Рубикон

London Bridge is falling down,

Лондонский мост рушится,

Falling down, falling down.

Рушится, рушится.

London Bridge is falling down,

Лондонский мост рушится,

My fair lady.

Моя прекрасная леди.

***

Гермиона проснулась от ощущения прохлады. Простыни были чужими, плотными, с запахом сосновой хвои и чего-то мужского, родного

Она медленно приоткрыла глаза — полумрак. Тяжёлые тёмные шторы глушили свет, вокруг — чужая комната. Но не совсем. Слишком знакомая.

Она лежала в футболке. Огромной, мягкой, до самых бёдер — мужская. Его.

И она сразу поняла — это дом Малфоя. Его спальня. Его постель.

Но его рядом не было. Она одна.

Села на постели, согнув ноги. Волосы растрёпаны, кожа ещё хранила отголоски его прикосновений. В памяти всплывали фрагменты — его горячие ладони на её талии, губы на шее, тяжёлое дыхание у уха. И она, цепляющаяся за него, будто за единственный якорь во всём этом хаосе.

И всё равно — в груди тяжело.

Потому что той ночью, перед судом, она снова думала. Слишком много думала. О нём. Обо всём, что знала — и не знала.

Он всё-таки обманул её. Он врал, скрывал. Вовлечён в теневой бизнес, не просто так вся эта история с обвинениями. Возможно, он действительно имеет к этому прямое отношение.

Возможно, он и правда… употребляет?

Гермиона стиснула ткань футболки на коленях.

Она начинала замечать это давно. То, как его глаза иногда будто стеклянные, пустые, как у куклы. То, как зрачки расширены без причины, даже при дневном свете. То, как он отстранён, сосредоточен на чём-то внутри себя, будто ведёт внутренний диалог.

Всё это заставляло её думать. Догадываться. Бояться.

Но она гнала от себя эту мысль. Не могла. Не хотела.

Может, он… просто устал? Или… это такая магия?

Вариант, что он использует окклюменцию — она знала, он упоминал как-то вскользь — мелькнул, но она тут же его отмела. Это было бы слишком логично. Слишком просто. И не настолько драматично, как то, что её разум уже успел нарисовать.

Она вздохнула. Саму себя убедила — и тут же снова почувствовала тревогу.

Нельзя же любить человека, который вот так всё время прячется. Ускользает. Обманывает. Скрывает.

И тем не менее, она любила. До боли в груди.

Гермиона медленно откинулась на спину, уткнулась затылком в подушку и прикрыла глаза. Ткань футболки пахла им. Её окружал он — в воздухе, в запахе постельного белья, в еле заметных следах на коже.

Из-за стены донёсся шум воды — ровный, размеренный. Душ.

Он был здесь. Совсем рядом. И почему-то это знание только усилило её растерянность.

Она провела ладонью по лицу, как будто это могло помочь собраться. Но мысли не слушались. Они скакали от одной эмоции к другой — тревога, нежность, страх, желание, снова тревога.

Малфой… Он сводил её с ума. Делал всё не так, говорил не то, раздражал до дрожи, но стоило ему приблизиться — и всё рушилось. Вся логика, все доводы. Оставалось только сердце, которое упрямо билось при одном его взгляде.

И всё же она сомневалась. Потому что он был загадкой. Потому что он не умел быть простым. Потому что он прятался за язвами, за колкостями, за своим этим вечным "я-сам".

Но разве она не знала это с самого начала? Разве не в этого сложного, трудного, упрямого идиота она влюбилась?

Снова шум воды. Он что-то уронил — послышался глухой стук. Гермиона вздрогнула и напряглась, но всё стихло. Потом — лёгкий скрип дверцы, будто он вышел из душа.

Сердце глухо бухнуло в груди.

Она закусила губу, не открывая глаз. Лишь натянула одеяло повыше, как будто оно могло спрятать её от него, от мыслей, от собственных чувств.

Она его любила. И чёрт возьми, именно это и пугало.

***

Он проснулся не сразу. Сначала почувствовал — её. Тёплая, мягкая, почти невесомая. Гермиона спала, уткнувшись носом в его плечо, обняв его, как будто боялась, что он исчезнет.

Драко не двигался. Просто лежал, глядя в потолок, и не мог понять, почему от этого мгновения сжимается горло.

Всё уже позади. Суд, Азкабан, грязные взгляды. Вчера её голос звучал в зале уверенно, твёрдо — она боролась за него до конца. А сегодня она просто здесь. В его постели. В его жизни.

Он медленно опустил взгляд. Её ресницы дрожали во сне, губы были приоткрыты, дышала ровно. Он почти боялся дышать сам, чтобы не спугнуть.

Он провёл пальцами по её спине — аккуратно, легко. Почувствовал, как она чуть сильнее прижалась к нему. Её рука легла на его грудь, словно напомнила: "Я здесь".

И он понял, что должен встать. Просто потому что иначе не встанет вообще. Слишком хорошо, слишком опасно — вот так вот рядом с ней.

Осторожно высвободившись, он подхватил с кресла свежую одежду, накинул полотенце на плечо и, стараясь не издать ни звука, вышел из спальни. Уже в коридоре, когда закрыл за собой дверь, позволил себе тихо выдохнуть.

А потом — душ. Только вода, шум и он. Чтобы хоть немного привести мысли в порядок. Потому что после всего — она осталась.

Он вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. На нём — чёрные домашние штаны и льняная рубашка, расстёгнутая, с небрежно закатанными рукавами. Светлые волосы чуть влажные, беспорядочно падают на лоб. Он выглядел... непривычно спокойно. Почти беззащитно — если бы кто-то посмел подумать, что такое возможно для Малфоя.

Он толкнул дверь спальни плечом, и его взгляд сразу упал на кровать.

— Ты даже не дышишь, Грейнджер, — лениво протянул он, подходя ближе. — Тебя стоит отправить на курсы актёрского мастерства.

Гермиона продолжала лежать с закрытыми глазами, но уголок губ предательски дёрнулся.

— Ну конечно. Только Малфой в семь утра способен критиковать технику сна.

Он хмыкнул, сел на край кровати и чуть склонился к ней.

— Вообще-то сейчас уже половина девятого. Но я понимаю, ты не привыкла спать в чужих кроватях. Сбила режим?

— Ты не чужой, — вырвалось прежде, чем она успела подумать. И тут же добавила, морщась: — В смысле… это просто фигура речи.

Он усмехнулся, оперевшись локтем о колено.

— Приятно знать, что уже не «отвратительный слизеринец» и «пузырёк с токсинами».

— Никогда так не говорила, — фыркнула она и села, подтянув колени. — Это был Гарри.

— Значит, я ошибся. Простительно, после ночи, полной… откровений.

Она кивнула, но не ответила. Повисла тишина. И только потом — мягко, почти шёпотом:

— Малфой…

Он взглянул на неё. И уже знал: милости закончились.

— Ну вот, — сказал тихо. — Мы снова вернулись к «Малфою».

Она выпрямилась, глядя прямо, спокойно, почти холодно.

— Когда я помогала тебе с патентом, ты сказал, что всё чисто. Ни серых зон, ни рискованных сделок. Я поверила.

Он медленно выдохнул, откинувшись чуть назад и подперев подбородок рукой.

— Ты не спрашивала тогда.

— Потому что не хотела разрушать то, что у нас только начиналось. — Она на мгновение отвела взгляд. — А потом был суд. И обвинения. И я... я даже не знала, кто ты на самом деле.

— Я всё тот же, Грейнджер, — произнёс он спокойно. — Просто ты решила, что я стал другим.

— Тогда скажи прямо. Все эти слухи — про нелегальные сделки, подставные компании, фальшивые поставки — они правда?

Он коротко кивнул. Без эмоций.

— Часть — правда. Часть — приправили, чтобы выглядело хуже.

— А почему ты не сказал мне?

Он чуть склонил голову, изучая её лицо. Говорил всё тем же ровным голосом:

— Потому что ты бы ушла. Или попыталась бы спасти. И в том, и в другом случае — потеряла бы себя. А я... я не хотел, чтобы ты это делала снова. Даже ради меня.

Она медленно выдохнула.

— Ты ведь знал, что рано или поздно всё всплывёт?

— Знал, — он усмехнулся краем губ. — Но надеялся, что ты не спросишь.

— А ещё говорят, ты ничего не чувствуешь.

Он посмотрел на неё пристально. Молча.

— Ты что-то принимаешь? — спросила она тихо, внезапно. — У тебя часто странные глаза. Стеклянный взгляд, расширенные зрачки...

Он приподнял бровь.

— Ты думаешь, я торчок?

— Я думаю, ты врёшь.

Он чуть усмехнулся. Повернулся к ней, медленно приближаясь. Но не угрожающе — просто честно.

— Нет, Грейнджер. Я не употребляю. То, что ты видела, — не наркотики. Это… окклюменция. Побочный эффект. Иногда слишком долго держу барьеры — и они откатывают. Оставляя… пустоту.

Она не знала, что сказать. Только наблюдала за ним — таким открытым, и всё равно будто за стеклом.

Он лёг, осторожно положив голову к ней на колени. Глаза прикрыл. Ресницы дрогнули.

Он помолчал, затаился, будто взвешивая что-то внутри, а потом заговорил тише, серьёзнее:

— Знаешь… Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду лежать у тебя на коленях, слушать твой голос и думать, что не хочу больше никуда — я бы рассмеялся. Или послал. А сейчас… сейчас мне, кажется, больше ничего и не нужно.

Она замерла, сердце ёкнуло, будто от неожиданного толчка изнутри.

— Это… признание? — спросила она, не глядя на него, будто боясь, что взгляд разрушит хрупкость момента.

Он открыл глаза. Улыбнулся уголком губ. Лениво, по-малфоевски.

— Нет. Ты что, Грейнджер, я всё ещё мерзкий, циничный, эмоционально недоступный гад.
Помолчал.
— Но если бы вдруг… если бы когда-нибудь… я бы начал признаваться — звучало бы примерно так.

Она фыркнула. Попыталась сделать вид, что не слишком это подействовало. Хотя бабочки внутри уже устроили карнавал.

— Тогда постарайся к тому моменту не облажаться. Когда вдруг начнёшь.

— Уж постараюсь, — кивнул он, прикрывая глаза снова. — Мне есть ради кого.

Она хотела что-то ответить, остроумное, лёгкое, в его стиле — но не смогла. Потому что в этот момент внутри неё всё вдруг стало до жути серьёзным.

И страшно настоящим.

Он не открывал глаз, и голос его был ленивым, будто он говорил это между сном и явью.

— Ты же понимаешь, что если ещё раз останешься на ночь — я это уже засчитаю за переезд?

Гермиона замерла, пальцы на его виске остановились.

— Что? — спросила она, будто ослышалась.

— Ну, по слизеринским законам, третья ночёвка автоматически делает тебя сожителем, а четвёртая — женой, — он лениво потянулся, но не уходил с её колен, наоборот, будто глубже устроился. — Так что будь осторожна, Грейнджер. Я могу и не отпустить.

Она рассмеялась, но с ноткой растерянности.

— Малфой, ты только что полушуткой предложил мне переехать.

— Не только что, — он наконец приоткрыл глаза, и взгляд его был уже куда яснее. — Я уже давно об этом думаю. Просто ждал, пока ты не начнёшь паниковать при слове «мы».

Она открыла рот, чтобы возразить, но осеклась.

Потому что на самом деле… она действительно больше не паниковала. Боялась — да. Сомневалась — безусловно. Но не убегала. Не отрицала.

И больше всего — не хотела уходить отсюда.

— Это… это безумие, — прошептала она, больше себе.

— Всё, что между нами, — одно сплошное безумие. Но ты здесь, и я — здесь. И это, пожалуй, лучшее, что со мной случалось.

Она посмотрела на него. И в его голосе, в этом лёгком, нарочито небрежном тоне, вдруг читалась такая честность, такая беззащитная нежность, что у неё перехватило дыхание.

— Я подумаю, — сказала она наконец, тихо.

— Подумай быстрее. У меня только одна запасная футболка. И она уже на тебе.

***

Квартира была тихой. Слишком тихой — особенно теперь, когда шаги Малфоя эхом отдавались по коридору, а его фигура в белой рубашке с закатанными рукавами мелькала в проёмах дверей, будто он был тут не в гостях, а у себя дома.

Гермиона стояла у комода, перебирая вещи, машинально складывая их в коробки. Пачка бумаг, свитер, любимая кружка с трещиной — всё летело внутрь почти бездумно. Но внутри неё самой бурлило слишком много.

Это было… слишком быстро.

Да, они были вместе уже какое-то время. Да, они спали вместе, признавались в любви, пережили похищения, суды, слёзы, кровь и драконий характер Малфоя. Но всё же — переезд?

Она вдруг замерла с пальцами на обложке книги. Сердце сжалось. А если это ошибка?

Если всё снова развалится? Если он однажды проснётся, решит, что ему надоело? Или, наоборот, она. Вдруг это эйфория, гормоны, эффект травмы, все вот эти чёртовы вещи, которые не имеют отношения к настоящим отношениям?

Из гостиной донёсся глухой звук — Малфой что-то уронил. Он пробормотал:
— Я живой! Только чашку спасал, не паникуй.

Она чуть улыбнулась. И тут же её сердце снова дрогнуло.

Он действительно старался. Был рядом. Не прятался.

Но ей всё равно было страшно.

Я ведь не умею быть счастливой, — вдруг пронеслось в голове.

Я умею спасать. Умею работать. Умею страдать. А вот просто жить — нет.

— Ты там не передумала? — крикнул он.

— Зависит от того, разбил ли ты мою любимую кружку с котиком, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я оставлю тебе её как талисман. Будешь навещать.

Она снова улыбнулась. И всё же тревога в груди не унималась.

Потому что переезд — это не просто коробки. Это доверие.

А ей нужно было убедиться, что она готова.

Она вытащила из ящика старую шкатулку — ту самую, в которой хранились мелкие безделушки: перо, обломок палочки, записка от Гарри, которую она почему-то берегла уже десятый год. Посмотрела на всё это — и в памяти всплыли его глаза. Спокойные. Иногда уставшие. Но когда он смотрел на неё — они были другими. Теплее. Живее.

Он с ней был другим.

Не тем, кем его знали снаружи. Не холодным наследником чистокровной династии, не мужчиной с серой репутацией и опасным бизнесом. Даже не тем, кого оправдали на суде, вызывая шепотки за спиной.

С ней он был… уязвимым. Не сразу. Не всегда. Но это было. И оттого — страшнее. Потому что, если он раскрылся перед ней — значит, верил. Доверял. А если доверял, то мог и… разочароваться.

Но что удивляло её больше всего — это то, насколько сильно он хотел быть рядом. И не ради показухи. Не ради власти. Просто… ради неё.

Он не требовал, не приказывал. Просто предложил. Намекнул. Сделал шаг — и замер, давая ей право решить.

Сколько раз он уже выбирал её?

Она зажмурилась, стиснув пальцами край ящика.

А сколько раз она пыталась найти подвох?

— Что это у тебя? — раздался за спиной его ленивый голос.

Гермиона, стоявшая у прикроватной тумбочки, вздрогнула от неожиданности. Обернулась — Малфой стоял в дверях, скрестив руки на груди, а взгляд его был прикован к коробке в её руках.

Она вздохнула.
— Просто старая ерунда.

Он медленно подошёл, прищурившись.
— Старая ерунда с ушами? — он кивнул на торчащего из коробки плюшевого медведя.

— Малфой…

— Это не просто коробка. Это та самая, да? — Он ткнул подбородком. — Из прошлой жизни. Из эпохи рыжих иллюзий.

Гермиона хмыкнула и чуть приподняла бровь.
— Ты даже не пытаешься скрывать свою ревность.

— А я и не собираюсь, — бросил он, глядя прямо. — Не люблю напоминания о том, что у тебя когда-то были настолько… странные вкусы.

Она рассмеялась.
— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем. — Он подошёл ближе. — Этот коробочный памятник Уизелу — выглядит так, будто ты хранишь его для музея. Или… на случай, если я слишком сильно облажаюсь.

— Ты знаешь, что это не так.

— Тогда почему он до сих пор у тебя?

Гермиона вздохнула, посмотрела на коробку. Потом — на Драко.
— Потому что я просто не открывала этот ящик. Потому что у меня была работа, война, суды, Министерство, ты. И мне было не до плюшевых медведей.

Он ничего не ответил. Только стоял, с тем самым выражением лица — прищур, напряжённая челюсть, как будто борется с желанием что-то ляпнуть колкое.

Она улыбнулась чуть насмешливо, достала коробку, прошла мимо него и с лёгкостью кинула её в мусор.

— Вот. Доволен?

Он вскинул бровь.
— Даже не заглянула?

— Даже не интересно. Это всё из жизни, в которую я не собираюсь возвращаться. Особенно с тобой в квартире.

Он склонился к ней, прошептал почти на ухо:
— Надеюсь, ты так же легко избавишься от всего остального, что осталось от него.

— У меня от него больше ничего не осталось, Драко.

— Хм. — Он усмехнулся, взгляд всё ещё был цепким. — Кроме, может быть, привычки защищать идиотов.

— Тогда считай, что ты — мой последний случай.

— Повезло мне, — пробормотал он. — Или ему не повезло.

— Смотря с какой стороны смотреть, — парировала она с кривой улыбкой и ушла на кухню.

А он остался стоять, глядя на мусорное ведро, как будто оно только что подтвердило его права лучше любого документа.

— Ты серьёзно сейчас довольный? — донеслось из кухни. — Из-за коробки?

— А ты не заметила? Я всегда доволен, когда побеждаю в соревновании с плюшевым медведем, — усмехнулся он, облокотившись о дверной косяк. — Особенно если ставка — ты.

Гермиона бросила на него взгляд из-за плеча, но промолчала. Щёки чуть порозовели, и Малфой это заметил.

— Слушай, ты ведь всё равно собираешь вещи… может, позволишь мне немного помочь? Или опять боишься, что я что-то украду?

— Только нервы, Малфой.

— Хм. Ценные. Но не больше, чем вот это, — он уже исчез в её спальне и, судя по шагам, явно нашёл себе развлечение.

Гермиона, прищурившись, пошла за ним.

Он стоял у открытого комода и держал в руках… зелёно-серый галстук. Слизеринский. Причём точно не его.

— Ну-ну, Грейнджер. Что это у нас? — приподнял бровь, дразняще. — Тайные фантазии? Или ты хотела быть моей ещё с четвёртого курса?

— Оставь его, — она потянулась, чтобы выхватить, но он ловко убрал галстук за спину.

— Я знал, что ты фанатка формы. И особенно моей.

— Это не твоё. Это… сувенир.

— О, то есть ты собирала мои символы? Хранила их, укутывала любовью и воспоминаниями?

Она снова попыталась дотянуться до галстука, но он отступил назад, пока не оказался почти вплотную к кровати, и она — перед ним.

— Отдай.

— Скажи «пожалуйста».

— Малфой…

— Ты знала, как хорошо бы он смотрелся на тебе? — его голос понизился, стал чуть хрипловатым. — На голом теле. С запахом моего парфюма на коже.

Она замерла. В горле пересохло. Он всё ещё держал галстук, но теперь медленно наматывал один конец на пальцы.

— Ты невозможный, — выдохнула она, всё-таки отобрав его.

— А ты — восхитительно предсказуемая, — почти шепнул он, и его взгляд задержался на её губах.

Он будто нарочно тянул момент. Провёл пальцем по краю ящика — и вдруг что-то зацепил.

— А вот это... — протянул он с особым интересом, вытаскивая небольшой чёрный конверт. — Уже не галстук.

Гермиона едва не подпрыгнула. Она сразу поняла, что он держит в руках.

— Нет-нет-нет, Малфой, даже не думай! — всполошилась она, подступая ближе, но он уже раскрыл конверт.

Тонкий шорох бумаги, и его глаза, из игриво прищуренных, стали чуть шире.

— О, Грейнджер... — он вытянул из конверта старую, чуть мятую фотографию. Чёрно-белую. На ней — она. В подростковом возрасте. В кружевном белье, закусив губу, с неестественно уверенным выражением лица. Позади — зеркальное отражение. Очень интимное. — И кто это снял? Уизли? Или ты сама для себя, на память?

Гермиона покраснела до корней волос.

— Это... было глупо. Я просто... это осталось с шестого или пятого курса. Я была пьяна, и...

— Грейнджер, Грейнджер, — он усмехнулся, не сводя взгляда с фото. — Я знал, что под всей этой моралью скрывается что-то гораздо интереснее. Ты даже не представляешь, как мне сейчас тяжело не использовать это против тебя.

Она выхватила фотографию, но он успел перехватить её руку, задерживая пальцы чуть дольше, чем нужно.

— Ты должен это забыть, — прошипела она, пряча фото за спину.

— Никогда, — отозвался он мягко. — Это официально стало моим любимым воспоминанием о тебе.

Он сделал шаг ближе, уже почти касаясь её, и добавил, понизив голос:

— Хотя нет. Моим любимым станет то, которое мы ещё создадим. Если ты позволишь.

Гермиона, всё ещё пылая, сжала фотографию в ладони и, стараясь сохранить остатки самообладания, покачала головой:

— Всё, хватит рыться в моих вещах, Малфой. Ты уже нашёл всё, что могло меня скомпрометировать на ближайшие лет десять.

Он хмыкнул, чуть склонив голову.

— Значит, мне стоит остановиться на пике? Как жаль. А я надеялся на ещё пару сюрпризов — вдруг у тебя там есть, скажем, моя вырезка из "Пророка" с сердечками по краям?

Она закатила глаза и подошла ближе, забирая из его рук ещё один приоткрытый ящик.

— Не льсти себе. Если бы я вела альбом с вырезками, ты был бы в разделе "опасные ошибки молодости".

— А ты в моём была бы вкладкой с пометкой "самое упущенное время", — парировал он, с той самой ленивой, но подкупающей полуулыбкой.

Гермиона попыталась не улыбнуться, но не смогла — уголки губ всё же дрогнули.

— Ладно, хватит, — пробормотала она мягче, чем собиралась. — Или я тебя выставлю. В окно.

— Только не забудь: у меня уже есть компромат. Я вывалюсь с ним в обнимку.

— И тогда тебе никто не поверит, что ты не мечтал об этом фото с шестого курса, — фыркнула она.

Оставшийся день прошёл в лёгкой и непринуждённой атмосфере. Гермиона смеялась, перебирая свои вещи, а Малфой, с притворной серьёзностью, как бы помогал ей, но на самом деле больше наблюдал и подкалывал её. Он время от времени вытаскивал какие-то старые вещи, выдавая их за неожиданные "сокровища" из её прошлого, и провоцировал её на ещё большее веселье. Гермиона лишь по-своему фыркала и старалась не обращать внимания на его язвительные комментарии, хотя иногда не могла удержаться от улыбки. Малфой же, несмотря на всё это, выглядел довольным, как будто играл в свою игру, надеясь увидеть её реакции. Время пролетело быстро, и, несмотря на его насмешки, она заметила, что в какой-то момент даже не пыталась его выставить.

Когда все коробки были собраны, Малфой легко взял инициативу в свои руки: одним движением подхватил несколько, а остальные, с помощью магии, отправил в особняк. Аппарировали они тоже вместе — он настоял.

— Не хочу, чтобы ты где-то растерялась по дороге, — бросил с полуулыбкой. — Поттер потом ведь меня в Азкабан отправит не за тёмную магию, а за потерю национального достояния.

Она фыркнула, но дала руку — и уже в следующую секунду они стояли в его доме.

Особняк встретил тишиной и лёгким запахом чая. Он оставил Гермиону разбирать вещи в их спальне, пообещав, что скоро вернётся.

— Без меня здесь будет скучно, я знаю, — сказал он, наклоняясь к ней. — Но я быстро.

— Это ты мне или себе говоришь? — усмехнулась она.

Он усмехнулся в ответ, поцеловал в висок и исчез.

***

Офис всё ещё пах запустением. Малфой молча вошёл, сбросил плащ на спинку кресла и включил свет. За столом уже сидел Блейз, потягивая огневиски, с тем самым ленивым выражением лица, которое он носил с рождения.

— Ну и где ты шлялся весь день, как последний романтик? — протянул он, даже не глядя.

— Грейнджер переехала ко мне.

Бокал застыл в воздухе. Блейз моргнул. Раз. Потом второй.

— Простите, что? — спросил он, будто не расслышал.

— Переехала, — спокойно повторил Малфой, усаживаясь за стол. — Собрала вещи, я помог всё перенести. Сейчас обживается.

— Обживается… в твоём доме?

— Да, Блейз, именно в моём. Где, как ты помнишь, не так давно был ты, жалующийся на отсутствие нормальных женщин в мире.

— Ты хочешь сказать, — Блейз театрально поставил бокал на стол, — что Грейнджер теперь живёт в особняке? В спальне с видом на сад? С тобой? В одной кровати?

Малфой посмотрел на него, чуть прищурившись.

— Ну не в подвале же её поселил.

Блейз рассмеялся, откинувшись в кресле.

— Мерлин мой, ты сделал это. Ты реально это сделал. Драко Люциус Малфой — сожительствует с Гермионой я-знаю-ответ-на-все-вопросы Грейнджер. Я знал! Я чувствовал!

Он на секунду задумался, потом добавил с широкой ухмылкой:

— Тебе точно не подсыпали чего в Азкабане?

Малфой фыркнул.

— Наоборот. Вышел оттуда как никогда трезвый.

— Ну, судя по всему, влюблённый.

Он не ответил, лишь чуть наклонился вперёд, перебирая бумаги на столе.

Блейз уже смотрел не с насмешкой, а с интересом.

— А она? Как она? Не боится жить с бывшим узником?

— Она знает, кто я. И всё равно осталась.

— Значит, не только ты сошёл с ума, — тихо сказал Блейз. — Вы подходите друг другу больше, чем я думал.

Малфой поднял на него взгляд, спокойный и немного усталый.

— Спасибо за доверие.

— Я просто в шоке, дай отойти. Хочешь — благословлю на семейную жизнь. Хочешь — приду с арфой и сыграю марш Мендельсона.

— Хочу, чтобы ты помог мне понять, кто меня сдал.

Улыбка исчезла с лица Блейза. Он подался вперёд.

— Это уже серьёзно.

— Всегда было.

***

Когда Блейз ушёл, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дерева в камине. Малфой сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и смотрел в одну точку, будто пытаясь разглядеть в воздухе ответ.

Он перебирал в уме всех, кто имел к нему доступ. Коллеги, которых раздражало его присутствие. Сослуживцы, до сих пор не простившие его прошлого. Старые связи — разорванные, но не забытые. Имя не всплывало. Но сама подстава была слишком тонкой, слишком точной. Кто-то знал, где и когда ударить. Знал его слабые места.

Не просто завистник. Не просто мститель.

Кто-то близкий к структурам. Кто-то, кто следит давно.

Малфой подался вперёд, подперев лоб рукой. Это была игра, и противник сделал первый ход в тени. Значит, ему придётся отвечать — тоже в тени.

Он поднялся, подошёл к окну, глядя в вечернюю мглу. Пальцы машинально сжались в кулак.

Он не собирался этого предлагать. Не планировал. Не репетировал в голове. Слова сами сорвались с губ. И она...согласилась.

До сих пор не верилось.

Он ожидал — нет, почти был уверен — что она откажется. Что засмеётся. Что скажет что-то вроде: «Я справлюсь сама, Малфой, как всегда». Но вместо этого она согласилась, как будто и сама ждала этого приглашения.

Он чувствовал: ей опасно быть одной. Слишком многое происходит. Кто-то копается в его прошлом, подстраивает грязные игры, и этот кто-то явно не случайный прохожий. Он слишком близко. Слишком точно выбирает моменты. И если уж задевает Драко — заденет и тех, кто рядом.

А Гермиона рядом.

Поэтому он предложил ей остаться. Не из сентиментальности. Не из желания быть ближе. Ну и это тоже. А потому что иначе — не мог. Потому что, если она будет ночевать одна, без защиты, в той пустой квартире — он не сможет ни есть, ни спать, ни работать.

Он даже не уверен, понимает ли она, почему он это сделал. Но она осталась. Она выбрала быть под его крышей, в его пространстве, среди его теней и тишины.

И это пугало.

Потому что теперь она стала частью уравнения.

Он вернулся к столу, но работать не пытался. Бумаги оставались нетронутыми, перо лежало на краю, как будто ждало сигнала, которого не будет. Мысли всё равно были не здесь. Они были с ней.

С тем, как она закидывала волосы в спешке, когда собирала вещи. С тем, как щурилась, когда читала этикетки на банках с зельями, будто пыталась выучить наизусть состав. С тем, как засмеялась, когда он нечаянно ударился головой о дверцу её шкафа. С тем, как посмотрела на него, когда спросила: «А ты уверен?»

Не был. До этой секунды не был ни в чём уверен сильнее.

Он не знал, как это получилось. Как из школьной войны родилось вот это — нечто хрупкое, тихое, но неизбежное, как прилив. Она всё ещё могла уйти. Могла передумать. Сказать: «Это ошибка» — и он не сможет её остановить. Но пока она была здесь. Доверила ему себя. Своё присутствие. Своё молчание. Своё умывание утром и тапочки в коридоре.

И он не имел права это потерять.

Он не был тем, кто заслуживает таких женщин. Умных. Стойких. Нежных, но непрогибаемых. Таких, что могут раздавить одним взглядом — и при этом вызвать желание защищать их до последнего вздоха. Но вот она — спит, наверное, сейчас в его доме. В комнате, где раньше было слишком пусто. Где теперь лежат её книги на прикроватной тумбе. Где пахнет её шампунем.

Он чувствовал себя спокойнее, зная, что она там. Под его крышей. Под его защитой. И в то же время — всё внутри него было на грани взрыва.

Он хотел прикасаться к ней — и не смел.
Хотел слушать, как она дышит ночью — и боялся спугнуть.
Хотел быть тем, к кому она тянется первой — и чертовски надеялся, что это не просто иллюзия.

Малфой провёл рукой по лицу, сдерживая усмешку.

Сожительствует, мать его…
Слово звучало нелепо. Они оба знали, что это не про быт. Не про «переехала». Это про то, что она позволила ему быть рядом. И пусть ни один идиот в этом здании не узнает — он знал, что теперь отвечает не только за себя. Он отвечает за неё. За каждый её взгляд, за каждый вечер под одной крышей.

И, возможно, это был самый важный аврорский приказ в его жизни. Только его не выписали на бумаге.

Он прошёлся по кабинету — медленно, будто шагами пытался заглушить ту дрожь, что не отпускала. Она жила с ним. Она открыла дверь — и не просто вошла, а осталась. Не как временная гостья. Не как уставшая подруга. Как женщина, которая выбрала его.

Грейнджер.
Его Грейнджер.

Он впервые позволил себе это слово. Без страха, без сомнения. Оно не звучало чуждо — наоборот, село в груди так точно, что стало частью ритма сердца. Его.

Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Но больше — чтобы она чувствовала себя желанной. Каждой клеткой, каждым взглядом.
Он хотел, чтобы она знала: он не просто терпит её присутствие.
Он сходит по нему с ума.

Он не знал, кто из них двоих тогда был больше напуган. Она — с этим своим тяжёлым взглядом, будто собиралась прыгнуть с обрыва. Или он — с дрожью в пальцах, когда стягивал с неё последний слой одежды, будто прикасался к древней реликвии, а не к девочке, которую всю жизнь называл занудой.

Зануда с глазами, из-за которых он теперь забывал пароли от кабинета.

Он тогда сказал что-то вроде: "Если ты не хочешь, я не буду продолжать". А сам в этот момент был готов умереть, если она скажет это вслух.
Но она не передумала. Не дрогнула.
И после этого она уже никогда не была просто Гермионой Грейнджер.

Она стала его собственной катастрофой.
Стратегически необоснованной, морально сомнительной — и абсолютно, безнадежно его.

Иногда он ловил себя на мысли: А вдруг она осознает, что могла бы выбрать кого-то попроще? Ну, не мужчину, у которого была тёмная метка и язвительность в крови. Например, библиотекаря. Или, упаси Мерлин, преподавателя по уходу за магическими существами.
Но потом вспоминал, как она смотрела на него той ночью. С упрямством. С вызовом. С нежностью.
И понимал — не передумает. Не она.

***

Гермиона поставила очередную коробку на пол и выдохнула. Пыль ещё витала в воздухе — то ли от картонных краёв, то ли от мыслей, которые никак не давали ей покоя.

Она не знала, что ожидать, когда согласилась переехать. Не знала, чего хочет сама. Это решение казалось импульсивным, но... одновременно удивительно правильным. Малфой не уговаривал. Он просто предложил. Без лишних слов. Без драм.

Она открыла коробку с книгами и аккуратно разложила их на полке. Рядом уже стоял её старенький том "Истории магии", с потертым корешком и пометками на полях. Рядом теперь были его книги. Холодные, сдержанные обложки, идеальные ряды. Как и он.

Она не спрашивала, почему он захотел это. Не хотела разрушать хрупкое равновесие между ними. Но чувствовала — причина глубже, чем просто "удобство".

Гермиона подошла к окну. Сад за ним был безупречным, почти как в воспоминаниях о детстве, которых у него, по слухам, не осталось. Она всё чаще ловила себя на том, что думает о нём. Слишком часто. Слишком глубоко.

Малфой. Драко.

Он был чужим. Он был опасным. Он был тем, кого она должна была ненавидеть.

Но почему-то именно здесь, в его доме, она чувствовала себя в безопасности.

Гермиона улыбнулась, прижав к груди старую мягкую шаль, пахнущую лавандой. Мамина. Сложила её в ящик комода, закрыла и села на кровать.

Может, она действительно сошла с ума.

А может, просто впервые позволила себе быть рядом с тем, кто не притворяется.

Гермиона устроилась на полу в гостиной, окружённая оставшимися коробками. Уже вечерело, за окнами медленно гас свет. В комнате пахло пыльной бумагой и чем-то уютным — может быть, корицей от её свечи.

— London Bridge is falling down, falling down, falling down… — напевала она себе под нос, перекладывая книги с одного места на другое, не особо заботясь о порядке.

— Надеюсь, ты не вызываешь духов древней Британии этой песней, — лениво протянул голос от дверей.

Она даже не обернулась.

— Добрый вечер, Малфой. Не бойся, древние духи к тебе уже привязались. С момента твоего рождения.

— Очаровательно, — протянул он, проходя мимо и бросая взгляд в коробку. — О, ещё одна кружка с котиком. На случай, если остальные тридцать вдруг решат покончить с собой?

— Это уют! — с чувством сказала Гермиона. — Ты просто не понимаешь.

— Я понимаю только, что эта песня, которую ты пела, засела у меня в голове. И теперь я страдаю.

— Карма.

Он опустился рядом на пол, взял в руки старую фоторамку, хмыкнул.

— Кто этот очаровательный усач в вязаном свитере? Твой первый учитель трансфигурации?

— Это мой дедушка.

— Хм. Сразу видно — семейство с сильным характером.

Она вздохнула, сдвигая коробку ближе к себе.

— Хочешь — можешь помочь. Только не комментируй каждую вещь.

— Я обещаю ничего не говорить. Только осуждать молча.

— Вот и славно. Начни с той коробки. Там книги.

— Конечно. Что может быть более предсказуемым, чем коробка книг Грейнджер? — проворчал он, но всё же потянул её к себе.

— И всё-таки ты меня приютил, — с улыбкой сказала она, даже не глядя на него.

Малфой ненадолго замолчал, а потом небрежно бросил:

— Я просто собираю доказательства для будущей автобиографии. “Жил с Грейнджер. Выжил.”

— Я тебе её напишу, не переживай.

— Только добавь туда, что я герой. Это важно.

Она тихо хихикнула. А он, бросив ещё один взгляд на коробку с кружками, покачал головой.

— Клянусь, если хоть одна из них мяукает, я переезжаю.

Он потянул к себе очередную коробку и вдруг замер, усмехнувшись.

— О, смотри-ка, кого мы тут нашли, — он вытащил зелёный галстук с гербом Слизерина. — Я думал, ты избавилась от этого "ужаса".

Гермиона на секунду затаила дыхание, но сделала вид, что не придаёт значения.

— Он случайно остался. Я не собиралась его хранить.

— Ммм, конечно, — с усмешкой протянул он. — Но раз уж он здесь...

Он неторопливо обернул галстук вокруг шеи, медленно завязал его, глядя на неё искоса.

— Ну как? По-прежнему возбуждает?

Гермиона отложила книгу, медленно повернулась, глядя на него с прищуром.

— Ты выглядишь, как будто сбежал с какого-то школьного бала.

— Или как будто пришёл тебя соблазнить? — Он наклонился чуть ближе, поправляя узел галстука. — Такой, знаешь… воспоминание из прошлого с не самыми чистыми намерениями.

Она прикусила губу, но в голосе не дрогнула.

— Ты невероятно самовлюблён.

— Только потому, что ты на меня так смотришь, Грейнджер.

Пауза повисла в воздухе. Он всё ещё был рядом, в её галстуке, вызывающе близко.

Она поднялась с пола, медленно, не отводя взгляда. Их разделяли буквально сантиметры.

— Ты правда думаешь, что один галстук может что-то изменить?

— Думаю, тебе просто нужен повод.

Она потянулась к нему, будто хотела поправить узел. Но вместо этого её пальцы скользнули по его шее.

— А ты — повод?

— Я — катастрофа, Грейнджер, — прошептал он, — в которую ты снова и снова прыгаешь с головой.

Она замерла, её пальцы всё ещё лежали у него на шее, а дыхание сбилось. Он был слишком близко. Слишком реальный. Слишком... желанный.

— Осторожнее с такими словами, — выдохнула она, чувствуя, как сердце предательски ускоряет темп. — Катастрофы могут оставлять ожоги.

— А ты разве не любишь играть с огнём? — он усмехнулся, встав с пола и  склонился чуть ниже. Его губы почти касались её щеки. — Особенно когда знаешь, как сильно он тебя тянет.

Он говорил это шёпотом, с тем самым ленивым, хрипловатым голосом, от которого у неё по спине пробегали мурашки. Она знала, что должна отступить. Сказать хоть что-то остроумное. Сбить его тон. Но... она не могла.

— Скажи мне, Грейнджер, — продолжил он, кончиками пальцев медленно обводя край её локона, — ты действительно думаешь, что я пришёл сюда только ради коробок?

Она сделала шаг вперёд. Остался один вдох. Один миг. Их губы были почти на одном уровне. Его рука скользнула к её талии, притянув её ближе, как будто они и вправду были единственными в этом доме, во всей вселенной.

— Малфой… — её голос дрогнул.

— Скажи, что не хочешь, — шепнул он. — И я отойду.

Она не сказала. Просто смотрела на него, растерянная, и в то же время заворожённая. Он тянулся. Ещё чуть-чуть — и...

Она развернулась и, вместо поцелуя в губы, коротко коснулась губами его щеки. Легко. Почти по-дружески. Почти.

Он застыл.

— Мне правда нужно закончить с разбором, — сказала она, отступая на шаг, будто ничего и не произошло. — У меня ещё три коробки и ни одного терпения.

Он смотрел ей вслед с той самой полуулыбкой — насмешливой, горячей и опасной.

— Ты сбежала, Грейнджер, — медленно произнёс он. — Но я тебя всё равно поймаю.

— Конечно, конечно. — сдерживая улыбку произнесла она.

***

Она закончила с коробками ближе к ночи — аккуратно разложила книги по полкам, сложила одежду в ящики, даже нашла время протереть пыль. Малфой время от времени заглядывал в комнату, приносил ей чай, с ухмылкой комментировал её “тетрис-подход к укладке вещей” и однажды даже спросил, не хочет ли она подписывать всё по алфавиту, “как настоящая Грейнджер”.
Она закатила глаза — и всё равно улыбнулась.

Когда всё было закончено, он ждал её у лестницы.

— Итак, экскурсия? — спросил он, протянув руку, как будто собирался вести даму на бал.

— Ты решил, что я недостаточно впечатлена твоими коврами? — усмехнулась она, но руку приняла.

— Это был только пролог, — пожал плечами он. — Главная магия начинается с третьего этажа.

Он показал ей несколько комнат, о которых она и не знала — старинную библиотеку с мягкими креслами, мансарду с заклинанием иллюзорного неба на потолке, винный погреб с редкими коллекциями и даже забавную кладовку, в которой стояли два древних чемодана, заколдованных под спящих хорьков.

— Это было местью от старого домовика, — пояснил он, заметив её удивление. — История долгая. Печальная. Не спрашивай.

Она смеялась, и он ловил каждый этот звук, будто записывал на память.

— А теперь, — сказал он, останавливаясь у тяжёлой двери на цокольном этаже, — самое важное.

— Тайное подземелье, где ты хранишь трупы?

— Почти. Зал, где ты научишься защищаться.

Он открыл дверь, и она вошла — в просторную комнату с матами на полу, зеркалами по стенам и артефактами, аккуратно уложенными в шкафу. Было прохладно, но воздух тёплый, как будто место само хранило силу.

— Ты серьёзно? — она повернулась к нему. — Ты хочешь, чтобы я… тренировалась?

— Нет, — он усмехнулся и шагнул ближе. — Я хочу, чтобы ты умела драться.
Чтобы, если кто-то решит, что ты слабая — он сразу же пожалел.

— Это часть твоего плана спасения Грейнджер?

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала ирония.

— Может быть, — сказал он. — А может, я просто хочу, чтобы ты знала, как бить в нос. И куда при этом смотреть.

— В глаза?

— В печень, — серьёзно сказал он. — Но глаза — это тоже красиво.

Она рассмеялась, а он шагнул к центру зала, снял рубашку и остался в белой майке. Его руки были напряжены, жилы чётко обозначались под кожей, а взгляд был сосредоточен, но мягок.

— Ну давай, Грейнджер. Удиви меня.

Она закатила глаза.
— Скажи хоть, как стоять.

Он подошёл за её спину, аккуратно взял её за запястья и направил их вперёд. Её плечи напряглись, когда он поправил их лёгким касанием.

— Вот так. Плечи назад. Спину прямо. Никакой сутулости — ты не в библиотеке.

Она не ответила. Она чувствовала его дыхание у своего уха, его ладони на своих руках — и в этот момент все правила самообороны куда-то исчезли.
Он стоял слишком близко.
Слишком реально.
Слишком…
Малфой.

Он чуть отстранился, оглядел её критически.

— Стойка неплохая. Но ты напряжена, как у статуи. Расслабь колени. Руки чуть согни. Вес на переднюю ногу. Правша?

Конечно, он знал. Просто уточнял.

— Правша. Странно этого не знать.

— Значит, правая чуть сзади. Вот так. — Он наклонился, поправляя её ступни. Его рука скользнула по её лодыжке, легко, не задерживаясь, но она всё равно вздрогнула.

— Теперь руки. Левую чуть вперёд, правая — рядом с подбородком. Локти не распускай, держи ближе к корпусу. Ты не в балете, Грейнджер, не распахивайся.

— Это чтоб я выглядела угрожающе?

— Нет. Чтобы тебе не сломали нос. Или рёбра.

Он сам встал напротив, отзеркалив её позу.

— Представь, что я пытаюсь тебя схватить. Первая реакция — не замереть. Это ошибка номер один. Замер — значит, отдал инициативу.
Ты должна действовать первой.

Он шагнул вперёд и мягко коснулся её запястья.

— Если кто-то хватает тебя за руку — вот так, — он сжал её запястье, не больно, но уверенно, — тебе нужно вырваться быстро. Смотри — не тянись силой, не пытайся дёргать вбок.
Поворачивай кисть в сторону большого пальца. Это слабое место в захвате.
— Он показал: короткий, чёткий рывок на себя, по дуге.

— И всё?

— Этого хватит, чтобы выскользнуть. Попробуй.

Она повторила. Первый раз — слабо, он не отпустил. Второй — точнее, и его пальцы разошлись.

— Отлично, — сказал он. — Теперь с двумя руками.

Он схватил её за оба запястья.

— Тут тот же принцип. Но с силой одной руки ты не вырвешься. Поэтому добавляешь корпус. Сгибай локти, подай плечи вперёд, наклоняйся и одновременно разворачивай корпус в сторону.
Рывок — и в этот же момент — локтем назад. В нос, или в подбородок.

Она попробовала. Его руки крепко держали её, но движение вышло резким — он отступил на шаг.

— Вот, — коротко бросил он. — Запомни это чувство. Ты не должна быть сильнее. Ты должна быть быстрее. Точнее.

Он снова подошёл.

— Теперь, если тебя хватает сзади.

— Это уже сложнее.

— Но не безнадёжно.

Он встал у неё за спиной и быстро, но аккуратно обхватил её руки, прижав к туловищу.

— Первое — не паникуй. Второе — бей по ногам. Пяткой — по голени или стопе. Или — резко согни колени, опусти корпус, вцепись в его руки и рванись вперёд. В этот момент можно ударить затылком назад. Или — локтями в живот. Или ногой — по колену.

Он отпустил её.

— Давай.

Она кивнула. Он снова подошёл сзади. В этот раз она сразу ударила пяткой по его ноге, резко согнулась и локтем задела его в бок. Он издал лёгкий, удивлённый звук и отступил.

— Быстро учишься.

— Удовольствие бить тебя сложно переоценить, — отозвалась она.

Он усмехнулся.

— Ещё немного — и ты научишься ломать пальцы. А потом — выбивать оружие. Или палочку.

— Я думала, ты покажешь, как использовать заклинания…

— Магия может подвести, — серьёзно ответил он. — А руки — нет. Мы ещё вернёмся к палочковой технике, но сначала — база.

Он снова подошёл ближе.

— Запомни: бей туда, где больно. Пах. Горло. Плечо, если хочешь обезоружить. Колено — чтобы лишить подвижности.
Если совсем край — глаза. Или уши. Резко, неожиданно.

— Звучит жёстко.

— А быть мёртвой — мягко?

Она молчала. И только после паузы спросила:

— А если я боюсь?

— Бей первой. Страх — это не слабость. Слабость — это позволить ему управлять тобой.

Он смотрел на неё без ухмылки. В этом взгляде было то, что никак не сочеталось с его обычной бравадой.
Боль. И забота.
И страх за неё.

Она едва успела уловить перемену в его взгляде, как всё произошло.

Малфой резко шагнул вперёд и повалил её на пол. Не больно, но с неожиданной уверенностью — воздух вырвался из её лёгких, когда спина коснулась мата.

— Эй! — выдохнула она, чуть растерянно.

— Вот так это бывает, — спокойно сказал он сверху, нависая над ней. — Не предупреждают. Не ждут, пока ты приготовишься.

Его колено прижало её бедро, левая рука — её запястье.

— Ну? — он слегка склонился ближе. — Что ты будешь делать?

— Ты серьёзно?.. — Она попыталась дёрнуться, но он не сдвинулся. Это уже было не игрой. Не флиртом.

— Ты же хотела научиться, — сказал он тихо. — Это не балет, Грейнджер.

Сердце грохотало в груди. Её дыхание сбилось. Паника подступила где-то в горле, холодком между рёбер.

Но он не давил. Он ждал.

— Думай, — его голос был почти шёпотом. — У тебя есть секунда. Потом — ты проиграла.

Она рванулась. Одновременно — колено вверх, корпус в сторону, свободной рукой — к его плечу. Попала. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы он чуть пошатнулся.

Она воспользовалась моментом — перевернулась, вывернулась, почти ползком, но оказалась на ногах.

— Вот, — сказал он, вставая медленно. — Уже лучше. В следующий раз — бей сильнее.

— Ты… ты мог бы предупредить, — сказала она, всё ещё тяжело дыша.

— А враг — предупредит?

Они смотрели друг на друга. Между ними — напряжение, уже не смешное, не флиртующее. Почти реальное.

— Ты что-то знаешь, — прошептала она. — Ты не просто тренируешь меня ради забавы.

Он отвёл взгляд.

— Просто считай, что я беру свои обязанности по охране слишком всерьёз.

— Малфой.

— Умей защищаться, Грейнджер. Это всё, что я прошу.

И в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто забота.

***

Он проснулся раньше неё.

Свет был ещё серым, утренним, едва пробивавшимся сквозь шторы. В комнате стояла полная тишина, и только её дыхание — ровное, спокойное — заполняло пространство.

Она спала рядом, уткнувшись носом в подушку, растрёпанная, с чуть нахмуренными бровями, как будто даже во сне о чём-то думала. На ней была его кофта — слишком большая, с закатанными рукавами — и это почему-то злило. Слишком по-домашнему. Слишком привлекательно.

Он откинулся назад, уставившись в потолок.

В голове вертелся вчерашний вечер. Тренировка. Её взгляд, когда он повалил её. Реакция — сначала испуг, потом злость. И это было правильно. Она справилась. Она вырвалась. Но…

Этого всё равно было недостаточно.

Если бы это был не он?

Если бы кто-то схватил её по-настоящему? Не тренировочно, не играя — а с намерением?

Его скулы напряглись.

Он видел, как такие вещи происходят. Видел в лицах, в судебных протоколах, в отчётах Аврората. Не магией. Руками. Инстинктами. Грязью.

И всё, что он мог — это научить её, как драться. Как ударить первой. Как выжить.

Он посмотрел на неё снова.

Такая упрямая. Такая наивная. Думает, что весь мир можно победить интеллектом и честностью.

Он хотел бы, чтобы это было правдой.

Он хотел бы… чтоб ей не пришлось никогда применять то, что он показал.

Но она ведь не дура. Она чувствовала — что за этой «тренировкой» стоит что-то большее. Просто не доставала вопросами.

А он не хотел объяснять. Не хотел пугать её. Не хотел признавать, что угроза не ушла. Что дело, в котором она увязла, может стоить ей не карьеры, не покоя — а жизни.

Он закрыл глаза.

Слишком много всего. Слишком близко. Слишком опасно.

И он был в центре этого.

Словно по команде, она пошевелилась, сонно шевеля губами.

— Ммм… ты уже не спишь?.. — её голос был хрипловатый, утренний, и почему-то слишком тёплый для этого холодного мира.

Он не ответил сразу. Только скользнул по ней взглядом — она даже не открыла глаза, просто потянулась ближе, как котёнок, нащупывая его вслепую. Ладонь легла ему на грудь, чуть выше сердца, и осталась там. Тёплая. Уверенная. Спокойная.

Без верха ему было как-то… не по себе. Не из-за холода — скорее наоборот. Из-за того, как легко она прикасалась. Как будто это было нормально.

Как будто он не был Малфоем. Как будто она не была Грейнджер.

— Ты тёплый… — пробормотала она, всё так же не просыпаясь до конца.

Он сжал зубы, заставляя себя не двигаться. Просто лежать. Просто дышать.

— Поцелуй… — тихо, почти беззвучно.

Он склонился к ней. Осторожно, будто это был сон, который легко спугнуть. Коснулся губами её виска. Потом щеки. Потом губ — чуть дольше, чуть ближе, чем нужно. Она ответила лениво, почти машинально, но с какой-то детской доверчивостью, от которой у него внутри всё сжалось.

— Ммм… — она тихо заулыбалась, не открывая глаз, — так хорошо…

Она зарылась носом в его шею, подтянулась ближе, положила ногу на его бедро — так просто, так по-домашнему, будто делала это тысячу раз. Его рука сама легла ей на спину, скользнула вниз, остановилась на талии.

Он не мог оторваться от неё.

Не потому что хотел большего — хотя и это было. А потому что впервые за долгое время чувствовал, что… может остаться. Может быть рядом. Может позволить себе вот это — утро, тепло, тишину.

Он обнял её крепче. Закрыл глаза. Почти в бессилии.

Потому что знал — за пределами этой комнаты всё вернётся. Страх. Суд. Угроза. Обязанности.

Но сейчас… она была здесь. С ним. Под его рукой.

И он не мог уйти.

Даже если бы хотел.

Он лежал, уткнувшись носом в её волосы, вдыхая этот дурацкий запах её шампуня. Слишком сладко. Слишком… она.

Её дыхание снова стало ровным. Она спала, прижавшись к нему всем телом, как будто не он — холодный, острый Малфой, а огромная грелка, в которой можно утонуть и забыть, что в мире вообще есть зло.

А он лежал и думал.

Что ты творишь, Малфой?

Ещё пару месяцев назад он бы закатил глаза от одного вида её тапочек с зайцами. А теперь? Теперь он серьёзно раздумывал, как под шумок выкрасть один — просто чтобы иногда смотреть на него и напоминать себе, что это всё было не галлюцинацией.

Она же… она сводила его с ума. В каждом проявлении. В том, как она спорит. В том, как смеётся. В том, как смотрит на него — будто видит больше, чем он готов показать.

И он злился.

Потому что она не имела права быть такой. Не имела права входить в его жизнь так бесшумно и безжалостно. Не имела права срывать с него слои, которые он годами наращивал, как броню.

А теперь вот лежит тут. В его кровати. В его кофте. На его груди.

Как так вышло?

Он хотел, чтобы она была в безопасности. Это было главное. Чтобы не плакала, не боялась, не теряла веру в добро. Потому что она такая — даже в самые тёмные дни умудряется нести свет, черт её побери.

А он? Он хотел быть для неё кем-то, кому она может довериться. На кого может положиться. Кого не боится.

Смех беззвучно проскользнул в его голове.

Да, Грейнджер, молодец. Вывела меня на чистую воду. Размотала, как свитер на зубах у кошки.

Он посмотрел на неё снова. Подбородок чуть прижат к его ключице, губы приоткрыты, волосы разбросаны по подушке и ему на плечо. Такая нелепая. Такая реальная.

— Ты понятия не имеешь, насколько ты… — прошептал он, не договорив.

Он не знал даже, какое слово подходит. Волшебная? Смешная? Несносная? Идеальная?

И, может быть, он не заслуживал её. Но чёрт возьми, он собирался стать таким, чтобы заслужить.

Потому что она — не случайность. Не игра. Не временное помешательство.

Она — его утро после всех кошмаров.

И он больше не хочет просыпаться один.

Он чувствовал, как в ней растворяется.

Каждое движение — как под кожу. Каждое слово, даже брошенное вполголоса, — будто для него. Каждый её взгляд будто бы говорит: я вижу тебя, настоящего, не прячься.

И вот он лежит тут. С её рукой на своей груди. С её дыханием на своей шее. С её сердцем — слишком близко к своему.
А внутри всё… тихо. Спокойно. И от этого хотелось выть.

Потому что он не заслуживал этого покоя. Не заслуживал её.

Не заслуживал этот чёртов Рубикон, который она прошла ради него.

Он отвернулся, вглядываясь в серую полоску света на потолке, и мысленно усмехнулся.
Малфой, ты ведёшь себя как идиот. Влюблённый идиот в соплях и с поэтическими метафорами. Что дальше? Напишешь ей сонет?

Он снова посмотрел на неё. Она посапывала. Прямо посапывала, чёрт возьми.

Вот же… как можно быть такой?

— Ты... — выдохнул он одними губами. — …катастрофа.

Он вспомнил, как она шла по коридорам Хогвартса. Книжная, правильная, вечно возмущённая. Как его раздражало это тогда. Или… нет. Не раздражало.

Просто пугало.

Потому что даже тогда, когда он пытался быть выше, сильнее, злее — он всё равно смотрел. И замечал.

Замечал, как она закусывает губу, когда думает. Как упрямо поджимает пальцы в кулак, когда спорит. Как порой улыбается — быстро, неуверенно, будто не знает, можно ли ей.

И, возможно… возможно, именно тогда и случилась эта искра. Маленькая. Ненужная. Запретная.

Но она была. Он просто не хотел этого признавать.

Может, Рубикон они перешли не в тот вечер, когда он поцеловал её. А тогда, в библиотеке Хогвартса, когда она впервые посмотрела на него — по-настоящему. Без ненависти. Без страха. Просто — в него.

Он сжал губы. Горло обожгло.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживет ли в этом всём. Он знал только одно:

Если она уйдёт — он больше никогда не будет прежним.

Потому что она — его Рубикон.

И назад уже нельзя.

Порой он снова был в этом месте. В этом чёртовом месте. В голове. Где всё ещё звучал её крик. Тот крик, который вырвался у неё, когда её притащили в Минора, в тёмный угол, где не было света. Где она, не желая подчиняться, пыталась бороться, но силы были неравными. И в её глазах — тот страх, что он знал слишком хорошо.

Беллатрисса. Пожиратели. И те самые моменты, когда он не видел ничего, кроме этой тьмы. Когда его кровь кипела от ненависти и желания увидеть мир, вырванный с корнями. Он был частью этого. Часть той чёрной магии, которая уничтожала всё, что попадалось на пути. И он помнил, как она смотрела на него, не понимая, что именно ему нужно было сделать, чтобы выжить в этом мире. И тот шрам — на её руке, с закатанным рукавом.

Грязнокровка.

Он закрыл глаза, но этот шрам — как напоминание обо всём. Как напоминание о том, кем он стал в тот момент, когда выбрал эту сторону. И как она вцепилась в его память. Этот момент, когда он видел её страдание, когда её привезли туда, и её глаза полные ненависти и ужаса.

Ты что, думаешь, я не знаю, что это такое?

Тот момент, когда он впервые понял, что он потерял всё. Потерял возможность быть человеком, быть кем-то лучшим. Он был монстром. Просто монстром. И в этом не было ничего человеческого.

Он снова почувствовал этот холод в груди. Не тот, что от неё, от её прикосновения, от того, как она спала рядом, доверяя ему. Нет, этот холод был от его собственного прошлого. От того, что он уже не мог вернуть. Он вспомнил, как был частью этого зла, как все эти проклятия были ему знакомы, как он принимал их за должное, как будто не знал другого мира. И теперь, когда он смотрел на неё, всё это снова в нём всплывало. И он чувствовал, как внутри его что-то сломано.

Он снова почувствовал себя тем мальчишкой, которому было шестнадцать, когда он думал, что его действия оправданы, что он служит чему-то великому. И вот теперь… теперь ему было слишком поздно.

Ты не заслуживаешь её. Ты не достоин её.

Она, с её добротой, с её умом. С её сильной волей и несломленным духом. Она — и вот этот монстр, который был когда-то на её пути. Этот дракон, что испепелял все вокруг, и который теперь не знал, как быть рядом с человеком, которому он когда-то причинил боль.

Его рука невольно сжалась в кулак, и он почувствовал, как дыхание снова стало тяжёлым.

Ты ведь не изменишься, Малфой. Ты ведь всё равно останешься этим дерьмовым мальчишкой, который носит в себе этот проклятый шрам.

Он снова закрыл глаза, ощутив, как его тело дрожит. Боль. Она не уходила.

Он открыл глаза.

Чёрт, как она могла так спать рядом с ним? Как будто не было всех этих шрамов, всей этой грязи, что он носил внутри.

Он осторожно коснулся её плеча, медленно, чтобы не спугнуть, но достаточно настойчиво, чтобы разбудить.

— Грейнджер, — прошептал он. — Просыпайся.

Она что-то пробормотала, неразборчиво, нахмурилась и только сильнее прижалась к нему, уткнувшись носом в его шею. Он на секунду застыл — этот момент казался слишком интимным. Слишком настоящим.

— Грейнджер, — повторил он чуть громче, с усмешкой, — ты всё ещё работаешь в Министерстве, или после вчерашнего решила стать отшельницей?

Она приоткрыла один глаз — мутный от сна, чуть покрасневший. Моргнула. Потом снова закрыла.

— Ммм… — донеслось глухо. — Отвали…

Он засмеялся. Тихо, хрипло, но искренне.

— Приятно слышать, что моя забота о твоей репутации вызывает у тебя такие тёплые чувства.

Она, не открывая глаз, медленно подтянулась к нему ближе, обвила его рукой за талию и прижалась носом к его ключице.

— Тепло… — прошептала сонно. — Не мешай.

Он поддался. Целиком. Прижал её крепче, уткнулся лицом в её волосы и на мгновение просто… позволил себе это. Позволил себе забыть. Дать себе шанс.

Потом, конечно, всё испортил.

— А не ищут ли тебя, случайно, в Министерстве?

Она резко приподнялась, глаза округлились, волосы в разные стороны.

— Что?! Сколько времени?!

Он посмотрел на часы, лежащие на тумбочке. Потом вернул взгляд к ней, лениво, как будто это было вовсе не важно.

— Достаточно, чтобы ты уже официально считалась прогулявшей.

— Драко! — Она ударила его по плечу. — Почему ты меня не разбудил?!

— Я пытался. Ты заигнорила. Решил, что, раз уж ты уже облажалась, можно хотя бы сделать это стильно.

Он потянулся, ухмыльнувшись, и снова притянул её обратно, несмотря на её попытки выбраться из-под одеяла.

— Отпусти, мне надо идти! Я и так уже…

— Нет смысла. Всё равно опоздала. Осталось только выбрать: хочешь выглядеть, как сумасшедшая, вбегая в Министерство с растрёпанными волосами и мятой рубашкой, или остаться тут, где тебя хотя бы кто-то ценит.

Она уставилась на него, полуразозлённая, полусмущённая, щёки алые.

— Ты ужасный человек, — буркнула она, но осталась лежать, только поправила одеяло.

— У тебя волосы пахнут… книгами, — пробормотал он, зарываясь лицом в её шею. — Это как-то… неправильно возбуждает.

— Драко! — она дернулась, захихикала. — Не щекоти, ну!

— Ты сама виновата. Лежишь тут такая вся… правильная. Как будто ничего не происходит.

— Потому что ничего и не должно происходить, — она прижала подушку к себе, как щит. — Я вообще-то должна была уйти уже час назад.

— Ужасно. Вот сиди теперь и думай, как мне жить с этим знанием, — он резко потянул подушку из-под неё, накрыл собой. — Кстати, у тебя веснушка новая.— Вот тут. Рядом с носом. Весна на тебе распускается, Грейнджер.

— Веснушки у меня каждую весну, — проворчала она, но в голосе уже слышалась улыбка. — Это не весна, это проклятая генетика.

— Ну, тогда спасибо твоей проклятой генетике, — пробормотал он и коснулся губами той самой веснушки. — Я бы мог по одной целовать. Катастрофически мило.

— Это угроза? — прищурилась она, сдерживая хихиканье.

— Это предупреждение, — шепнул он, скользнув носом к её виску. — Не вздумай ещё одну вырастить — я не переживу.

— Я не выращиваю их, Малфой. Это не как грибы.

— А должны бы. Ты выглядишь, как чертова акварель. Всё лицо в точечках — можно залипать часами.

— Спасибо, теперь я чувствую себя учебной картой по астрономии.

— А ты и есть моя звёздная карта, — выдохнул он и, сам от себя, кажется, едва не расхохотался. — О, Мерлин. Я это вслух сказал?

— Сказал, — усмехнулась она.  — И теперь ты официально звучишь, как мальчишка из дурной любовной прозы.

— Но ты же это любишь, — он уткнулся носом в её щёку. — Признай. Любишь.

— Ничего я не люблю. Я просто… просто не хочу вставать.

— Удобно использовать мою грудь как подушку и при этом отрицать, что ты ко мне что-то чувствуешь.

— Молчал бы, подушка.

Он усмехнулся. И ещё раз скользнул пальцем по её лицу, вдоль линии веснушек.

***

Пахло пергаментом, чернилами и свежей древесиной — после ремонта запах ещё держался. В приёмной кто-то громко смеялся, за дверью переговаривались клиенты. Всё выглядело будто нормально. Будто жизнь возвращалась.

Но у Малфоя внутри было ощущение, что на него надвигается что-то липкое, чужое.

Он сидел за столом, уставившись в список последних клиентов. Два имени вызвали у него странное дежавю. Он провёл пальцем по строчке — и вздрогнул. Эти же имена мелькали в бумагах, которые загадочным образом исчезли две недели назад. Их вроде бы нашли. Случайно. На складе. Но он тогда уже заподозрил, что это не просто беспорядок.

Он откинулся в кресле и осмотрел кабинет. Всё было как обычно: идеально разложенные папки, чай с лимоном на краю стола, перо в чернильнице. Но чувство диссонанса не уходило. Как будто кто-то только что вышел из комнаты, оставив за собой намётанный беспорядок, который виден только тому, кто тут работает каждый день.

Он подошёл к полке, проверил защитные чары — всё на месте. Но щелчок в замке нижнего ящика дался ему слишком легко. Обычно он закрывался плотнее.

Внутри — пусто.

Нет, не пусто. Один листок.

Пустой, на первый взгляд. Но когда он провёл по нему пальцем, проступили тёмные пятна — как от старых чар, которые пытались что-то скрыть. Или стереть.

Малфой нахмурился.

— Спенсер, — окликнул он ассистента. — Кто последний имел доступ к архивному отделу?

— Сегодня? Только я. А до этого… кажется, никто. Разве что… приходили двое из Комиссии по Финансовой Прозрачности. Проверяли документы.

— Имена?

— Я записал. Принести?

— Немедленно.

Он остался в кабинете. Смотрел на листок. На блеклые, как выжженные слова. Пытался вспомнить, где ещё видел этот тип заклинаний — и внезапно в голове всплыла Гермиона. Потерянная. Молчаливая. Когда она вернулась после похищения — слишком многое она не рассказывала. Он тогда не настаивал. А зря.

Теперь он чувствовал: всё связано. Но пока как туман — в лицо, в горло, в глаза.

Дверь за Спенсером закрылась, оставив тишину — настороженную, почти вязкую. Малфой перевёл взгляд на карточку с именами.

Дэмиан Крауфорд. Элрик Мэдден.

Он тихо повторил их вслух, будто пробуя на вкус. Безрезультатно. Имена не вызывали ничего — ни образов, ни ассоциаций. Абсолютно нейтральные. Но именно это и вызывало у него беспокойство.

Слишком гладко.

Слишком чисто.

Он провёл пальцами по пустому листу снова. Пятна от чар тускнели, но не исчезали. Не аматерская работа — кто-то знал, что делает. Хотел скрыть. Или оставить след специально?

Малфой нахмурился. Внутри всё сжималось, как будто приближалась буря, которую не видно, но которую уже чувствуешь по воздуху.

Он прошёлся по кабинету, взгляд зацепился за стопку недавних контрактов. Половина из них — незнакомые фирмы. Новые имена. Слишком много новых лиц за последнее время.

Он подошёл к окну. В приёмной кто-то смеялся — слишком громко. Слишком… не к месту. Всё выглядело нормально, но не ощущалось нормально. Как будто кто-то вскрыл здание и вставил обратно сердце — похожее, но не его.

Он снова сел в кресло, сжал переносицу пальцами. Всё было не так.

Не складывалось.

Контракты — слишком новые. Люди — слишком тихие. Проверка — слишком внезапная. И эта бумага — выжженная, заколдованная, будто насмешка: вот, держи, но не смей понять.

Что-то выскальзывало.

Он чувствовал, как его постепенно вытесняют из собственного же бизнеса, из его же стен, будто он — гость, случайный прохожий, и все улыбаются, слишком вежливо, слишком ровно.

Так улыбаются только тогда, когда ты уже проиграл, а тебя просто забыли предупредить.

Он резко встал. Ему стало душно. Хотелось что-то разбить, ударить, сорвать — но всё уже и так было трещинами, едва склеенными. Он не мог позволить себе сломаться.

Но и держаться уже не мог.

Всё идёт не так.

***

Дверь хлопнула за ним, как выстрел. Вены на висках пульсировали. Он едва держался на ногах, и только тишина дома удерживала его от того, чтобы разбить что-то первым попавшимся заклинанием.

Всё шло к чёрту. Контракты — липа. Подставили. Следы заклинаний на документах. Чужие имена. Фальшь. Он не знал, где начинается ложь, где кончается реальность. Мир рушился.

Он скинул пиджак на пол, прошёл вглубь дома, тёмными коридорами, как по подземельям. Усталость рвала мышцы. Гнев ел грудь. Мозг кричал: хватит. Но тишина внутри только усиливалась.

Она сидела в гостиной. В домашнем. В этой дурацкой кофте. Простая. Живая. Как будто не в курсе, что всё сыпется.

Он даже не подумал, просто подошёл и схватил её.

— Дра…

— Заткнись.

Он впился в её губы. Грубо. Без намёка на ласку. Это не был поцелуй. Это была ярость. Удар. Сорванный контроль.

Он прижал её к стене, не слышал, как она дёргалась, пыталась вывернуться. Пальцы впивались в её кожу, будто через неё он мог за что-то уцепиться. Хоть за что-то настоящее. Хоть за что-то своё.

Он всегда любил так. Только так. Грубо. Быстро. Без эмоций. Без нежности. Всё остальное — выдумки. Он врал себе, что хочет чего-то другого. Что с ней может быть иначе. Но всё это чушь. Она — просто тело. Поблажка. Способ забыться.

Она попыталась что-то сказать — он не дал. Перекинул через плечо, понёс в спальню. Ни одного слова. Только тяжёлое дыхание и пальцы, оставляющие следы.

Он толкнул её на кровать, рванул с неё одежду, будто она мешала дышать. Сжимал, кусал, давил. Жадно, зло, будто наказывал. Не её. Себя. За слабость. За доверие. За веру.

Он чувствовал, как она пытается отстраниться. Не говорит. Не кричит. Просто уходит куда-то глубоко в себя. Прячется. И это злило ещё сильнее.

Он продолжал. Потому что остановиться — значит снова остаться одному. Снова услышать мысли. А они громче, чем всё на свете.

Он не просил. Он не слушал. Он просто брал. Потому что внутри всё давно сдохло, и остался только он — один, злой, сломанный.

И она была рядом. Вот и всё.

Он оставлял следы. Намеренно. Грубо. Засосы вспыхивали на коже, как ожоги — не такие, как раньше. Не те, что она с улыбкой прятала под воротником. Эти — уродовали. Метил. Чтобы знала. Чтобы помнила. Чтобы никуда не делась.

Она снова попыталась оттолкнуть его, вывернуться — он прижал её сильнее. Не давал ни шанса, ни воздуха. Он чувствовал, как она напрягается под ним, но не остановился. Не мог.

Остановиться — значит признать, что всё пошло не так. Что он потерял. Всё. Себя. Её. Реальность.

— Прекрати, — выдохнула она, запинаясь, — хватит уже…

Он закрыл ей рот ладонью. Молчи. Просто молчи. Он не вынесет ни одного её слова. Ни одного взгляда. Её глаза — это зеркало, а смотреть в него сейчас значило умереть.

Он вжимался в неё с такой силой, будто хотел раствориться. Стереть себя. Стереть её. Стереть всё, что между ними было. Потому что это больше не имело значения.

Ты всегда был таким. С тобой нельзя иначе. Ты не умеешь нежно. Ты не умеешь любить. Ты просто владеешь. Используешь. Гасишь боль чужим телом.

Она не звала его по имени. Ни разу. Не прошептала ни "Малфой", ни "Драко". Как будто там, где он её прижимал, бился, разрывался — уже не было человека. Только сила. Только агрессия. Только пустота.

Она была тёплой. Сломанной. Молча принимала. И это рвало его изнутри ещё сильнее.

Он стиснул зубы, закрыл глаза, задыхался в ней. Не от желания — от боли. От страха. От того, что сам себя не контролирует. Что сам не знает, где в нём ещё осталась грань.

Если ты начнёшь чувствовать — ты разрушишься. Если ты остановишься — не соберёшься.

Так что он продолжал. Несмотря на то, что она отворачивалась. Что не смотрела. Что отвергала его кожей, дыханием, тишиной.

Он продолжал. Потому что по-другому не умел.

Он не видел слёз. Или не хотел видеть. Он вжимался в неё снова и снова, как будто в этом был смысл, как будто если делать это достаточно грубо, достаточно яростно — реальность изменится. Перепишется. Всё, что шло к чёрту, исчезнет. Как будто через её боль он сможет вытолкнуть свою.

В голове был гул. Не мысли — шум. Тяжёлый, плотный, как будто кто-то наложил глухое заклинание прямо внутрь черепа. Он не различал звуков, не чувствовал времени. Был только он и её тело — тёплое, живое, дрожащее. Не от желания. От того, что она плакала. Он знал это. Где-то в глубине, за слоями ярости и истерики — он знал. Но не остановился. Не мог.

Он прижимал её сильнее, будто в этом было спасение. Как будто, если она исчезнет, он провалится в бездну. А он не хотел в бездну. Он хотел остаться тут. Хоть как-то. Хоть за счёт неё. Хоть ценой её спокойствия, её границ, её слёз. Он срывался. Горел. Умирал у неё под руками и при этом заставлял её быть его якорем. Его точкой опоры. Его стеной, в которую можно биться лбом до крови.

Он не видел её лица — не смотрел. Уперся лбом в её шею, сжал зубы, вдавливаясь до боли. Всё внутри было вывернуто наизнанку: злость, страх, обида, боль, вина. Он не знал, на кого злится больше — на себя или на неё. За то, что она позволила. За то, что не оттолкнула сразу. За то, что была рядом, когда он был на дне. Он не хотел быть спасённым. Он хотел, чтобы его оставили. Но когда она была рядом, он не мог остановиться. Он использовал её как якорь, как щит, как стену, в которую можно ударяться.

Она плакала. Тихо. Без слов. И это бесило ещё сильнее, чем если бы она закричала. Потому что в этих слезах не было страха — было разочарование. Боль. Предательство. Он причинял ей боль, знал это, чувствовал, и всё равно продолжал. Потому что только в этой ярости чувствовал себя живым.

Если он остановится — наступит пустота. А он боялся пустоты больше, чем себя.

Он кончил в тишине, тяжело дыша, будто только что выполз из огня. Сердце стучало в горле, в висках, в пальцах, зажимающих её запястья. Он сразу не отпустил. Ещё держал. Секунду, две.

Потом выдохнул и рухнул на неё всем телом, как всегда — так, как делал это раньше. Как будто между ними всё ещё было "раньше". Как будто ничего не изменилось.

Он уткнулся лбом в её ключицу. Закрыл глаза. Тишина звенела.

И всё равно он не поднял голову. Не посмотрел ей в лицо.

Он знал.
Знал, что там.
Слёзы.

Но если не смотреть — можно притвориться. Можно выжить ещё немного. Он будто сам себя уговаривал: сейчас пройдёт, сейчас станет легче, сейчас она простит, сейчас всё забудется.

Но не становилось. Не проходило. Она не прощала. И не забывала.

Она просто лежала.

Он ждал прикосновения — пальцев в волосы, руки на спине, чего угодно. Ждал привычного жеста, который будто говорил: я тут, всё в порядке.

Но ничего не было.

Он слышал её дыхание — ровное, через силу сдержанное. Как будто она боялась дать себе волю. Боялась себя саму. Его. Этого момента.

Он поднял голову, наконец.

Медленно. Как будто вес собственных мыслей давил на затылок. Посмотрел на неё.

А она смотрела в потолок. Глаза покрасневшие. Слёзы текли по щекам. Без звука. Без дрожи. Она просто... смотрела.

Не на него. Сквозь.

И это был конец. Он не знал, как, не знал, когда — но почувствовал это. В коже, в животе, в горле. Конец. Не отношений. Себя.

— Гермиона... — выдохнул он, и голос сорвался.

Она не ответила.

Даже не моргнула.

Просто потянулась рукой — не к нему, нет — к покрывалу. Закрылась. Отгородилась.

И тогда он понял. По-настоящему. Всё.

Поздно.