у меня работка на сегодня, — сыплю ядом направо и налево.
Атмосфера заметно сгущается. Ну-ну, никто не говорил, что будет тепло, Милохин Вячеслав Павлович. Впитывайте мои нежные словечки.
Мы заходим в кабинет, где расставлены камеры, свет и куча людей моментально разворачивается к нам для выполнения супер-важных заданий. Меня гримируют и раздают указания, где встать, где сесть. Хорошо хоть, что я пришел как положено мне, без всяких чудо рубашек и костюмов, чем знатно бешу отца, вылизанного и одетого с иголочки. Кто-то из нас должен выглядеть естественно в этом дурдоме.
Я наблюдаю за тем, как Милохин вытренированной речью методично внушает на камеру все то, чем он обычно и заливает уши всем. Ему мастерски удается манипулировать массами, так что за него и голосуют. Ну да, люди любят наступать на одни и те же грабли. После нескольких часов издевательств над моей нервной системой, когда я должен был стоять и сидеть по указке фотографов и режиссеров, очередь доходит до интервью со мной. Кто-то очень быстро меняет антураж.
—Данила, а расскажите о вашем детстве. Вам, как сыну такого знаменитого человека, было наверняка сложно, ведь сначала ваш отец был довольно успешным бизнесменом, а затем стал мэром, и времени у него точно было крайне мало.
Оооо, здесь я вам рассказать могу все, и о жутких попойках каждую пятницу, которые завершались бабами, после чего чудный мэр возвращался домой со следами помады на морде, и о всех пропущенных днях рождения, когда он срочно должен был уехать, и о скандалах, после которых мать в слезах проводила дни и ночи. А еще были редкие возможности увидеть папу, но все они завершались крайне приятными вещами: звонками с работы, и звонки эти были бесконечные, что отец у меня навсегда олицетворялся с одним огромным телефоном.
И несмотря ни на что, я его любил, ждал субботы как манны небесной, чтобы сходить с ним в зал. Любил засранца, хоть он этого никогда и не заслуживал, а редких встреч я ждал как чуда. Самым ярким воспоминанием был день рождения в тринадцать, когда отец присутствовал и даже создавал видимость любящей семьи. Ключевое — видимость.
—Вы знаете, детям всегда не достает внимания родителей. Единственный выход не кормить семью и сидеть дома, тогда, правда, возникают другие проблемы. Например, безденежье, — отец вставляет свои пять копеек, отчётливо понимая, что я на грани. Я же прочищаю горло и перевожу на него убийственный взгляд. Нет, врать не собираюсь, ты выслушаешь, в конце концов, никто не обещал, что я создам красивую картинку. Раз уж тут, то получите и распишитесь.
—Ага, в итоге вы купаетесь в бассейне из золотых слитков вперемешку со слезами, такое себе.
Журналистка перестает лыбиться, когда слышит в моем голосе недвусмысленный упрек. Все вокруг застывают на месте, а я продолжаю.
—Вообще быть отцом нужно иметь талант, не все удостаиваются такой чести даже имея детей, да, папочка? — делаю особенный акцент на последнем слове, улавливая изменения в пространстве. Мэр сейчас бешеный. Наполненный высшей степенью ярости, но окружающим не покажет это никогда, а вот я умело считываю его настрой, подкидывая дровишек в костер.
—Вы спрашиваете, какое детство было? Очень яркое, запоминающееся. Целая гора подарков, но полное отсутствие отца. Вот такое детство.
Молоденькая журналистка заправляет прядь рыжих волосы за ухо и смотрит с опаской то на отца, то на меня, а вот режиссер вовремя переводит на меня ещё одну камеру. Эксклюзив вы хотели? Да сколько угодно.
—Ваш отец дал вам билет в жизнь.
Аха, дал билет в жизнь? Ну да, он кормил меня баксами, это можно назвать билетом в жизнь? Если сравнивать с детьми из детдома, то вполне, но как по мне, лучше бы мой отец был порядочным человеком, а не порядочной сволочью без единого принципа за плечами.
—В самую радужную, красотка, в самую радужную. Примерно в черно-белых цветах, — ехидно скалюсь и встаю из-за стола, резко откидывая от себя стол. Стул сзади меня с грохотом переворачивается, и на меня начинают таращиться все присутствующие. Смотрите, мне насрать, я, бляха, на этот цирк с конями не подписывался.
—Данила! — громко звучит со стороны мэра, но я лишь цокаю языком и разворачиваюсь прочь. Понятно, что этот кадр сейчас скажет всем почистить снятое, и я не окажусь на потеху публике на всеобщем обозрении сильных мира сего.
Я разворачиваюсь и показываю отцу средний палец. Лицо батеньки синеет от злости, а затем покрывается испариной.
Мне все равно. Конечно, неприятности точно еще будут меня ждать, но я абсолютно об этом не думаю, мне надо выпустить чертов пар, но мысли в голове крутятся так замысловато, что я не могу себя собрать до кучи, осознавая лишь то, что сжимаю и разжимаю кулаки, практически не дыша. Как он может вообще тему семьи поднимать? Как у него язык повернулся сказать хоть слово по этой теме. Он не имеет права даже слова «семья» произносить, не то, что снимать видосики о своей. Его семья умерла в тот день, когда он ее предал в первый раз. Все. Баста. Он не имеет, сука, никакого морального права.
Сажусь в машину и с визгом трогаюсь с места, не превышая по итогу допустимых скоростных лимитов. Меня бесит, что я просто не могу вжать педаль в пол и почувствовать старый кайф. Не берет, сука, не берет! Меня, кроме Юли, вообще ничего больше не берет, но в таком состоянии я просто не могу к ней завалиться и потому я резко сворачиваю к знакомому спортивному клубу «Лекс», единственное место, которое когда-то давало возможность сублимировать.
Заваливаюсь внутрь, выхватывая первые попавшиеся перчатки. Мне никто и слова не скажет, я вижу знакомую фигуру у ринга. Он же, видя мое состояние, только печально качает головой, указывая на свободный ринг, и сам идет туда. Я скидываю с себя куртку, и прямо без бинтов натягиваю на руки перчатки.
Дыхание в жопе, стойка тоже, выйдя на ринг, я вижу перед собой тучную фигуру, но в лице крестного могу видеть лишь отца, а потому иду на таран. Один удар, второй, третий.
Дыхание спирает, легкие натягиваются тяжелым воздухом, а в голове пульсирует одна лишь мысль. Он ее убил. Просто взял и убил. Своими чертовыми руками.
Почему он живет, а она нет?
Словно читая мои мысли, крестный злобно гремит мне в ухо.
—Тебе так не полегчает, Данила, пойми ты это, не полегчает! — Ваха перехватывает меня со спины и укладывает на пол, но я не сопротивляюсь, лишь пялюсь в одну точку, оседая на ринге.
—Мне вообще никогда не полегчает, — сбившимся голосом отвечаю крестному, вырываясь из захвата.
—Если ты включишь мозг и выключишь эмоции, то полегчает. Все это надо проживать, а не прятать в дальний ящик, — мужчина подходит ко мне ближе, снимает перчатки и указательным пальцем тычет в лоб. — Ты умный пацан, Данила, не позволяй ситуации выходить из-под контроля, однажды ты уже потерял себя и чуть не загубил свою жизнь. Кому станет легче, если все закончится плохо?
—Я должен был что-то сделать, — сиплю в ответ и смотрю в глаза человека, который однажды тоже потерял все в своей жизни и понимаю, что я слабак, раз до сих пор меня так колбасит. Но как может не трогать такое? Кем надо быть?
Ваха хмурится, а затем переводит нечитаемый взгляд в стену.
—Не думай, что ты единственный, кто потерял все. И если в твоем случае это была случайность, то в моем вполне себе реальная закономерность моих действий и последствий от этих действий. Не вини сейчас никого, просто проживи эту ситуацию и отпусти. Он тоже тут не виноват и может быть, он здесь самый большой пострадавший из всех.
—Что ты, блядь, несешь сейчас?
Ваха замолкает и разбинтовывает руки, хмурясь, как будто сказал лишнего. Но я слишком часто слышу начало чего-то, о чем далеко не в курсах. И меня от этого начинает накрывать.
—Ничего. Поговори с ним сам.
—С кем с ним?
—С отцом, Данила, об этом он должен рассказать тебе сам. И мне кажется, ты уже достаточно взрослый для этой правды, по крайней мере так ты посмотрел бы на ситуацию под другим углом.
Что тут, черт возьми, происходит?!