Рубикон

Некоторое время спустя.

Июнь выдался знойным. Тягучий воздух полз по подоконникам, лениво скользил по старинным паркетам, проникал в коридоры особняка, пропитывая дом томительным ожиданием. Весна ушла быстро, почти незаметно, уступив место тяжёлому, предгрозовому лету. Но не только сезон сменился. Менялись они — день за днём, шаг за шагом, в тени, в тишине.

План созревал как змея, сплетающаяся из собственных колец. Началось всё с адреса — одного-единственного. Дом, спрятанный в глубине леса, где всё когда-то началось. С тех самых свитков, с имён, которые нужно было проверять. Крауфорд. Мэдден. Пустые фамилии для большинства. Но не для него.

Они раскладывали всё по частям, как сложную головоломку. Местоположения. Родственные связи. Чистота крови. Записи о старых заклятиях, которые не числились в книгах, но всё ещё передавались в закрытых кругах. То, как они связаны с Самуэлем и той ведьмой. Кто финансировал, кто подчищал следы. Драко и Тео составляли карту. Блейз — находил нужные каналы, подкупал, угрожал, убеждал.

Сила была нужна не только в знаниях. Малфой оттачивал магию и тело. Каждое утро — заклинания. Каждый вечер — рукопашные. Защитные чары, пробивные заклятия, щиты, редкие формы сопротивления ментальному вмешательству. Он не доверял никому, даже себе — поэтому учил Гермиону закрывать разум. Учил её дышать, когда становится темно.

Они не говорили вслух, но знали: день приближается. У каждого была своя роль. Тео — вход с тыла, нейтрализация ловушек. Блейз — охрана внешнего периметра, прикрытие. Малфой — центр.

Он знал, что его могут не простить. Знал, что Гермиона может никогда не простить, если он не вернётся. Но он выбрал. Они сделали слишком много, чтобы теперь отступить.

Пауза длилась до предела. Но пауза — это не покой. Это только вдох перед прыжком.

***

Ночь была душной. Тёплый июнь дышал сквозь приоткрытые окна, касаясь штор, стены, простыней — и двух тел, сплетённых в одну линию.

Он касался её пальцами, как в первый раз, будто изучал заново, будто не верил, что она рядом. Гермиона была тиха, но в этой тишине — целый океан. Когда он накрыл её своим телом, прижался губами к ключице, она выгнулась, ловя его, пуская глубже.

— Драко, — вырвалось у неё едва слышно, почти стоном. Он вздрогнул — от звука, от чувства, от того, как его имя прозвучало из её уст.

Он двигался медленно, почти мучительно, будто растягивал вечность. В каждом движении — не только желание, но страх. Не перед ней, не перед телом. А перед тем, что будет потом. Что если всё разрушится?

Гермиона провела ладонью по его спине, цепляясь за него, уводя вглубь. Он закрыл глаза. Всё слилось: дыхание, прикосновения, жар кожи, её тихие стоны, в которых не было больше боли — только принятие, доверие, любовь. Когда она достигла вершины, он почувствовал это всем собой — как будто сама магия прошла сквозь них.

Он последовал за ней — с тихим, сдержанным выдохом, будто отдавал всё, что было.

А потом обессилел. И лёг на неё, как раньше, прячась лицом в изгиб её шеи. Он дышал тяжело, медленно, впитывая её запах, её тепло, её живое присутствие.

— Прости, — шепнул он почти неслышно, не открывая глаз.

— За что? — она провела пальцами по его волосам, убаюкивая.

Он не ответил. Потому что не мог сказать. Потому что боялся.

Боялся, что не вернётся. Боялся, что всё сломается. Боялся того, что они были слишком счастливы — а значит, это могло быть ненадолго.

Но она не чувствовала страха. Только его вес, его дыхание, его сердце, что билось рядом.

И в этот момент — в самый тихий, как будто мир на секунду затаил дыхание, — произошло нечто невидимое, неощутимое. Тепло, прошедшее сквозь неё, не оставило следа снаружи, но будто отозвалось глубоко внутри, еле уловимым импульсом. Как искра, что рождается в темноте. Ещё без имени, без формы — но уже часть чего-то большого.

Он не отпрянул. Остался — тёплый, тяжёлый, уткнувшись лицом в её шею, будто искал в ней спасение. Их дыхание выравнивалось, сливаясь в одно. Никто ничего не сказал. Просто лежали. Спокойные. Живые.

А снаружи всё так же дышала ночь — знойная, неподвижная, будто затаившая в себе тайну.

***

Он проснулся медленно, будто из глубины. Тело приятно ныло, пульсировало в отголоске ночи, каждый мускул отзывался лёгкой тяжестью — приятной, почти интимной. Простыня была сбившейся, под ней — жар. А рядом... пусто. Он медленно открыл глаза, уткнувшись лбом в холодную подушку. Гермионы не было.

Малфой зажмурился снова. Секунду — просто посидеть в тишине, дышать.

Голова была тяжёлой, но не от боли, а от странного покоя. А потом вспомнил: сегодня пятое. Пятое июня. Его день рождения.

Он тихо выдохнул.

Он ненавидел это число. С самого детства.

Когда был маленьким, этот день означал только одно — огромную приёмную в особняке, полную лицемерия. Люциус говорил тосты, в которых не было ничего личного, только амбиции рода. Мать однажды шепнула на ухо: «Ты имеешь право просто быть счастливым». Но это было давно. И теперь этот день был просто напоминанием — о ней. О пустоте.

Он натянул футболку — первую попавшуюся, мятая. И босиком, зевая, вышел из спальни. Прошёл по коридору, сонно почесывая затылок. И вдруг — взрыв хлопушки.

— С ДНЮХОЙ, СТАРЫЙ ПРИДУРОК! — гаркнули Тео и Пэнси, выскакивая из-за дивана с охапкой шаров.

— У тебя уже седина намечается, это ж надо, двадцать! — добавил Блейз, с видом знатока, держа в руках криво надутый шарик с надписью “Сам себе подарок”.

— Что, чёрт возьми, происходит... — пробормотал Драко, полузакрыв глаза рукой.

— Мы решили вернуть тебе веру в праздники, — серьёзно сказал Тео, — а то ты каждый год как дед-угрюмец.

— Угрюмец — это ты, — буркнул Малфой, но усмехнулся краем губ.

— Идиот, ты хоть свечки будешь задувать или сразу старческий плед подарить? — Блейз ухмыльнулся, хлопая по дивану. — Садись, мы тут кое-что приготовили…

Но именно в этот момент хлопнула дверь кухни.

И появилась она.

Гермиона. В простом белом платье, в руках — торт с горящими свечами. Щёки — в румянце. На губах — тёплая улыбка.

— С днём рождения,— сказала она мягко.

И в этом голосе было что-то настолько живое, домашнее, настоящее… Он смотрел на неё, как будто видел впервые.

Свечи слегка покачнулись от сквозняка. Он перевёл взгляд на них — и вдруг понял, что не хочет загадывать желание.

Потому что, может быть, оно уже сбылось.

***

2 недели спустя.

Местами июнь выдавался сырым.
Небо с самого утра затянуло низкими, тяжёлыми облаками, из которых по швам сочилась морось. Дождь не лил стеной, он просто был — настойчиво, без усталости, впитывался в землю, капал по подоконникам, стекал по черепице. Воздух был вязким, как перед бурей, и всё вокруг казалось затаившимся.

Дом, в котором они собрались, дышал тишиной.
Никаких лишних звуков. Только капли, ударяющиеся о крышу. Только шелест ветра, гуляющий в кронах деревьев. И — будто под кожей — напряжённый ток ожидания.

План созревал давно. И теперь он был готов. Каждый шаг рассчитан, каждый поворот учтён.
Драко стоял у окна, не отрывая взгляда от дождя, который будто отмерял секунды до начала. Его лицо было спокойным, но внутри — всё горело. Не страх даже — ответственность. Вес решения. Он должен был войти в дом. Он должен был закончить это. Для всех.

Сзади тихо шуршала бумага — Тео проверял заклинания и карты.
Блейз курил на веранде, пряча дрожащие пальцы.
Гермиона... она осталась дома, с наложенными чарами безопасности.

Это был их день. День, когда всё должно было встать на свои места.
И если суждено было кому-то не вернуться — каждый знал, на что шёл.

Вскоре дождь смолк.

Он не закончился — он затаился.
Капли ещё цеплялись за листву, но воздух стал странно глухим. Почти вязким.

Дом, куда они аппарировали, стоял в глубине леса, тёмный, с потемневшими ставнями и выцветшей крышей. Его не было видно с тропы — будто сам лес не желал его замечать.

Малфой выпрямился.
— Идём. Без шума. Делимся. Тео — верх, Блейз — кухня и подвалы. Я беру холл и комнаты слева.

Кивок. Ни одного лишнего слова.
Палочки скользнули в руки, шаги — мягкие, почти беззвучные.

Дом принял их, как пасть зверя.
Темно. Сырость. Лёгкий запах золы и гнили. Пол поскрипывал только у самых окон. Они шли, как тени, растворяясь в коридорах.

Первое, что бросалось в глаза — пустота.
Никаких голосов. Никаких шагов. Только воздух, пропитанный ожиданием.

Малфой двигался, словно хищник.
Каждый поворот — контролировал. Каждый шорох — отслеживал.
Руки сжимали палочку, но дыхание было ровным. До поры.

Крауфорд был в левой комнате.
Малфой увидел его сквозь щель приоткрытой двери.
Он стоял у стены, что-то настраивал, может быть, записывающее устройство. В другом конце — кресло и бумажный пакет, возможно, зелья.

И в этот момент сверху раздался грохот.

— ТЕО! — рявкнул Блейз, и в ту же секунду дом сорвался в безумие.

Стук. Взрыв. Крик.

Малфой сорвался с места.
— Конфринго! — стена рядом с Крауфордом взорвалась.
Тот вскрикнул, отлетел, но не потерял палочку. Вскочил, заклинание — Ступефай! — Малфой увернулся, перекат, отшвырнул кресло, поднялся.

— Круцио! — сорвалось с губ.
— Петрификус Тоталус!

Два заклинания слились в воздухе, магия разрывала стены, пыль падала с потолка.

И тут — новый крик.
Глухой, сдавленный, почти нечеловеческий.

— Тео... — выдохнул Малфой.

Он рванул вверх. Доски под ногами трещали, шаги как удары сердца.
Дверь открыта. В углу — Тео.
Он лежал на полу. Грудь — залита кровью. Лицо — белое. Глаза полуоткрыты, губы шепчут что-то неразборчивое.
В метре — Мэдден, с перекошенным лицом, с капающей с руки кровью. Палочка наготове.

— Сектумсемпра!

Мэдден не успел даже вдохнуть. Взрыв крови. Он упал. Всё. Скоро он будет мёртв.

— Тео! — Блейз подбежал, встал на колени, хватая друга за руку. — Нет, только не так... Тео, держись, слышишь? ДЕРЖИСЬ!

Но Тео не шевелился.
Кровь медленно стекала по щеке. Грудная клетка почти не поднималась.

Малфой стоял, как статуя.
Он смотрел, как умирает его друг.
Он видел, как по полу ползёт алое.
И в этот момент в нём что-то оборвалось.

Он резко обернулся, спустился вниз, стиснув палочку.

— Крауфорд. — его голос был сдавленным. — Ты доживёшь до конца. Чтобы почувствовать всё.

Крауфорд пытался отползти, оставляя за собой тёмную полосу крови, но Малфой подошёл к нему медленно. Спокойно. Почти лениво.

— Ты понимаешь, что сдохнешь здесь, да? — его голос был без эмоций. Сухой. Как выстрел.

Крауфорд сдавленно зашипел, подняв голову:

— Ты... не посмеешь... Мы нужны вам живыми...

Малфой не ответил.
Просто снял пальто, аккуратно свернул рукава, достал из внутреннего кармана тяжёлый, чёрный костет.

Он смотрел на него секунду. Потом — на лицо Крауфорда.

— Нужными вас делали только до этого момента.
— Теперь вы — два куска дерьма, которые забыли, с кем связались.

Первый удар — в скулу.
С хрустом.

Крауфорд захрипел.

Второй — в челюсть.
Кровь брызнула на пол, зуб вылетел, ударился о стену.

— Ты думал, я буду играть в Аврора? — Малфой усмехнулся. — Или в суд?
— Я не судья. Я — приговор.

Третий удар — по носу.
Кровь залила лицо. Крауфорд заскулил.

— Заткнись. — прошипел Малфой. — Ты играл в кукловода.
— Прятался за чужими руками. Командовал, сливался, вербовал...
— Ты думал, тебя не найдут?

Удар в живот — с разворотом.
Крауфорд захрипел, выгнулся.

— Это тебе за каждый приказ. За каждый намёк. За каждого твоего ублюдка, которого мы выследили.
— За каждую твою тварь, которая выполняла твои приказы.

Щелчок.
Он перекинул костет в левую руку — и ударил снова. И снова.

Стук металла по костям.
Хрип. Брызги крови. Тишина.

Он не убивал. Он методично разрушал.

Малфой наклонился, схватил Крауфорда за волосы, поднял лицо — сплошное месиво. Один глаз заплыл, другой дрожал.

— Ты ещё не понял, Крауфорд?..
— Я же только начинаю.

Он ударил в горло — резко, со всего размаха. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть. Пошёл кровавый пузырь.

— А теперь — прощай.

Словно щёлкнул выключатель.

Малфой одним движением вогнал костет в висок. Хрящ и кость треснули, тело дёрнулось — и обмякло.

Тишина.

Он медленно выдохнул, откинул голову назад, опуская руку с костетом.
Посмотрел на кровь, на стены, на Крауфорда.

Потом аккуратно встал.
Поднял пальто.
Отряхнул плечо.
И вышел.

Он поднялся по лестнице. Шаги — тяжёлые, будто бы каждый давался сквозь вязкий кошмар. Костет — всё ещё в руке. Запястье болит от ударов. Ладонь — в крови. Крауфорд больше не дышал, но Малфой чувствовал: ему мало.

Наверху было тихо.

Слишком.

Он шагнул в комнату — и замер.

Блейз сидел на полу, нависнув над Тео. Тот лежал в изрезанной, промокшей от крови рубашке, глаза были прикрыты, лицо — серое, губы — посиневшие. Никакой иронии. Ни одного слова. Ни одной гримасы.

— Тео... — прошептал Малфой.

Блейз вскинул на него глаза — покрасневшие, влажные. Он медленно качнул головой.

— Он не двигается... Уже пять минут, Драко. Он не смеётся. Он даже не... — голос сорвался. — Даже не шепчет ни одной своей идиотской шутки.

Драко опустился рядом. Рукой на шею — ищет. Тонко. Слабо. Едва-едва, но есть.

— Он жив, — выдохнул он. Но от этого не стало легче.

— Тео, ну давай... — Блейз трясущимися пальцами поправил ему волосы. — Давай, придумай что-нибудь тупое. Скажи, что симулируешь ради женского внимания. Ты же так умеешь...

Молчание.

Блейз сглотнул, будто в горле застрял ком.

— Ну пожалуйста, Тео. Я разрешу тебе снова забыть мой день рождения. Разрешу пялиться на моего кузена и делать вид, что он тебе не нравится. Просто... просто пошути, пожалуйста. Хватит молчать.

Он уткнулся лбом в плечо Тео, судорожно всхлипывая. Не громко. Не истерично. Как взрослый мужчина, который уже не знает, как держаться.

Драко смотрел на них, сжав кулаки.

Он не знал, как справиться с этим.

Тео — это был... Тео. Их Тео. С язвительным языком, вечным подколом, с остроумием, с этим дурацким свистом, когда он пытался привлекать внимание. Он не должен был лежать здесь. Он не должен был быть таким.

— Он не умрёт, — тихо сказал Малфой. — Не он.

— А если… — прошептал Блейз, не поднимая головы. — А если уже поздно?

— НЕЕЕЕЕТ! — неожиданно выкрикнул Драко. Глухо. Зло. — Он не может. Ты слышишь? Он не может. Я не... Я не позволю.

Тишина.

Тео не пошевелился.

И тогда Драко сел рядом, оперевшись спиной о стену. Его голос больше не дрожал — он был тихим, страшно тихим.

— Я убил Крауфорда и Мэддена. Я сделал это ради неё. Ради тебя. Ради нас всех. И если ты сейчас сдохнешь, Тео... — он сглотнул. — Я никогда этого не прощу.

Он закрыл глаза.

— Вернись, Тео. Вернись.

Блейз всхлипывал, держась за руку друга.

— Хочешь, я буду смотреть с тобой «Квиддичные скандалы 80-х», как ты любишь? Даже все восемь частей… Ты ведь обещал, что допишешь свою дурацкую пьесу, в которой я должен играть мертвого аврора, помнишь?..

Тео молчал.

Но они ждали.

Потому что иначе было нельзя.

***

Гермиона зажмурилась и упёрлась лбом в прохладную дверцу шкафа. Тошнота накатила внезапно — тяжёлой, липкой волной. Её скрутило в животе, и она сделала глубокий вдох, чтобы не поддаться.

— Тьфу, какая гадость… — пробормотала она, морщась.

Она прошла на кухню и налила себе воды, глотнула, прислушалась к себе. Состояние было странным: не совсем болезнь, но и не норма. Живот ныл, будто бы она переела чего-то жирного — хотя утром был только чай и кусочек поджаренного хлеба.

Наверное, молоко просто прокисло.

Из окна лился тусклый дневной свет, но ей всё равно казалось, будто за окном сумерки. Голова немного кружилась. Она вздохнула и опустилась на диван. На столе осталась записка от Драко — «Встреча. Вернусь вечером».

В ней не было ничего подозрительного, но отчего-то Гермионе стало неуютно. Она не привыкла к его отсутствию — по крайней мере, не теперь. И всё же — он взрослый, у него дела, она не станет приставать.

Она потянулась за пледом и села, поджав ноги, греясь в тишине. В груди зудело ощущение, будто она забыла что-то важное…

Просто молоко. Просто устала. Всё нормально.

***

Дом дышал тишиной.

Им казалось, что всё наконец позади.

Враги побеждены. Опасность, месяцами висевшая над ними, исчезла. Впервые за долгое время им не нужно было оглядываться через плечо, прятаться, просыпаться в холодном поту от кошмаров. И всё же — легче не становилось.

Когда тишина слишком плотная, в ней слышно сердце. И каждое биение напоминало: их стало меньше.

Иногда в такие моменты жизнь будто предлагает выбор — жить дальше или застыть в боли. Они не знали, какой ответ верный. Просто дышали. Просто были. Каждый в своём мире, со своими мыслями, с чужим именем на губах.

Возможно, белая полоса всё-таки началась. Спокойная, простая, почти счастливая. Только, наверное, без него.

Иногда утрата звучит не в крике. Она звучит в молчании. В том, что никто не произносит его имя. В том, что никто не заходит в его комнату. В том, что чашка остаётся на полке, а свист так и не раздаётся в коридоре.

Но, может быть… иногда тень — это не прощание. А только ожидание.

***

Месяц спустя.

— …и я всё ещё утверждаю, что у санитаров тут руки из одного места, — раздался хрипловатый, насмешливый голос из-за занавески. — Вы видели, как они перевязывают? Да я бы сам себе лучше справился. С закрытыми глазами. И без палочки.

— Прекрати, — отозвался Блейз, приподняв бровь. — У тебя всё ещё перелом был. Ты чуть не сдох, Тео.

— Ключевое слово — «чуть», — отозвался Тео и приподнялся на подушке, сверкнув всё тем же наглым взглядом. — Я выкарабкался. А значит, имею право ныть и предъявлять претензии. Особенно если у меня повязка торчит как у деда Грюмма.

Пэнси тихо фыркнула, устроившись в кресле у окна. Рядом стоял Драко, опираясь на стену, руки в карманах, лицо вроде бы спокойное — но в глазах всё ещё стояла усталость, перемешанная с облегчением.

— Ты должен был умереть, — пробормотал он. — Просто констатирую факт.

— Я обожаю, когда ты говоришь такие душевные вещи, Малфой. Прямо согревает сердце, — съязвил Тео, закатывая глаза. — Давайте, скажите ещё, что скучали. Я позволю.

— Мы действительно скучали, идиот, — буркнул Блейз и протянул другу бутылку с тыквенным соком. — Даже Пэнси, не пытайся отрицать.

— Я не отрицаю, — спокойно сказала Пэнси, улыбаясь уголком губ. — Но я знала, что ты выживешь. Ты слишком упрям, чтобы умереть. Даже смерть бы с тобой поспорила и ушла.

Тео рассмеялся, но тут же скривился — шов на боку всё ещё тянул.

— Ну что ж, — пробормотал он, откидываясь назад, — я, пожалуй, считаю это своим официальным воскрешением. Пусть в палате, в синей рубашке и под присмотром целителя, но всё же. Друзья, я вернулся. Не благодарите.

И впервые за долгое время в палате действительно стало светло.

***

Гермиона сидела на краю кровати, поджав колени к груди, и не могла дышать.

Беременна. Это слово звучало в голове с оглушающей ясностью. Шесть недель. Колдомедик говорил спокойно, даже мягко, — она же будто слушала сквозь вату, кивала автоматически, а внутри кричала.

Драко уехал к Тео — конечно, уехал. Тео выжил, и слава Мерлину за это. Она тоже радовалась, искренне. После всего, что было, он заслужил жизнь, заслужил смеяться, спорить с Блейзом и жаловаться на всё подряд. Все вздыхали с облегчением, улыбались. И она бы тоже улыбалась — если бы не это.

Она ещё не плакала. Пока не могла. Просто сидела в пустом доме, в котором неожиданно стало слишком тихо. Казалось, воздух вокруг неё стал плотным, как вода, и каждое движение — усилие.

Она не знала, как сказать ему. Когда сказать. Стоит ли говорить вообще.

Он же только начал дышать. Только снова стал собой. А теперь — ребёнок. Это может всё разрушить. Может оттолкнуть его. А может…

— Чёрт, — прошептала она, закрыв лицо руками.

Руки дрожали.

Я не готова. Он не готов. Никто не готов.

Но внутри, глубоко, уже теплилось что-то ещё. Страх — да. Но и… надежда. Тепло. Совсем крошечное. Как комочек света.

И она поняла: теперь уже всё не будет по-прежнему. Независимо от того, как он отреагирует. Независимо ни от чего.

Она беременна. И это — реальность. Её реальность.

Прошло два часа.

Когда хлопнула входная дверь, Гермиона сразу почувствовала, как сжалось внутри. Она села ровнее, сжав пальцы в замок.

— Грейнджер! — голос Драко был удивительно бодрым. — Я принёс какую-то гадость из кафетерия Святого Мунго. Нам срочно нужно сжечь это место — но до этого давай попробуем «съедобный» чай.

Он появился в дверях кухни, неся в руках пакет. Волосы растрёпаны, кофта расстёгнута, на лице — усталая, но настоящая улыбка.

— Тео в порядке, — сказал он, ставя пакет на стол. — Вёл себя как обычно: хамил, ныл, спорил с целителем. Я чуть не расплакался от счастья.

Он говорил и улыбался. Почти шутил. С него будто спало напряжение — не полностью, но достаточно, чтобы в его глазах снова появилась жизнь. Он наливал чай, громко возился с кружками, что-то бормотал про сахар.

Гермиона молчала.

— Эй, ты как? — Он повернулся к ней, с чашкой в руках. — Ты сегодня будто призрак. Всё в порядке?

Она кивнула. Слишком резко.

Он подошёл, сел рядом. Улыбка постепенно стерлась.

— Что-то случилось?

Она смотрела на него — на лёгкость, с которой он впервые за долгое время дышит, говорит, двигается. На тепло в его глазах. И думала только об одном: как я могу сейчас сказать? Как?

Он только начал жить. Начал улыбаться. А я… я должна сказать, что всё может измениться. Что теперь есть ребёнок. Ответственность. Новый страх.

Она опустила взгляд. Голос внутри кричал: скажи. Но вместо этого она прошептала:

— Всё нормально. Просто устала.

Он нахмурился, но не стал давить. Только коснулся её руки и кивнул.

— Тогда отдыхай. Я рядом.

Он встал, ушёл в ванную. А она осталась — сидеть в тишине, с кружкой чая в руках, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. Только страх. И странное чувство вины.

Я должна сказать. Завтра? Нет. Сейчас. Пока не стало хуже.

Она глубоко вдохнула — и снова выдохнула.
А если он уйдёт?
А если не захочет этого ребёнка?
А если скажет, что я разрушила ему жизнь?

Она вспомнила, как он смеялся минуту назад. Настоящий, живой. Как будто та страшная тень, что висела над ним всё это время, наконец рассеялась.

А если я верну её обратно?

— Чёрт, — выдохнула она. Ладони снова дрожали. — Я не могу. Я не должна была… Это ведь даже не планировалось.

И тут же:
А если он обрадуется?
А если примет?
А если… если скажет, что мы справимся?

Но в это так трудно было поверить.

Он только что выбрался. Только начал дышать. А теперь — я, с ребёнком. Не вовремя. Всегда не вовремя.

Она поднялась, медленно подошла к окну. С улицы доносился приглушённый шум, кто-то смеялся — где-то там, в обычной жизни, мимо них.

Он скажет, что не готов. Конечно, он не готов. Я сама не готова.

И всё же… Она положила руку на живот. Там — что-то было. Уже было.

Но я не могу делать вид, что этого нет. Не могу притворяться.

Она всё ещё стояла у окна, когда дверь ванной открылась, и он вышел, вытирая волосы полотенцем. Его мокрая футболка прилипла к телу, волосы растрёпаны — расслабленный, почти сияющий.

— Знаешь, — начал он, проходя мимо неё и чуть коснувшись рукой её талии, — мне кажется, я снова чертовски хорошо выгляжу. Прямо как на пятом курсе. Разве что без пафоса и убийственных намерений. Хотя… — он усмехнулся и кинул на неё быстрый взгляд. — Убийственно хорош всё ещё.

Она слабо улыбнулась, не отрываясь от его лица. Он так легко дышал. Так живо шутил.

— И вообще, я тут подумал, может, нам стоит сбежать куда-нибудь на пару дней? Только не говори, что ты опять будешь работать по выходным. У тебя глаза как у домового эльфа на последнем издыхании.

Он подошёл ближе, заглянул ей в глаза.

— Гермиона, ты в порядке?

Она сглотнула. Сердце громко стучало в груди.

— Нам… нужно поговорить, — сказала она.

Драко сразу замер. Улыбка исчезла. Он выпрямился, полотенце в руке медленно соскользнуло на спинку стула. Он смотрел на неё пристально, внимательно. Чуть нахмурился.

— Что-то серьёзное?

Она кивнула. Потом — сделала шаг вперёд. Ладони дрожали. В груди — пульс как гром.

— Я… — голос предательски сорвался, — я беременна.

Молчание.

Он даже не моргнул. Просто смотрел. Долго. Как будто сам воздух между ними застыл.

— Повтори, — выдохнул он.

— Шесть недель. Беременна. От тебя.

Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, как будто это могло помочь переварить услышанное. Потом — резко рассмеялся. Не весело. Просто от того, что разум пытался догнать реальность.

— Мерлин… — тихо.

— Прости, — прошептала она, хотя не знала, за что именно. — Я не планировала. Мы не планировали. Всё вышло… Я не знала, как сказать. Думала, ты… испугаешься. Или уйдёшь. Или скажешь, что я разрушила тебе жизнь…

— Эй, — голос его стал ниже, глуше. Почти угрожающе, но не от злости — от боли за неё. Он резко сократил расстояние между ними и обнял её. Обнял так, будто она могла исчезнуть в любую секунду. — Грейнджер, — выдохнул он ей в макушку. — Ты дурочка, если вообще могла так подумать.

Она замерла в его руках.

— Ты правда… не злишься?

— Злюсь, — пробормотал он. — Но не на тебя. А на то, что ты ходила с этим одна. Думала, что я тебя брошу. Что я тебя не поддержу. Салазар, Гермиона, я — не тот, кем был в школе.

Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть в её глаза, ладонями обрамляя её лицо.

— Я люблю тебя, слышишь? Это ребёнок от девушки, которую я люблю. И ты правда думала, что я уйду?

Её глаза снова заблестели.

Он поцеловал её в щеку. Потом — ещё раз. Дальше — в нос, в лоб. Она тихо рассмеялась сквозь слёзы, а он улыбнулся.

— Я с тобой. До конца. Даже если этот малыш будет с гриффиндорским характером  и твоим упрямством. Мы справимся. Ты — не одна. Никогда больше.

Она крепко прижалась к нему. Он гладил её по спине, тихо шепча:

— Всё будет хорошо. Обещаю.

Она крепко прижалась к нему, спрятав лицо в его плечо. Он держал её, гладил по спине, как будто мог этим движением убрать весь страх. Сердце билось часто, но ровно — впервые за долгое время.

Она тихо вздохнула, отстранилась немного, и вдруг он что-то вспомнил. В глазах мелькнуло что-то другое — решимость, будто внутри щёлкнуло.

— Подожди секунду, — пробормотал он и, не дожидаясь вопроса, исчез в коридоре. Гермиона осталась стоять, сбитая с толку.

Через минуту он вернулся. В руке — маленькая бархатная коробочка.

— Драко… — прошептала она, глаза расширились.

Он встал перед ней. Не на одно колено — не было в этом театральности. Он просто смотрел на неё — серьёзно, спокойно. В его глазах — ни тени сомнения.

— Я хотел это сделать позже. Когда ты будешь в хорошем настроении. Когда мы уедем в Париж. Или когда ты будешь смеяться, а не плакать. Но, если честно… — он усмехнулся чуть нервно. — Я просто дурак, если думаю, что есть лучший момент, чем сейчас.

Он открыл коробочку. Внутри — кольцо. Простое, но элегантное, утонченное, серебристое, с тонкой линией света по краю.

— Грейнджер. Гермиона. Ты… моя жизнь, даже если ты сводишь меня с ума. Ты — единственная, кого я хочу видеть каждое чёртово утро. Ты носишь моего ребёнка. Ты уже моя семья.

Он подошёл ближе, взял её за руку.

— Так вот, — начал он, приподняв бровь. — Раз уж ты уже захватила мою душу, мою спальню и теперь мою фамилию в документах будущего малыша... Хочешь ли ты, Гермиона Джин Грейнджер, в скором времени стать Гермионой Малфой? — сказал он почти торжественно, с кривой усмешкой. — Не обещаю быть идеальным мужем, но к твоим вечным спискам и контролю уже морально готов.

Гермиона всхлипнула, улыбаясь сквозь слёзы, — и ударила его кулачком в грудь.

— Ты идиот.

— Это "да"? — прищурился он, всё ещё держа её пальцы.

— Конечно, это да, — выдохнула она, всхлипывая и смеясь. — Ты идиот… но мой идиот.

Он надел кольцо ей на палец — плавно, сдержанно, но в его глазах стояло столько чувства, что у неё вновь защипало в груди. А потом он резко потянул её к себе и поцеловал — в лоб, в щёку, и, наконец, в губы. Долго, с мягкостью и уверенностью.

Когда они отстранились, он прошептал, уткнувшись в её волосы:

— Никогда больше не исчезай. Даже если снова захочешь сыграть в героиню с письмами и тайнами — просто скажи, и мы сбежим куда угодно. Хоть в Австралию. Кроме Поттеровского чердака, конечно.

— У Гарри нет чердака, — рассмеялась она сквозь слёзы.

— Тем более, — фыркнул Малфой. — Тогда остаётся только один выход — жить с Малфоем. Добровольно. Без заклятий. С кольцом на пальце. Всё официально.

Она прижалась к нему крепче.

— С ума сойти, — прошептала она. — Я ведь правда хочу этого.

— Уже поздно отступать, Грейнджер, — усмехнулся он. — Ты перешла свой Рубикон.

Она подняла голову, глядя на него с неожиданной серьёзностью.

— Нет, мы его перешли.

Он кивнул — медленно, как будто внутри что-то окончательно стало на место.

Иногда границы, казавшиеся непроходимыми, вдруг теряют свою неприступность. Не потому что становятся легче — а потому что ты больше не можешь стоять на месте. Потому что сердце выбирает путь, даже если разум ещё колеблется. Страшно не перейти грань. Страшно прожить жизнь, так и не сделав этого шага.

Когда-то они были по разные стороны — идеологии, войны, боли. Но шаг за шагом, через обиды, страхи и сомнения, они сближались. Каждый из них делал выбор — сначала неуверенный, потом упрямый, и, наконец, свободный. Без оправданий. Без оглядки.

Они перешли свой Рубикон. Вместе.

И теперь — какая разница, сколько испытаний ждёт впереди? Какая разница, где начнётся новый шторм? Главное — их руки сцеплены крепко. Главное — теперь они идут в одном направлении. Не потому что всё стало просто, а потому что вместе им по плечу даже невозможное.

Это — не конец.

Это — новое начало.

Сиквел к фанфику: "По ту сторону Рубикона" — завершён.