30 Глава
Небольшое предупреждение: данная глава описана от лица Лизы, сестры Матвея.
- Мне это не нравится. Мне это не нравится. Мне это... - я резко торможу после десяти минут расхаживаний по комнате туда-сюда и причитаний под нос. Из колонок играет «Вектор А»: «Я много думал о нас и писал о любви, но что такое любовь?» - мучает меня отчаянный голос. Что такое любовь? - Любовь... - повторяю вслух. - Точно! - в голове всплывает пост из одного популярного телеграмм канала, где рассказывают о различных психологических техниках. Я открываю и нахожу нужный пост.
«Чтобы дать себе ответ на вопрос, который прячется где-то на подсознанке, нужно записать первые 16 слов, которые приходят в голову. Очень важно не думать. «Первое, что приходит в голову.»
- Первое, значит, - я беру в руки ручку и начинаю перекатывать её пальцами. - А дальше? Что мне эти 16 слов дадут? - спрашиваю, словно текст сейчас начнёт проигрывать из динамиков айфона.
«Далее берёте первые два слова и объединяете их в одно, описывающее и первое, и второе. Следом тоже самое делаете с 3-м и 4-м словом и так все объединяете в пары. Получаете 8 слов. Объединяете первые два и далее по известной схеме. Делаете это до тех пор, пока не остаётся одно слово. Оно - и есть ответ на ваш вопрос.»
- Ага... - брови слегка нахмуриваются. - Надо начать. На деле, уверена, окажется проще некуда. - я вырываю лист из лежащей всегда на столе тетрадке по географии. Номерую цифры от 1 до 16. - Вопрос... - трек сменяется на «Снова» того же Вектора А. - Значит, вопрос: «Что я чувствую к Лёше». Боже мой! - видя эту фразу из пяти несчастных слов, я провожу ладонью по волосам, вытаскивая передние пряди из-за ушей. Шоколадные пряди с отросшей чёлкой падают на щёки, скрывая румянец. Это и бесит, и пугает, и интригует одновременно. Мне стыдно, словно я не имею права чувствовать. Не к другому мужчине, когда у меня есть парень. Мужчина, парень... Я задумываюсь о том, каким бы хотела видеть своего будущего мужа. Хотела бы я такого рядом как Матвей. Инициативный, уверенный, упорный, щедрый, заботливый, весь для своей малышки. Я улыбаюсь. Хотелось бы и мне быть чьей-то малышкой. Тима определённо старше, целых 5 лет! Но я не чувствую этой разницы. Мы на равных. А «в счастливых отношениях девушка и её мужчина никогда не будут наравне». Эту фразу я как-то увидела в тиктоке, который мне скинула Мия. Она спросила моего мнения. Я тут же нахохлилась, прочитав это, меня взбесило. Что за сексизм?? Но прежде чем написать ей, задумалась. Наравне ли Мия и Матвей? Нет. Матвей определённо главный в их отношениях, но он снимает свою корону и, встав на колено, преподносит её своей принцессе. Мнимое ощущение власти, но она счастлива. Её слышат, её ценят, её защищают, а не всучивают ей меч со словами: прикрывай меня, мы же равны. Нет, Мия бы определённо взяла меч и не раздумывая сиганула в бой. Даже если бы меча у неё не было. Но он не требует этого. Не просит. Они НЕ наравне.
Итак, что я чувствую к Лёше? Или «мои чувства к Лёше».
На бумаге одно за другим скользят слова.
Тяга
Предвкушение
Страсть
Хочу обнимать его
Нежность
Заставляет улыбаться
Хочу слушать его
Его запах...
Страх (что не примет)
Возбуждение
Смущение
Неуверенность
Ревность
Не могу выкинуть его из головы
Хочу болтать ему о всякой ерунде
Мне необходимы его поцелуи
Кажется, я увлеклась. Хочу уже зачеркнуть последние две строчки, как рука с ручкой замирает над листом. Ну нет. Так не пойдёт. Я взяла это из головы, а значит в этом и кроется ответ. Иначе я никак не получу верное подстверждение своим догадкам. Смысл копать в голове, если я буду исключать всё «неугодное» или «неправильное»? Это мои мысли, и я имею на них чувство.
Кивнув мыслям, начинаю объединять:
Ожидание
Тактильный голод
Умиляюсь от него
Физическое принятие (вы тоже не знаете что это?)
Платоническая любовь
Невинность (да, первое, что в голову пришло)
Одержимость (чёрт, что-то я всё-таки переняла от брата)
Желание близости
Уф. Я откидываюсь на спинку стула, просидев над восьмью словами дольше, чем над шестнадцатью. Объединять та ещё мука. В паблике писали не думать долго, писать самое первое, но все возникающие слова какие-то неподходящие. Да и не все чувства всегда словами опишешь. Запрокинув голову вверх, обращаю внимание на играющий саундтрек. Поворачиваю голову к колонке: «Take it from me». Самое то для вдохновения. Я возвращаюсь в позу пыхтения над листочком. Рисую следующие 4 цифры. Именно рисую, потому что репетиторы то и дело твердят:
- Елизавета, красивый почерк - залог того, что экзамен вы сдадите на отлично. У вас полно знаний и смекалка хорошо работает. Но если вы будете писать также. - они обычно тыкают ручкой в написанный мною текст. - Проверяющий вас не поймёт и поставит ноль баллов. С тех пор я вырисовываю и буква и цифры, мельком вспоминая прописи с первого класса. Папа даже предлагал купить мне их, но я посмеялась и сказала, что это слишком. Совру. Если скажу, что не думала об этом около минуты. Я всерьёз раздумывала, а не поучиться ли мне писать.
Смахнув мысли об учёбе, дёрнув головой, сосредотачиваюсь на написанном. Ожидание и тактильный голод. Что тут общего?
- Хочу обниматься, что тут общего?! - рычу, укладывая щёку на кулачок.
- С этим я могу помочь. - слышу я папин голос над собой и подскакиваю.
- Папа! Я же просила не вламываться! - я быстро складываю лист и убираю в угол на столе.
- Я стучал. - с деловитым тоном заявляет мне и усаживается напротив меня на кровать. - Что писала там? Поделись с папкой, давно не общались.
Я удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и тут же таю. Это мой папа. И он соскучился. Выдыхаю, ссутуливаясь.
- Проверяла один психологический приём, когда не можешь дать себе ответ на вопрос, но при этом чётко осознаёшь, что он прячется где-то внутри.
- Внутри чего? Учебника какого? - отец расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Теперь я вижу как часто вздымается его грудь.
- Ты что, бегал?
- Да нет, по лестнице давно нашей не поднимался.
- Давно ли такая одышка от лестницы? - я выпрямляюсь на стуле. - Пап, всё нормально?
- Хорошо, Лизок, не волнуйся за старика.
- Далеко тебе до старика. - я поднимаюсь со стула. - Но вот давление мы тебе померим. - покидаю комнату и возвращаюсь через минуту с тонометром. Папа что-то совсем плохо выглядит. Я расстёгиваю пуговицу на его рубашке и закатываю рукав. Протягиваю его руку в ткань и фиксирую не сильно плотно. Нажимаю кнопку на электрическом прибором и слежу за цифрами.
- Лизонька. - папа отвлекает меня, поглаживая по голове. - Шла бы на медика, а? Как мама твоя была. Людей любила, её любили. Глаза у тебя её. Не цвет, згнаешь, а... - он щёлкает пальцем свободной руки, пытаясь подобрать нужное слово.
- Взгляд? - я возвращаюсь к экрану и мотаю головой. Не нравится они мне.
- Да, он самый. - отец щёлкает пальцем. - Взгляд такой же. Мягкий, добрый, располагающий.
- Я дома хочу проектировать, жилые комплексы, площадки... - я снимаю прибор с его руки. - Другую давай. - отец послушно поворачивается и протягивает другую руку.
- Да я ж не отговариваю. Поступай куда хочешь. Просто в моих глазах ты всегда будешь доброй маленькой медсестричкой. Как на том снимке полароида, где ты в больничном взрослом халате, а на голове у тебя шапочка, наезжающая на лоб и закрывающая правый глаз. Волосы растрёпаны: светленькие ещё, не упели потемнеть. Матвей тебя тогда сфотографировал. Молодец, он поучаствовал в твоём воспитании поболее меня. Горжусь вами, вы у меня молодцы такие. - отец улыбается, но в голосе слышна горечь. «Поучаствовал поболее моего» - да. И это самая гнусная часть жизни отца. Для всех троих.
Я шмыгаю носом под шум сжимающей руку отца ткани.
- 110/40. Папа! Да у тебя же пониженное! - я недовольно цокаю. - Я за таблетками.
- Постой. - прежде, чем я успеваю встать, папа кладёт свою тёплую и шершавую ладонь поверх моей с длинными изящными пальцами и свежим прозрачным блеском ногтей. - Пообещай не стать такой, как я.
- Чего? - ступор. Я в самом очевидном шоке застываю в кровати. - Какой «такой», папа?
- Слабой.
Я перехватываю руку отца и сжимаю её двумя своими холодными.
- Ты сильный, папа. - и поднимаюсь прежде, чем первая слеза успевает скатиться по щеке.
Следующие десять минут как в тумане: я дрожащими руками перебираю разноцветные коробочки, половина из которых в крайне непрезентабельном виде, пытаясь найти несчастную пластинку с необходимыми для стабилизации папиного давления таблетками.
Кроме дрожи в руках у меня ещё начинает кружиться голова и учащаться дыхание, слёзы теперь градом струятся по щекам. Первые признаки панической атаки. Я хорошо осведомлена как действовать в подобных ситуациях, и первым делом убираю от себя подальше пакет с упаковками, включающую кран. Тёплая вода - такой мощный контраст по сравнению с температурой моих рук - начинает приводить в чувства. Я закрываю глаза, фокусируясь на шуме воды, мокроте рук, дыхании: делаю глубокий вдох на 7 счётов, задерживаю на 5 и выдыхаю на 8. Выключаю воду. Я довольно быстро справилась. Вытерев руки и вернув пакет в руки, сразу натыкаюсь на нужную пачку. Не знаю, совпадение ли, но из-за накатившей паники я могла просто не заметить её.
Подняв глаза на зеркало, отмечаю сохранность туши на ресницах. В Летуаль возвращать не буду.*
* - отсылка на строчку из песни «Каспийский груз»:
«Сказали водостойкая - врут.
Отнести в Летуаль, пусть вернут»
Проморгавшись, я убираю пакет с лекарствами обратно в аптечку над раковиной и почти бегом добираюсь до спальни. Отец поднимает на меня глаза провинившегося пса, и я тут же улыбаюсь, ободряя его:
- Как чувствует себя самый лучший отец на свете? - он горько усмехается, явно не согласный с моей репликой, но не комментирует её.
- Лучше всех, когда у него самая лучшая на свете дочь. - папа послушно принимает таблетку их моих рук. Я подаю ему бутылку с водой, обычно стоящую по левую сторону от моей кровати, и подаю ему. Он запивает таблетку, и плечи его едва заметно опускаются, словно подначивая эффекту «Плацебо»: таблетка ещё не подействовала, а ему уже стало легче. Надеюсь, что стало. Потому что его этот выкидон с обещанием не быть не просто слабой, а именно таким как он. Такой пафосный заход, словно он прощался. Стыдно признавать, но меня это злит. Глупо обижаться на него, но разве нет у меня этого права? Матвей бы точно сказал, что есть. Ему я и звоню, когда отец выходит из комнаты, решив подремать.
- Алло, малышка? - хриплые нотки возвращают меня в вечера, когда мы ближе к ночи выбирались с ним на крыльцо нашего дома, и он делал дистанцию в пару метров, чтобы покурить, а я просто безумолку несла всё, что на языке рождалась, ещё не успев толком это обдумать. Он слушал, всё слушал. И никогда не осуждал. Конечно если дело не касалось разговоров о представителях противоположного пола. Он бесился, ведь его Лизок могла понаделать глупостей, доверившись не тому. И за это ему спасибо. Но иногда некоторые уроки в жизни необходимы нам, чтобы двигаться дальше. Условием прогресса являются противоречия, одно из которых появляется между новыми потребностями и незнанием как их удовлетворить. И вот Лёша моя новая потребность. Но что делать со старой..? С Тимой. Он же живой человек, а не скуренная сигарета, которую запросто можно выкурить и кинуть в землю. Это оставит за собой слишком много пепла, слишком.
- Алло. - не знаю как на деле звучит мой голос, но мне кажется, что сипло и немного грустно.
- Ты как себя чувствуешь? - вместе с его вопросом я слышу шуршание документов. Скорее всего он на работе, но меня это не особо волнует.
- Нормаально. - я растягиваю такое незначительное слово, усаживаясь на свой любимый геймерский стул. Геймерский - одно только название, потому что я на нём ни во что не играю, но люблю покататься. Вот и сейчас я на колёсиках кручусь влево-вправо, уперевшись стопой в стол.
- А если говорить русскими словами?
- Давно ли ты такой патриот?
- Лучше спроси, давно ли я так одержим заботой о своей младшей сестрёнке.
- Хорошо. - я улыбаюсь. - И давно ли?
- С самого твоего рождения.
- Матвей, у меня вопрос. - я резко выпрямляюсь, решив спросить о том. Что меня гложет и не отпускает.
- Сколько? - он определённо улыбнулся. Неужели я такая корыстная?
- Да я не о том. Как ты считаешь... - я делаю небольшую паузу, настраивая его на то, что следом произнесу. - Наш отец слабый?
На том конце повисает молчание. Я перестаю слушать шелест бумаги. Матвей прочищает горло.
- Мне нужно знать причину, по которой ты спрашиваешь? Лиз, всё нормально у вас? Он сорвался? - его голос из нейтрально-приятного становится горьковато-волнительным. Разговор перерастает в напряжённый допрос, но я пытаюсь его упокоить одним только:
- Нет. Всё порядок. У него только давление пониженное. Я сама измеряла ему его. Дала таблетку и отправила спать.
- Лизочек, мне жаль, что тебе приходится заботиться о нём, а не наоборот. Может мне стоит вмешаться? Я позвоню в клинику, переедешь к нам с Мией. - конечно он грезит об этом. Так я всегда буду под его контролем и присмотром. - я поёживаюсь от представления о том, как каждый мой шаг сопровождается его опекой. Ну нет. Скривив губы, я стараюсь не выдавать голосом своего нежелания делить с ним не только территорию, но и все мои дела:
- Это одноразовая патовая ситуация. Больше такого не случится.
- Гарантии этого нет.
- Ты сам мне однажды сказал, что её дадут только в магазине, и вообще-то ты не ответил на мой вопрос.
Тишина в этот раз сопровождается его вздохом.
- Да. Я считаю нашего отца слабым. И знаю, что ты с этим можешь не согласиться. Я ни в коем случае не хочу повлиять на твой отношение к отцу, испортив его образ в твоих глазах.Это исключительно моя точка зрения.
- Я понимаю. - теперь вздыхаю я. - И спасибо за честный ответ.
- Ты поэтому мне позвонила? Узнать моё мнение?
- Вообще-то, нет.
- Я же спрашивал сколько, почему сразу не сказала? - снова перебивает меня.
- Да ты когда-нибудь меня вообще дослушаешь?! - мой тон приобретает высокие нотки, что я ненавижу, но не могу контролировать, потому что его это смешит. Всегда смешит. Готова поклясться, что в этот момент он представляет меня мелкой, с двумя светлыми хвостиками разной высоты с разноцветными резинками, вперевшей руки в бока и выражающей крайнюю степень детского девчачьего негодования. - Я хотела просто услышать твой голос. Мне не хватает наших посиделок.
- И мне. - в его голосе тёплая грусть. - Хочешь мы приедем на выходные с Мией? Я обещаю сбежать с тобой во время ужина и покурить, пока ты будешь ругаться на препода по географии, который слишком хорошо выполняет свою работу.
- Матвей, ты серьёзно? - я почти подпрыгиваю на стуле. Мне не верится ушам. Ладошка потеет, из-за чего телефон в руках скользит. Я вытираю её о шорты, переложив телефон в другую руку. Может в том ухе поломка, и я слышу только то, что хочу?
- Да, почему бы и нет.
- В какой день вас ждать?
- Напиши или позвони Мие. Узнай, в какой день она более свободна.
- Разве её расписание составляешь не ты? - я ухмыляюсь, зная, как он одержим заботой. Чересчур хорошо зная. - Всю мою начальную школу и часть средней ты занимался этим пуще, чем своей университетской домашкой.
- Поверь, я пытался. - я представила как он зажмурился, сжимая переносицу.
- Ты сейчас трёшь переносицу?
- Да.
Я заливисто смеюсь. Как же я хорошо его знаю. Хорошо нашлась девушка, которая его хоть чуть-чуть приструнила. Я крайне поражаюсь способностям этой милой блондинки с зелёными глазами.
- Я напишу ей. Буду ждать вас.
- До встречи, Лизок.
- И да, скинь две тысячи. - его время смеяться. Мы словно две души, нашедшие друг друга в следующих жизнях, и не только знаем все вербальные и невербальные жесты, используемые нами в определённых ситуациях, но и периодически повторяем их друг за другом, делая это неосознанно. Как два лучших друга, у которых в жизни возникают одинаковые эпизоды, только лучше. Мы брат и сестра, и мы связаны кровью.
***
Когда Матвей говорил «мы с Мией», я предполагала приезд его и Мии, а не Мии, Матвея и чертового его друга, не выходящего у меня из головы! Застыв на пороге со сложенным треугольничком блинчиком в руке, я не успеваю проглотить кусочек, который только что откусила. Ну что за подстава, брат мой родной?! Представляю себя сейчас: мокрые, тёмные, слишком прямые локоны, достающие до поясницы, свисают на мне, подобно Кикиморе, пропитывают светло-розовую обтягивающую футболку и серые хлопковые шортики насквозь, ненакрашенное лицо сияет синяками под глазами, бледные припухшие губы приоткрыты от растерянности и перепачканы в масле, я стою, хлопая длинными, но даже не завитыми кёрлером, ресницами и сжимая блинчик в левой руке, так как правую пачкать нельзя: я сидела и ломала голову над четырьмя фразами, в которые должна была объединить последние написанные мною восемь.
И так, я сглотнула. Он заметил как на моей тонкой шее проступили жилки от сжатых челюстей? Надеюсь, что да, и он решит, что я не рада его видеть, и не поймёт моих к нему внезапно (или нет?) открывшихся чувств, не впитает их в себя и не захочет уйти, испугавшись. А какой взрослый мужчина не сбежит от несовершеннолетней, узнав, что та в него втрескалась? Хихик...
- Лизок, приветики. Уже хомячишь? Что это, блинчики? Сама пекла?
- Папа... - тихим шёпотом, то ли взывая к нему как к единственной службоспасательной силе, то ли отвечая на вопрос Лёши. Лёша. Лёха. Алексей. Стоит у меня тут на пороге и улыбается этой широкой улыбкой с ямочками. Им с рождения её выдают или как эта мутная схема с обаянием у них работает, у этих привлекательных милых мужчин? Да ещё и в форме. Прямо с работы. Припоминаю его фразу о том, что хранителей закона выходных нет. Надеюсь, что руки у него не перепачканы в крови или чём-то ещё эдаким преступным, иначе я кончу. И я абсолютно серьёзно. Он милашка, не спорю, но это не отменяет того факта, что грозные мужчины в форме меня не заводят.
- Я попробую, а? - он наклоняется и откусывает кусочек блинчика прямо когда тот зажат в моей руке. Его мягкие губы слегка задевают мои пальцы, Лёша поднимает свои голубые глаза, и на мгновение меня озаряет мыслью, что он делает это просто потому что хочет увидеть мою реакцию. Что ж, он её получает. По мне пробегает ток, я делаю тихий вдох, затаиваю дыхание, глядя то на его глаза, то на губы, то на едва проступивший румянец, но он быстро успевает отстраниться, одаривая меня теперь холодком, сочащимся с улицы. До этого он словно защищал меня от него. Теперь пустота и мурашки. Алексей жуёт с деловитым видом дегустатора и, сглотнув, издаёт тихое, - Ммм. - и мой мир переворачивается. Я не хочу прогонять мысль о том, как он издаёт этот же звук в более интимной обстановке и исключительно мне на ухо. - Передай отцу спасибо.
И момент как развеивается. Вот передо мной просто знакомый брата. Вот мне 12, и они после пар рубятся у нас в плойку. Я злющая бреду на кухню, чтобы попить воды, а на кухне без футболки светловолосый Дьявол воплоти.
- Фу блин! Чего раздетый ходишь? - я надуваюсь сильнее, потому что он нарушил моё личное пространство. Кухня - мой личный уголок для вымещения злости на дверце холодильника, которой я собираюсь хлопнуть так, чтобы этого недоброжелателя снесло потоком дуновения ветра.
- Чего такая счастливая? - спрашивает полуголый, улыбаясь наверное моей кружке с принцессами Disney и моей фотографией, из которой нагло хлещет воду.
- Эй, это моя кружка! - воплю, сложив губы уточкой. Вот честно, я расплакаться хочу. Долбанная училка, долбанная домашка, которая не получается! Да ещё и любимую кружку арендовал без оплаты этот самодовольный дурак. Открытый холодильник пищит. Я без бывалой уверенности в том, что хлопну им, кладу ладонь на дверцу и медленно закрываю её.
- Ой, извини пожалуйста. Она на столе стояла... - вид у него озадаченный, и я как эмпат сразу улавливаю нотки растерянности. Ну класс, теперь мне стыдно, что я заставила его испугаться. Тупая, злая, обижающая всех. Машу на него рукой и поджав теперь губы быстро собираюсь свалить с этого места, запереться в комнате и поплакать. А потом снова сесть за контурные карты. Но не тут то было.
- Эй, красавицва. - моё плечо обволакивает теплом. Я поворачиваюсь на сладкий голос. За подбородок Алексей поднимает мою голову и смотрит в глаза. Вид у него ещё более озадаченный. - Не поверю, что такая сильная девчока расплакалась из-за кружки. Я не преуменьшаю твоих проблем, просто поделись, кто тебя обидел, и добрый дядя полицейский накажет всех виновных.
- Ты их посадишь? - утерев правым рукавом серой и бесформенной толстовки уголки глаз, я смотрю на него сверху вниз. Шея затекает. И он как прочитав по моим глазам эту усталость, усаживается на корточки. Матвей тоже так делает, постоянно. И теперь этот мужчина ассоциируется у меня с безопасностью, комфортом и старшим братом.
- А они заслуживают такой пощады? - его большие и тёплые ладони накрывают мои маленькие ладошки с тыльной стороны и сжимаются на внутренней. Он ещё не знает, что под формулировкой «они» спрятана одна единственная Ева Аракеловна - моя учительница по географии.
- Не заслуживают. Пообещай сослать её в Африку и скормить аборигенам. - я хмурюсь, потому что уверена в том, о чём прошу, а он хихикает. Нет, он в самом деле хихикает! - Так и знала, все вы взрослые такие! Сначала обещаете, а потом смеётесь надо мной!
- Эй, малышка, чшш. - тёплые пальцы сжимаются крепче. - Обещаю исполнить твою просьбу. Только скажи, кого мы наказать должны.
- Училку!
- Какую? - его брови поднимаются, а губы слегка вытягиваются вперёд, словно он только что сказал: «У!» Это забавно. Я хихикаю, позабыв о злости на армянку - учительницу географии с её смешным, когда она рассказывает о путешествиях, и бесящим, когда задаёт кучу домашки, акцентом.
- По географии. - я расплываюсь в глуповатой подростковой улыбке, слегка покачиваясь с носков на пятки.
- И что же нам сделала это злая училка? - «нам», словно бы то, что обидели меня, значит, и что обидели его. Нас. Словно мы вместе разделяем это глупое детское чувство, плещущееся во мне и вот-вот собирающиеся выйти за край.
- Да карты контурные задала. - я тяжело вздыхаю.
- Чувак, ну ты где? - я слышу голос брата неподалёку.
- Я нашёл нам занятия на вечер! - восклицает Алексей весело и поднимается, отпуская мои руки. Матвей встаёт в дверях и видимо замечает мои блестящие от слёз глаза.
- Эй, эй! В чём дело? - он занимает место у моих ног, заменяя своего лучшего друга. Его руки более шершавые. Я медленно выдёргиваю их из его хватки, заламывая пальцы одной руки другими.
- Вы поможете мне с контурной картой?
- Что за вопрос? Конечно! - брат не отстаёт от меня. Проводит большим пальцем, стирая след от скатившейся слезы. - Ты поэтому слёзы лила?
Через добрых двадцать минут к кропотливо изучающему задание Матвею за моим рабочим столом, склонившемся над тетрадью в желтовато-оранжевом свете лампы, присоединяется его друг, первый заметивший неполадки в моём настроении, который после моей просьбы провёл добротное количество времени и потратив частичный запас нашего холодильника на приготовление фруктового салатика, ставит тарелку рядом со мной на кровать.
- Папа ругается, когда я ем в кровати.
- Сегодня можно всё, и папе мы ничего не скажем. - подмигнув, светленький вручает мне ложку как какой-то трофей, и я с улыбкой принимаю её. Кушаю, пока двое подросших парней стараются над моим домашним заданием. Я засыпаю под их тихими переговорами.
Часом позже парни заканчивают. Хотят обрадовать малышку, но рывком затыкают друг другу рты, увидев малышку с тёмными растрёпанными волосами, в серой растянутой домашней толстовке и чёрно-белых штанах в клеточку. Сопящая, положившая две сложенные ладошки по щёку.
- Милая. - заключает светленький.
- Милая. - подтверждает тёмненький.
- Эй! - оттаяв, я подаю голос. Он приобретает привычные озорные нотки. - Ты съел мой блинчик!
- Только не плачь, малышка. Ещё одну контурную карту я не вывезу! Или в этот раз тебя обидел кто-то другой? - закрыв наконец дверь, от которой исходило дуновение холодка от неспешащей уходить зимы, он снимает свои огромные шнурованные ботинки. Похожи на те, в которых Мия ходит, только более грубые и по-мужски сексуальные, чтоб их нечестивый побрал! - Чего-то ты не болтливая сегодня. - поставив рядом с моими синими конверсами свои ботинки, он выпрямляется. - Лиз, в самом деле что ли обидел кто?
- Ой, не строй из себя старшего брата, одного на голову дурную хватает! - я отмахиваюсь и засовываю кончик большого пальца в рот, слизывая остатки масла на нём. Переворачиваю его ногтём к языку и поднимаю взгляд к широкоплечему добросовестному полицейскому. В домашней обстановке он выглядит даже слегка диковато. Мимолётно я вспоминаю полицейского из сериала «Улица», уж как зовут его не припомню, но он ещё песни под псевдонимом «NЮ» поёт. Лёша как раз смотрит так, словно бы не прочь исполнить строчку из его песни:
«Если выгонишь в дверь, я пальну из пушки,
Уроню на постель все твои веснушки.»
Выгляжу ли я так, что не против того, чтобы он меня уронил?
- Голова у тебя и правда дурная, - он обдаёт меня низким баритоном, и я прикусываю палец, до сих пор зажатый меж зубов. Я бы не прочь сменить свой палец на его. Укусить, лизнуть, позволить проскользнуть глубже, - Раз говоришь так про Матвея.
- Ну, его же тут нет. - пожимаю плечами, вытаскивая изо рта палец и прислоняясь к дверному шкафу в прихожей. От пальца тянется слюнка, и я тут же вытираю её о шею, стыдливо пряча взгляд. Алексей делает тоже самое. Сердце должно так колотиться? Нет, я не буду стыдиться, это случайно, случайно! И всё же я зажмуриваюсь.
- А где он кстати? - отец с фартуком с рисунком накаченного пресса появляется в прихожей, вытирая руки о кухонное полотенце в коричнево-бежево-молочную клеточку.
- Схожу за ним. - Лёша, не глядя на меня, подбирается к двери.
- Стой, Лёх, без тапочек же! - отец тормозит его, когда тот уже распахивает дверь. Он оборачивается, но смотрит не на отца, на меня, и я отворачиваюсь, сбегая от неловкой ситуации под суматоху в свою комнату.
Через пять минут в комнату практически влетает Мия и чудом не роняет нас обоих в постель.
- Моё солнышко! - я сжимаю её в объятиях.
- Клубничка! - она обнимает меня ещё крепче, слегка покачивая из стороны в сторону, не замечая, как я покрываюсь мурашками от её прозвища. Так зовёт меня Тима. Мой парень. Меня как кипятком обдали. Тепло, даже жарко, но больно.
Отстранившись, она берёт мои ладони в свои холодные руки и заглядывает в глаза.
- Чую, есть тебе чем поделиться.
- Мия, это полный расколбас!
- Раскол.. Что?
- Боже, садись на кровать.
И мы обе падаем на мягкие подушки, обращая внимание к потолку, словно на нём написаны ответы на наши немые вопросы.
Спустя две минуты тишины мы случайным образом обе говорим вслух:
- Я беременна.
- Я влюбилась в Лёшу.
«Чего?!» - кричим мы, одновременно подскакивая и садясь в кровати, уперевшись ладонями в матрас, словно держась за плед как за последнее, что удерживает нас от происходящего вокруг безумия.
- Ты беременна от моего брата? - расставив ноги широко и уронив между ними сплетённые в замок руки, я спрашиваю её.
- Ты бросаешь моего лучшего друга? - Мия скрещивает ноги в позе лотоса, локтями упирается в икры и кладёт подбородок на ладони, глядя снизу вверх на меня. Мы обе затыкаемся. Подруга отвечает первой:
- Нет, я пошутила. А ты?..
- А я нет... - мой виноватый и испуганный взгляд просачивается сквозь воздух между нами.
- Вы расстались?
- Тима не в курсе.
- А как давно ты уяснила это?
- Не знаю. - я делаю сдавленный резкий вдох и прерывисто выдыхаю, проводя рукой по волосам, вынимая пряди из-за ушей. - Кажется, это происходит... Всю жизнь? - неуверенно приподняв плечи, я смотрю на неё так, словно на лбу у неё вот-вот появится фраза, упавшая с потолка и дарующая мне ответ.
- Ты не знаешь наверняка?
- Мне даже психология не помогла в этом.
- Психология? - не понимает она, сжимая пальчиками щёки.
Я поднимаюсь с кровати и беру листок, раскрывая его, сложенный на четыре части. В прямоугольнике в левом верхнем углу 16 строк, в правом верхнем 8, а в нижних лишь расписаны цифры. В левом от 1 до 4, в правом от 1 до 2. С задней стороны посередине одна огромная единичка. Пусто, начиная со строк цифр от одного до четырёх, потому что объединить те 8 фраз мне было не дано. Я хочу всё. И объятия его, и духовной близости с ним, и постоянного нахождения рядом и слов от него о моей нужности.
- Что это? - бегая глазами по строкам, Мия в одной руке сжимает листок, другой всё ещё подпирает щёку.
- Там всё написано. - она поднимает взгляд на меня, безмолвно говоря: «Озвучь, я нихрена не понимаю.» - Мои чувству к Лёше.
- Платоническая любовь, желание близости, невинность... - она перечисляет. - Лиза...
- Нет, это тупое комбо! Я просто... Я... Нет, не в ту сторону ты мыслишь.
- А в какую? - она откладывает листок. Взгляд у неё... Не осуждающий, не бешеный, но от него скручивается между рёбер комок и давит на желудок тяжким грузом вины и стыда.
- Это желание преданности и...
- Нет, не говори про преданность. - она выставляет палец передо мной, уронив листок с написанным на кровать.
- Я не хотела... Мия, пожалуйста, не смотри на меня как на шлюху!
- Ты... Чего? - её голос выведен из транса и подкреплён лёгким визгом. Слава Вселенной, у меня не одной от возмущения нотки скачут! - Дура совсем? Не считаю я тебя такой. Ты просто... Отчаявшаяся.
- Как и большая часть населения этой планеты? - брови ползут вверх, из-за чего на лбу проявляются складки.
Она странно усмехается, как-то не горько, а скорее солено. Со вкусом, но так глухо, что хочется скривиться.
- Ну да. Как это бывает со всеми нами. - Мия берёт мои руки в свои. Холод остужает мой пыл. Это по-своему успокаивает. - Я ни в коем случае тебя не осуждаю, просто... Как сказать... - она делает паузу, зажав нижнюю губу между зубами. - Я испугалась за Тиму.
- Я тоже за него боюсь! - я сильно эмоционирую, со вздохом сжимая её ладони в ответ. - И мне за себя стыдно!
- И мне за тебя стыдно, не переживай! - уж очень укоризненно заявляет она, и я в свою защиту щетинюсь, выдёргиваю руки и скрещиваю их на груди:
- Ну спасибо, подруга!
- Да серьёзно! Мне словно самой ему всю объяснять придётся. Ты мне будто сестра, переживания которой передаются воздушно-капельным путём!
Я вздыхаю опять, падая на подушку:
- Что мне делать?
- Для начала разобраться в своих чувствах. А ещё лучше дать себе отдохнуть. И от учёбы малясь отвлечься.
- Этим мы и занимаемся. - протянув всю фразу, складываю руки замком на животе, подгибаю колени. Мия ложится рядом.
- Как ты поняла, что он тебе нравится?
- Он милый, он привлекательный, он заботливый, он в моём вкусе, он забавный, он полицейский, он... Джентльмен, в конце концов.
- Джентльмен? - Мия поворачивает голову ко мне. Я делаю тоже самое.
- Ага.
- Тебе нравятся джентльмены?
- А кому нет?
- Не знаю, мне нравятся решительные и напористые.
- Джентльмены такими быть не могут?
- Это слово словно соткано из чего-то милого, простого, подчиняющегося и слишком приторно-сладкого. Матвей Джентльмен?
- Пиздец какой! - вслух, чётко и ярко заявляю ей. Она замолкает, глядя на меня удивлённо-потрясённо-испуганно. С минуту мы сверлим друг друга взглядами. - Мия, не пугай меня. Смотришь на меня как девственница на свой первый дикпик.
Её лицо озаряет коварная улыбка.
- Забавно, но твой старший брат скажет мне тоже самое, когда снимает свои...
- Фу! - я закрываю уши, перекрикивая её. - Боже, заткнись! Гадство! Не смей говорить мне о пенисе моего брата!
Я не слышу в ответ ничего, поворачиваюсь к ней снова, недоверчиво отклонив ладони от ушей. Мы смотрим друг на друга и взрываемся смехом. Нас не отпускает, пока мы не начинаем хвататься за животы.
- Мы слишком раскрепостились друг перед другом. - утирая уголок глаза рукавом чёрной шёлковой рубашки моего брата, озвучивает свой вердикт Мия. Её волосы сейчас красивыми волнами обрамляют плечи, она перекрещивает ноги, закинув одну на другую в своих тёмно-синих прямых джинсах. Я любуюсь её веснушками, приобретающими всё более яркие оттенки с появлением солнца на улице. Невыносимый контраст с её зелёными изумрудными глазками и блеском на губах.
- Ты так считаешь? - оторвавшись от любования ею, спрашиваю. Она также скользит взглядом по моим припухшим губам, по карим глазам, по волосам, которые не высохнут ещё в течении часов двух. - Может нам сделать шаг назад?
- Ни в коем случае. Дальше - только хуже.
- Так мне договорить о пенисе твоего брата?
Я пинаю её лодыжкой, и она хихикает.
- Не смей.