Норико Учиха
Норико родилась в полноценной, по всем внешним признакам благополучной семье, принадлежавшей к именитому клану Учиха. Её отец — шиноби, который сбежал из Конохи, как только появилась возможность, устав от политики, интриг и косых взглядов, что всегда сопровождали их клан в деревне. Он был человеком огня во всех смыслах: громким, резким, вспыльчивым, но справедливым — по крайней мере, в собственном понимании справедливости. Мать же была совершенно другим существом — черезчур аморфная, спокойная до неестественности женщина, которую отец мог бы унести в отдалённую деревню на плече, и она не издала бы ни малейшего звука или знака сопротивления. Когда Норико вспоминала мать, первыми всплывали стеклянные глаза, тихий, безучастный голос и практически полное отсутствие мимики. Она не знала, почему мама была такой, но ей хотелось это исправить с самого её первого крика после шлепка по мягкому месту, с первого болезненного сжатия её крошечного пальца вокруг материнского. Но у неё никогда это не получалось.
Как только Норико начала познавать окружающий мир, мама стала ей нравиться — по одной простой и совершенно эгоистичной детской причине: она совсем ничего не запрещала. Вообще. Если бы девочка сделала худшую пакость на свете — разбила бы драгоценную вазу, подожгла бы шторы, убежала бы ночью в лес, — мама бы просто кивнула. Тем же пустым, отсутствующим кивком, каким встречала всё в своей жизни. И это раздражало. Сначала казалось свободой, а потом обернулось чем-то холодным и колючим — будто матери было всё равно, жива она или нет, здесь она или ушла навсегда. Норико не понимала, почему это происходит, и спустя время она уже не хотела бы это знать. Некоторые двери лучше не открывать.
Отец был совершенно другим человеком, и как эти два создания вообще создали семью, оставалось загадкой, над которой девочка билась всё детство. Папа уже с двух лет начал тренировать её. Всё началось с чакры и мелкой моторики — он вкладывал в её крошечные ладошки листья и заставлял удерживать их на лбу, на кончиках пальцев, на коленях, пока она не научилась контролировать поток энергии, текущий по телу. Затем последовали ката, растяжка, первые кунаи — деревянные, но уже опасные, — а к четырём годам это перешло в полноценные тренировки, занимавшие целый день от рассвета до заката. Отец не знал пощады, но и не был жесток — просто готовил её к миру, который, как он знал, не будет к ней добр.
Когда Норико лежала на траве, раскинув руки и ноги, пытаясь отдышаться после очередного изматывающего спарринга, и смотрела в бескрайнее синее небо, она жалела только об одном: что отец накопил достаточно денег за миссии, чтобы бросить службу и тратить всё свободное время на неё. Если бы он был беднее, ей, может быть, доставалось бы меньше. Но в глубине души она знала — он делает это из любви. Из желания защитить. Из страха потерять её так же, как он потерял всё, что оставил в Конохе.
Они жили в небольшой деревушке далеко от больших дорог и ещё дальше от большой политики. Деревня была тихой, уютной, затерянной среди густых лесов страны Огня — десятка три домов, маленький храм, общинный колодец и бескрайние поля, уходящие к самому горизонту. Норико знала здесь каждое дерево, каждый ручей, каждую тропинку. Местные дети её недолюбливали — дочь угрюмого затворника и странной, безмолвной женщины, — но ей было всё равно. У неё были книги, которые привозил отец из редких вылазок в большие города, были тренировки, отнимавшие все силы, и был лес, в котором она могла бродить часами, придумывая себе приключения. Иногда, лёжа в высокой траве на холме за деревней, она воображала себя великой куноичи, которая спасёт мир, и эти фантазии были её тайным убежищем.
А потом случился тот день.
Ей было шесть. Обычный, ничем не примечательный летний вечер — солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оранжево-розовые тона, пахло скошенной травой и дымом от костров, на которых соседи готовили ужин. Норико сидела на крыльце и читала книжку — что-то про приключения, кажется, — когда услышала первый крик.
Кричали не так, как кричат, когда кто-то порезал палец или увидел змею. Это был крик ужаса — долгий, пронзительный, леденящий кровь. А за ним последовали другие. И топот ног. И звон металла.
Отец выскочил из дома раньше, чем Норико успела понять, что происходит. Его лицо — она запомнила это навсегда — было таким, каким она его никогда не видела. Страх. Настоящий, животный страх в глазах человека, который, как ей казалось, не боялся ничего.
— В погреб. Быстро. Не выходи, что бы ни случилось. Сиди тихо, Норико, слышишь меня? Тихо, как мышь.
Он схватил её за плечо так сильно, что остался синяк, и буквально затолкал в погреб за домом — тёмную, сырую яму, пропахшую плесенью и старыми овощами. Крышка захлопнулась, отрезая последние лучи закатного солнца, и наступила темнота.
Она слышала всё.
Шаги — быстрые, тяжёлые, чужие. Голоса — грубые, резкие, незнакомые. Крики отца — яростные, полные боевого азарта, как на тренировках, но другие, надрывные, отчаянные. Звуки техник — свист огня, грохот, треск дерева. А потом тихий, почти мирный голос матери, сказавший что-то, что Норико не разобрала. И тишина.
Самая страшная тишина в её жизни.
Она не знала, сколько просидела в погребе. Час? Два? Вечность? Когда звуки стихли окончательно, она набралась смелости и приоткрыла крышку — самую малость, на пару сантиметров, чтобы выглянуть в щёлочку.
Деревня горела.
Огонь пожирал дома один за другим, перекидываясь с крыши на крышу с жадностью голодного зверя. Языки пламени лизали вечернее небо, окрашивая его в багровые тона, и в их свете Норико увидела тела. Они лежали повсюду — соседи, которых она знала с рождения, их дети, старики. Она не помнила, как выбралась из погреба и как шла через горящую деревню, спотыкаясь о то, о чём не хотелось вспоминать. Не помнила, как нашла их.
Отец лежал у порога их дома, раскинув руки крестом, будто даже мёртвый пытался защитить вход. Его глаза были открыты, и в них застыло то же выражение ярости, с которым он шёл в бой. Рядом лежали трое — трое вражеских шиноби, которых он забрал с собой. А мать сидела, прислонившись спиной к стене веранды, и выглядела так же, как всегда — спокойная, отстранённая, почти умиротворённая. Только в груди у неё зияла глубокая рана, а стеклянные глаза теперь смотрели не в пустоту, а на дочь. И впервые в жизни Норико показалось, что в этих глазах что-то было — сожаление? Любовь? Прощание? Она так и не узнала.
Норико стояла между мёртвыми родителями, маленькая шестилетняя девочка в пропитанной дымом и кровью одежде, и не могла заплакать. Она просто смотрела на огонь, пожирающий её дом, её детство, её жизнь, и чувствовала, как внутри что-то ломается — окончательно, бесповоротно, навсегда. А потом в её глазах впервые пробудился шаринган. Не от гнева и не от желания отомстить — от горя, такого огромного и всепоглощающего, что её собственное тело не могло его вместить.
Томоэ закружились в алых радужках, и она запомнила всё.
Каждую деталь. Каждое лицо врага, которое успела увидеть. Каждый удар, который слышала. Каждый запах — горящей плоти, свежей крови, дыма и смерти. Шаринган впитал в себя этот ад, запечатлев его в памяти навсегда — и это было единственным, что она унесла с собой с пепелища.
А потом чьи-то грубые руки схватили её сзади и оторвали от земли.
Она не успела закричать — рот зажали грязной, провонявшей табаком и железом ладонью. Перед глазами всё завертелось, и мир превратился в мешанину из огня, теней и ужаса. Её тащили куда-то, она слышала хриплые голоса, смех, обрывки фраз. Смысл доходил с трудом, но интонации были ясны без слов — хищный азарт, довольство, предвкушение.
— Глянь, девчонка-то клановая. Глаза красные, как у тех, из Конохи.
— Живой товар. Мелкая совсем, лет шесть, не больше. За такую на рынке в Скрытой Траве отвалят гору рё.
— Не ссы, малявка. Будешь хорошо себя вести — продадим в хороший дом, в наложницы. Может, даже выживешь.
Норико дёргалась, кусалась, царапалась, но силы были неравны. Её связали — просто и жестоко, стянув запястья до хруста суставов грубой верёвкой, которая сразу же натёрла кожу до крови, — и бросили в крытую телегу, пропахшую навозом и застарелым страхом. Там уже сидели ещё двое детей из её деревни — мальчик лет восьми и совсем крошечная девочка, которая тихо плакала и звала маму. Норико не запомнила их имён. Она вообще мало что запомнила из тех дней, потому что сознание, не справляясь с происходящим, милосердно отключалось, погружая её в мутное, лихорадочное забытьё.
Дорога была долгой. Их везли куда-то на юг, в сторону границы со Страной Травы, где располагался один из крупнейших подпольных рынков — место, где продавали всё: оружие, секреты, техники, людей. Особенно ценились дети из знаменитых кланов, с кеккей генкай. Их разбирали как горячие пирожки — для экспериментов, для разведения, для продажи в дома удовольствий. Шаринган был одним из самых желанных трофеев. Норико слышала, как похитители спорили, кому достанется большая доля, и в эти моменты ей хотелось умереть.
Их держали в грязном подвале какого-то постоялого двора на отшибе — вместе с ещё десятком пленников разного возраста. Кормили объедками раз в день, воду давали редко, и вскоре губы Норико покрылись болезненными трещинами, а голова постоянно кружилась от обезвоживания. Ночью было холодно, и она жалáсь к другим детям — тем, кого ещё не продали, — пытаясь согреться. Кто-то из взрослых пленников умер прямо там, в подвале, и тело лежало несколько дней, пока не начало смердить так, что охранники наконец соизволили его вытащить. К тому моменту Норико уже почти привыкла к запаху смерти. Почти.
Её шаринган, к счастью, погас — детское тело исчерпало резерв чакры, и глаза стали обычными, тёмными. Это спасло ей жизнь: узнай похитители, что додзюцу уже пробудилось, они могли бы попытаться извлечь его немедленно, не дожидаясь покупателя. В мире шиноби глаза Учиха были товаром, который не портился при правильном хранении, а живого носителя можно было заменить — всегда найдутся желающие продать ребёнка в обмен на собственное спасение.
Но кто-то из выживших жителей деревни всё-таки добрался до Конохи и сообщил о нападении. Информация потекла по цепочке осведомителей, обрастая подробностями. И через три недели после резни до главы клана Учиха — Фугаку — дошло донесение: на рынке в Стране Травы выставлена на продажу девочка из их клана с пробудившимся шаринганом. Торги назначены через четыре дня.
Фугаку не колебался ни минуты. Дело было не в жалости — клан не мог позволить, чтобы их додзюцу болталось на чёрном рынке как дешёвый сувенир. Честь клана, безопасность, контроль. Если бы кто-то узнал, что Учиха не защитили свою кровь — это был бы позор, который смывается только десятилетиями. Он собрал отряд из пяти лучших джонинов клана и выдвинулся лично. Медлить было нельзя.
Они нашли тот постоялый двор на закате. Бой вышел коротким и кровавым — торговцы людьми не ожидали, что за одной мелкой девчонкой явится сам глава клана Учиха с элитным отрядом, и сопротивление быстро захлебнулось в крови. Фугаку лично спустился в подвал.
Норико запомнила его силуэт в проёме двери — высокий, широкоплечий, подсвеченный сзади оранжевым светом факелов. От него пахло кровью и дымом, но этот запах был почти родным, почти успокаивающим после недель грязи и унижения. Он оглядел детей — тех, кто ещё оставался жив, — и его взгляд остановился на ней. Маленькая, чумазая, с чёрными волосами и пустыми, как у старухи, глазами.
— Учиха Норико? — спросил он. Голос был низким и спокойным, без лишних эмоций.
Она попыталась ответить, но из пересохшего горла вырвался только хрип. И она просто кивнула.
Фугаку освободил её сам — перерезал верёвки кунаем, аккуратно, стараясь не задеть и без того израненные запястья, — и поднял на руки. Она была лёгкой, как пёрышко, и от неё пахло так, что у видавшего виды шиноби на мгновение дёрнулся кадык. Но он не поморщился, не отвернулся. Просто вынес её из этого ада и укутал в свой плащ, пропахший табаком и металлом — совсем как та ладонь, что зажимала ей рот месяц назад, но этот запах был другим. Он обещал защиту.
Обратный путь в Коноху занял несколько дней, и Фугаку — к собственному удивлению — провёл большую их часть рядом с этой странной, молчаливой девочкой. Она не разговаривала первые сутки — просто смотрела на него огромными тёмными глазищами, в которых застыло что-то, чего он не видел даже у бывалых воинов. А потом, когда они остановились на привал у небольшого ручья, она вдруг спросила тихо-тихо:
— А моих маму и папу похоронили?
Фугаку не знал ответа. Но соврать не смог.
— Нет. Деревня сгорела дотла. Там нечего хоронить.
Она кивнула — всё тем же пустым, отсутствующим кивком, который унаследовала от матери, — и замолчала снова. Тогда он, возможно, впервые в жизни растерялся. У него был сын — Итачи, гений, гордость клана, мальчик с железной волей и разумом взрослого, — но с сыном было просто. Итачи понимал слова, приказы, логику. А тут сидела шестилетняя девчонка, которая только что потеряла всё, и молчала так, что у Фугаку — сурового, закалённого в боях главы клана — сжималось что-то в груди.
Он начал говорить с ней. Сначала просто чтобы заполнить тишину, чтобы отвлечь её от того, что творилось у неё в голове. Рассказывал про Коноху, про Хокаге, про то, как устроен клан. Про своего сына Итачи, которому было примерно столько же, сколько ей. Про тренировки, про академию, про волю огня — хотя последнее выходило у него неубедительно даже для самого себя. Норико молчала, но слушала — он видел это по её глазам, которые постепенно, день за днём, теряли свою страшную пустоту и наполнялись чем-то похожим на интерес.
На третий день она спросила:
— А мой папа был плохим? Раз он ушёл из клана?
Фугаку долго молчал, глядя на огонь. Потом ответил:
— Твой отец был одним из лучших шиноби своего поколения. Но он разочаровался в деревне, в клане, во всей этой системе. Я не могу его винить. Иногда уйти — единственный способ сохранить себя.
— Он меня тренировал. Каждый день. Говорил, что мир жесток, и я должна быть готова.
— Он был прав, — Фугаку повернулся к ней. — Мир жесток. Но у тебя теперь есть клан, который тебя защитит. Ты Учиха, а Учиха своих не бросают.
Это было не совсем правдой — клан бросал, предавал, интриговал, как и любая другая семья, состоящая из людей, — но в тот момент Фугаку сам верил в свои слова.
В Коноху они прибыли поздней ночью. Норико смотрела на огромные ворота, на огни, на улицы, которые никогда не видела, но которые отныне должны были стать её домом. Её должны были определить в приют при академии — стандартная процедура для сирот, — но она, вцепившись побелевшими пальцами в рукав Фугаку, вдруг заговорила. Сбивчиво, отчаянно, сбиваясь с дыхания:
— Пожалуйста... Не отправляйте меня туда. Я не хочу в приют. Я хочу остаться в клане. Я буду тренироваться, я буду сильной, я не буду обузой, я всё что угодно буду делать, только не туда...
Фугаку смотрел на неё сверху вниз и видел не просто сироту. Он видел ребёнка с пробудившимся шаринганом, с характером, закалённым адом, с волей, которая не сломалась даже после всего пережитого. Такие дети были нужны клану. Такие дети становились лучшими шиноби.
Он оформил частичную опеку — по сути, номинальную. На бумагах Норико Учиха значилась под его попечительством, что давало ей право жить не в приюте, а в доме родителей в квартале клана, который до сих пор пустовал. На деле же Фугаку появлялся в её жизни редко — он был главой клана, отцом, мужем, воином, и времени на ещё одного ребёнка у него не было. Но он сделал достаточно. Он дал ей свободу, крышу над головой и молчаливое обещание: пока ты часть клана, ты не одна.
Норико попала в дом своих родителей — тот самый, из которого её отец сбежал много лет назад. Дом был пыльным, пустым, пах запустением и старыми вещами, но он был её. Первое время она бродила по комнатам, трогала вещи, которые когда-то принадлежали её отцу в молодости, и пыталась представить, каким он был до того, как встретил маму, до того, как сбежал, до того, как погиб. Это было странное, щемящее чувство — жить в доме человека, которого ты знала, но который здесь был совсем другим.
А потом была академия, Шисуи, первая миссия, война. Жизнь покатилась дальше, но тот месяц в подвале, запах грязной соломы и немытых тел, хриплый смех торговцев и вкус запёкшейся крови на разбитых губах — это никуда не ушло. Оно просто затаилось, спряталось под слоем новых воспоминаний, чтобы в самый неожиданный момент напомнить о себе — запахом, звуком, сном.
Теперь, лёжа на госпитальной койке с перевязанной ногой и слушая, как ирьёнины за стенкой палатки обсуждают списки погибших, Норико думала о том, что война, забравшая у неё родителей, никуда не ушла. Она просто на время спряталась, а теперь вернулась — чтобы забрать и всё остальное. Шисуи пропал где-то у границы Страны Воды, и от него не было вестей уже вторую неделю. Тетсуя лежал в земле на восточном форпосте. Исао был где-то в соседней палате с пробитым лёгким и молчал, как всегда. А она сама лежала здесь — живая, но с каждым днём всё менее уверенная в том, что это можно назвать жизнью.
Норико закрыла глаза и попыталась представить лицо Шисуи — его улыбку, его дурацкую манеру заявляться через окно, его тихий голос, говорящий «я обещаю сделать всё, чтобы ты больше никогда не увидела войну». Она держалась за это воспоминание, как за спасательный круг в бушующем море. Потому что пока она помнила — он был жив. Хотя бы в ней.
2735 слов