Любовники

Они заснули одновременно еще до предрассветных сумерек, уставшие и абсолютно счастливые, заснули в обнимку поперек кровати. Такой странный и мгновенно образовавшийся союз двух культур, двух совершенно непохожих миров. Сквозь сон Яна чувствовала запах распаленного жаркого тела, лежавшего на ней, запах был сильный подобный свежемолотому кофе и чуть сладковатый, как у разломанного ванильного стручка. Рядом с Сандрой было тепло и комфортно настолько, будто бы знакомство это произошло очень и очень давно. Так давно, что успели породниться. Впервые за многие ночи Яна Вишневич спала блаженно и беспечно, улыбаясь сквозь сон и еще сильнее зарываясь пальцами в смоляные волнистые волосы обворожительной мексиканки.

Но когда настало утро, поблизости никого не оказалось, только из коридора раздавался шум и топот ног, словно бегало там целое стадо неугомонных пони. Пришлось подняться самостоятельно, суметь отыскать в бардаке комнаты свои вещи, одеться и убедиться, что еще не все потеряно и пока есть время, чтобы найти такси и не опоздать на съемку. Яна широко зевнула, огляделась: квадратное помещение с низкими потолками, сверху угрожающе свисал большой кусок серо-желтой штукатурки, что вот-вот мог упасть, но почему-то продолжал висеть; позади криво стоящей кровати – перекособоченный шкаф с одной отвалившейся створкой, она стояла в углу, и на ее уже плотно оккупировали какие-то вещи – ремешки, шарфики, дешевые блестящие цепочки; вторая же створка была с прибитым зеркалом, которое лопнуло прямо посередине, и именно в него сейчас глядела Вишневич, продолжая вслушиваться в звуки из коридора. Снова топот ног, и в дверь спальни резко постучали. Яна вздрогнула, но ничего ответить не успела, потому что дверь тихонько приоткрылась, оттуда робко высунулся лохматый профиль черноволосого пацаненка лет семи. Он улыбнулся щербатым ртом и похлопал ресницами.

– Hola... ("Привет..." – исп.) – пробормотала Вишневич единственное, что запомнила по-испански.

Мальчик залился смехом и тут же убежал. Яна сама себе пожала плечами, еще раз глянула на часы – в любом случае надо вставать. Она вышла в коридор, мальчик обнаружился поблизости, наверное, он давно курсирует от кухни до спальни, карауля заспавшуюся гостью.

– What is your name? ("Как тебя зовут?" – англ.) – решила поинтересоваться она, не больно-то рассчитывая, что сорванец ее поймет.

– Pedro, ve juega en su habitación ("Педро, иди играй в свою комнату" – исп.)

Из противоположной части коридора вышла Сандра, на ней было светло-голубое платье с широкой юбкой, а поверх него – застиранный передник с посеревшими оборками. Она была такой строгой и такой домашней, что Яна невольно заулыбалась этому трогательному контрасту – от сексапильной барной певички до скромной домохозяйки в рваных тапочках.

– Hola, – снова повторила гостья, и Сандра вся зарделась от смущения, как тогда, когда впервые спустилась со сцены, чтобы положить начало безумиям прошедшей ночи.

И вдруг мальчик ни с того, ни с сего схватился за янины джинсы и повис на ней, как маленькая обезьянка.

– Pedro! – немедленно прикрикнула на него возмущенная хозяйка.

– No! No! No! – Яна остановила ее. – Don't worry! It's OK! ("Не беспокойся! Все в порядке!" – англ.)

– Pedro... – снова шикнула Сандра, но голос ее стал заметно добрее. – He preparado el desayuno. Ven... ("Я приготовила завтрак. Пойдем..." – исп.) – она с такой непередаваемой робостью убрала за ухо выбившуюся из хвоста кудряшку, что Вишневич захотелось немедленно ее поцеловать, но любопытные черные пятачки глаз Педро зорко следили за ними, а потому маневр был запрещен.

На завтрак была глазунья с жаренным беконом. Откровенно говоря, вид маслянистых красно-коричневых полосок, зажаренных до хруста, не вызывал никакого аппетитного возбуждения, но, судя по глазам мальчугана, который с вожделением разглядывал янин завтрак, бекон в доме был скорее деликатесом. Педро исподтишка попытался стащить один кусок, пока Яна и Садра в очередной раз загляделись друг на друга, но тут же воровская ручонка была перехвачена всевидящей матерью. Сандра уже было собралась выдворить ребенка с кухни, но Яна попросила ее этого не делать, потом нашла на столе оставленную тарелку, переложила бекон и протянула мальчику. Хозяйка снова что-то захотела возразить, Вишневич мягко одернула ее за запястье. "Не надо, все хорошо" – тихо шепнула она, и Сандра все-таки успокоилась.

Этот завтрак мог бы длиться еще пару часов. Мексиканка что-то постоянно щебетала то сыну, то безадресно – куда-то в пространство за мутным окном. На кухне пахло прогорклой сковородой и немытой посудой, пахло кофе, от которого пришлось вежливо отказаться, пахло детскими вещами и кипяченым молоком. Прямо перед окном был протянут шнурок, на котором сохли то ли половые тряпки, то ли кухонные полотенца, все протертые, дырявые, и через них струями пробивался солнечный свет. Он играл пятнами на загорелой пухлой щечке Педро, и Яна уже сто раз пожалела, что нет с собой фотоаппарата. Она достала телефон, вспомнив гениальную речь госпожи Беловой о том, что век громоздкой фототехники уже ушел в небытие, и да здравствуют смартфоны.

– Чиииз!.. – заигрывала Вишневич с ребенком, чтобы он широко улыбнулся, но вместо этого он хохотал, пряча перепачканную в свином жиру мордочку в ладошки. – Ну блин, посмотри сюда! Ну посмотри, ну пожалуйста!

Яна смеялась, и Сандра тоже. Смеялась счастливо и почти до слез. Кто знает, быть может, сцена с это невинной возней за столом что-то напомнила ей, что-то до боли знакомое, что-то щемяще-важное...

И в этот момент в кухню вошел юноша лет пятнадцати, смех сразу прекратился. Он скептически оглядел сначала Яну, потом Сандру.

– Que es esto? ("Кто это?")

– Orlando, por favor, toma su desayuno y ve a la habitación ("Орландо, будь добр, забери свой завтрак и отправляйся в комнату" – исп.).

Парень снова наградил недобрым взглядом чужестранку, сгреб остатки яичницы в какую-то миску и ушел.

– Мне пора, – скорее сама для себя констатировала Яна.

– Que?.. – Сандра приблизилась к ней и присела на корточки. – No, no te vayas. Yo quiero estar contigo un poco más ("Нет, не уходи, я хочу еще немного побыть с тобой" – исп.).

– I need to go ("Мне надо иди" – англ.).

И это было правдой. Стрелки беспощадно подбиралась к намеченным одиннадцати часам, а еще надо было вернуться в отель, забрать аппаратуру и хотя бы зубы почистить, иначе господин Аллилов и Виктория, без пяти минут Аллилова, в обморок попадают после трех литров пива, пачки сигарет и пережаренной яичницы. Расставаться не хотелось, но и оставаться дальше смысла не было. Яна решительно поднялась. Вдвоем с Сандрой они вышли за дверь квартиры. Вишневич пристально смотрела в карие глаза, теперь отчетливо видя морщинки и трещинки вокруг них, крохотные коричневые пигментные пятна возле переносицы, ими же была усыпана шея. Сандра смущенно растирала ее ладонью, которая едва заметно тряслась. Надо было, наверное, что-то сказать, но на каком языке? Яна так и застыла, тупо разглядывая непрокрашенные местами корни волос, где можно было разглядеть редкие седые волоски. Мексиканка попыталась заговорить, но ее опередила фотограф.

– Слушай... Я не знаю, как у вас тут принято... – она достала бумажник из заднего кармана джинсов, открыла его. – Я правда не знаю, уместно или нет и... сколько надо... – Сандра, приоткрыв рот следила за ее действиями. – Мне было хорошо с тобой... Эм... Вот, – Яна вытащила стодолларовую купюру и протянула мексиканке. – Я не знаю, много или мало... – она поморщилась от неловкость момента, еще больше коробило то, что Сандра никак не реагировала.

Но вдруг она выхватила бумажку и кинулась на шею к Вишневич. Сандра плакала, что-то говорила, быстро-быстро, словно пыталась за одну минуту пересказать целую поэму, наверное, очень важную и красивую, но совершенно непонятную. Она плакала, плакала, плакала, а Яна гладила ее по волосам, уже не пытаясь вникнуть, что именно за слова льются сейчас рекой, она просто старалась запомнить это ощущение в руке от прикосновения к черной глади, мягкой, опьяняющей, чувственной, подобной которой она ни до, ни уже после никогда в жизни не встречала