Глава 24
Что есть жизнь? Что есть правильно, а что – нет? Кто вообще решил, что что-то истинно верно, а что-то истинно неправильно? Почему люди твердо убеждены в каких-то вещах, ведь многое субъективно? Все держится лишь на людском слове, не подкрепленное никоими доказательствами. Люди сами создали определенную систему, со своими устоями, правилами и ценностями. Люди сами придумали, что есть какая-то высшая сила, придумали Бога, который накажет нас за какие-то грехи, придумали церковь, дабы сдерживать людей. Что есть религия? Определенный перечень ограничений, чтобы сдерживать людские порочные желания, чтобы подстроить людей под установленные законы? Отчасти да.
Нет истинны. Нет чего-то истинно верного, по крайней мере, не в нашем мире. Все крайне субъективно.
Нервно поправляю свои черные волосы, которые уже чуть отросли, и они даже чуть касаются моих плеч, а длинная челка-шторка спадает мне на лицо.
Задумчиво прикусываю губу и поднимаю руку вверх, нажимая на дверной звонок. Чувствую легкий озноб и легкую дрожь, прошибающее тело от приятного волнения
Слышу, как за дверью раздаются шаги, а после слышу шуршание в замке, и дверь оказывается открыта, а на пороге показывается Марк.
Улыбка поневоле появляется на моем лице при виде его красивых темно-коричневых локонов, которые завиваются на концах, спадая на крепкие мужские плечи.
— Привет, — тихо, но с большой долей радости в голосе произношу, и он отвечает мне тем же, пропуская в свою квартиру.
Стены его дома кажутся мне даже уже уютными, вспоминая тот день и ночь, которую я провела рядом с ним. Снимаю куртку, вешаю на крючок и поворачиваюсь к нему, подняв голову и смотря ему прямо в глаза. Мы ничего не говорим, я лишь молчу, затаив дыхание. Снова тону в его глазах в обрамлении густых и темных ресниц. Подхожу чуть ближе и крепко его обнимаю, уткнувшись лицом в грудь, а его рука оказывается на моих волосах. Тепло его тела внушает мне уверенность в нем на все сто. Находясь в его объятиях, я чувствую себя под защитой даже от собственной вереницы спутанных мыслей.
— Я скучала, — шепчу я и ничуть не вру. Теперь я стою с ним без зазрения совести, рассказав о том, что я рассталась с Антоном. Теперь я уже совершенно спокойно чуть отстраняюсь, легонько касаясь руками его груди, и чувствую, как он накрывает мои губы своими, нежно и трепетно, но в то же время настойчиво углубляя поцелуй.
Чувства накрывают меня с головой. Некая нереальность происходящего заставляет задать самой себе вопрос: «А точно ли все это реально?»
Но он тут, его крепкие, но в то же время изящные и аккуратные руки нежно касаются моего лица.
— Пошли на кухню, поговорим, чай попьем, — предлагает, на что я лишь киваю и иду за ним.
Что между нами? Мы вместе? Мы встречаемся? Но разве можно так сказать о столь глубочайших чувствах между нами? Разве так важно знать тот факт, что мы именно встречаемся?
Химия, которая происходит между нами говорит все за себя. Когда есть чувства, порой нет места словам.
Сижу за столом, задумчиво подперев подбородок рукой и наблюдая, как парень делает мне и себе чай, попутно бросаю взгляд на окружающую нас обстановку. Его скромная, но в то же время уютная кухня. Стены, на которых висит пара картин для украшения интерьера и на одной из стен висит небольшая икона, которая приковывает к себе взгляд. По телу бегут мурашки, а внутри возникает миллион вопросов и к себе и к парню.
— Бери, не стесняйся. — Марк ставит блюдо с пирожными и конфетами, ставит чай, который источает ягодный аромат вперемешку с мятным и сам садится напротив.
— У тебя очень уютно, — бормочу, а после задумываюсь. Что создает уют? Разве эта красивая и деревянная светлая мебель, картины, висящие на стенах, приятное освещение? Милый круглый кухонный столик?
Но было бы мне тут уютно, если напротив меня сидел бы не Марк, а, например, Антон?
Навряд ли. Скорее уют кроется не в вещах, а в людях, которые и создают ту приятную атмосферу в доме, в которую ты хочешь возвращаться вновь и вновь.
Беру одно пирожное, откусывая небольшой кусочек, который словно тает во рту.
— М-м, очень вкусно, — отваливаю комплимент, и меня резко сковывает некое смущение от столь близких, словно семейных посиделок. Возникает ощущение, будто я сижу с родным человеком, словно с братом, с которым у нас случаются регулярно такие вот семейные застолья. «У нас такого с Антоном никогда не было», — про себя подмечаю я.
— Мама готовила. У нее вчера был выходной, а она очень любит готовить. Мира очень любит, моя сестра, — говорит он, и между нами повисает молчание. Вновь бросаю взгляд на икону, а после задумчиво смотрю на парня. После слов о его сестре внутри меня все замирает, и я теряюсь. Стоит ли задать волнующие меня вопросы или лучше не тормошить его рану лишний раз?
— Как она? Что говорят врачи? — говорю и чувствую, как неловкость сковывает мое тело, а на подходе висит еще один вопрос.
Он пожимает плечами, словно уже не знает, что вообще происходит.
— Врачи говорят все то же, что и в начале ее болезни. Надейтесь на то, что медицина сможет сотворить новое лекарство, которое ей поможет. Одним словом, они говорят надеяться на чудо.
После его слов между нами на некое время, которое кажется вечностью, повисает тишина. Слышно лишь размеренное тиканье часов и чириканье птиц из чуть приоткрытого окна.
— Эта икона на стене... Вы верующие? — наконец решаюсь прервать гнетущую тишину.
— Нет. Точнее не я, а мама.
Я задумываюсь на какое-то время, думая об уместности данного разговора, но он сам продолжает:
— Когда заболела сестра, мама слегка повернулась на всем таком, что ли. Она никогда раньше не верила, а вот теперь... Теперь она в свой выходной идет обязательно в церковь, читает библию, вот даже икону повесила. Замечаю, как она иногда молится в своей комнате по вечерам. Даже просила меня, но я не верю во все это... — задумчиво бормочет он, отводя взгляд куда-то в сторону.
— Почему? — задаю вопрос, словно сама пытаюсь найти ответ для себя.
— Потому что это до жути нелепо. Подумай, неужели существует некто как Бог, которому подвластно все на земле? Почему? Кто так решил? Почему он распоряжается нашими жизнями? Он нас создал? Но что... но почему все так часто до нелепости несправедливо? — Марк говорит на одном дыхание, а в его голосе слышны нотки недовольства, злости. — Ты сама-то веришь?
Этим вопросом он загоняет меня ступор, а вместо ответа на его слова о вере у меня все вмиг вылетает из головы. Верю ли я?
С моих губ слетает нервный и неуверенный смешок.
— Знаешь... Я ведь никогда не задумывалась об этом. И... — Я запинаюсь, обдумывая как правильно начать. — На моем дне рождении, когда мы впервые познакомились ты сказал мне, что у таких как я нет никакой мечты. Что такие люди сами по себе уже мертвы, и... Это много чего перевернуло в моей жизни. Я ведь правда раньше никогда не задавалась какими-либо волнующими вопросами. Я думала, что подобные размышления загоняют в угол и приводят к саморазрушению, не так ли? — задаю вопрос и смотрю ему прямо в глаза. — Разве не проще ли жить одним днем, не имея никаких забот? Я все еще не знаю ответ на данный вопрос. Но знаю, что уже той, коей я являлась до того нашего первого разговора я уже не буду. И я не жалею.
Я делаю паузу, переводя дыхание. Марк меня не перебивает, дает время все обдумать.
— Я не знаю, верю ли я. Ты говоришь, что многое несправедливо, но разве не правда, что люди сами рушит справедливость в этом мире? Бог наш создатель, но распоряжаемся жизнью мы сами...
Марк меня перебивает:
— А что на счет моей сестры? — его вопрос загоняет меня в угол. Я словно и забыла, с чего мы вообще завели этот разговор. — В чем виновата пятилетняя девочка? В чем? В каких грехах? В христианстве сказано, что дети расплачиваются за грехи родителей. Но твою ж мать, разве это правильно? Мать себя винит в том, что она согрешила. Винит отца. Я устал уже от всего этого сумасшествия, Лис, — отчаянно восклицает он и потирает лицо обеими руками.
— Знаешь... навряд ли я верю именно в Бога, именно в какую-то библию, которую сочинили люди. Я скорее просто верю во всевышнего. Что есть кто-то, у кого можно просить. И думаю, что большинство о чем говорят люди — про веру, про церковь может быть ложью. Разве так важно ходить в церковь и молиться? Разве Бог видит не все?
— Но если видит, почему допускает столь печальную несправедливость? — восклицает Марк, грохает рукой по столу так громко, что я дергаюсь. В его глазах вспыхивают огоньки злости, брови сведены к переносице.
— Я не знаю во что мне верить. Я даже в людей толком не верю после ухода своего отца из семьи.
Его слова делают больно на моем сердце, и я встаю со стула и сажусь рядом с ним, крепко его обнимая. Я чувствую, как из его глаз бегут слезы, которые он уже не в силах сдерживать.
— Марк, я с тобой, — говорю и чувствую, как у меня тоже наворачиваются слезы. Его голова лежит на моем плече, а я крепко прижимаю его к себе. — Знаешь, я верю в то, что все не случайно. Что мы сейчас можем злиться сколько нам угодно на то, что все несправедливо. Это нормально винить всех вокруг и себя, нормально страдать, когда нам больно. Нормально даже проклинать всех. Потому что нам больно. И знаешь, если есть какая-то высшая сила, если есть, скажем так, Бог, он поймет нас.
— Я уже не уверен ни в чем.
— Я просто... просто хочу верить, что все будет лучше. Я знаю, тебе трудно. И сложно. Но я буду верить за тебя тоже. Буду разделять это горе с тобой. Я буду рядом и буду верить, — бормочу и нежно беру лицо парня в руки, целуя в лоб.
— Пожалуйста, держись, — шепчу, прислонившись к его лбу своим.
Он еле заметно кивает.
— Ради сестры. Ради мамы. Ради себя, — последнее, что произношу, перед тем как мы застынем в тишине. Вокруг ничего. Жизнь затаила дыхание. Все на момент остановилось, лишь две души, которые сидят рядом сплетены крепкой связью. Две души, которым не требуются слова, чтобы выразить ту любовь, которую они испытывают.
Или не любовь, а даже нечто большее. Нечто за гранью людского понимания.