23.
Лика проснулась так, словно в реальность её выдернули — и для усиления эффекта окатили ледяной водой. Сердце билось где-то в горле, ладони были потными, а темнота в комнате казалась слишком густой — и когда девушка не разглядела ни одного знакомого очертания, иррациональный страх, сковывающий тело после кошмара, только усилился.
Только через несколько секунд осознав, где находится, Вишнёва шумно выдохнула — и разочарованно не почувствовала на себе рук Кисы. Повернув голову, Лика увидела его спину, не закрытую одеялом — и с долей вины обнаружила, что стянула его на себя. Киса лежал рядом, отвернувшись к стене — кудри, и так никогда не пребывающие в порядке, растрепались по подушке — но то, как от мерного дыхания еле заметно поднималось его плечо, заставило и Лику сосредоточиться на своём и немного успокоиться. Сердце всё ещё билось слишком часто, но детали сна уже исчезали из памяти — и если в первые секунды после пробуждения она бы ещё могла описать, насколько жутко было видеть во сне похороны матери, каким-то образом плавно перешедшие в похороны самой Лики, то сейчас, когда девушка осторожно подвинулась ближе к Кислову — уже нет.
Ещё пару минут Вишнёва просто смотрела на россыпь мелких родинок, начинавшуюся от шеи и спускавшуюся ниже по лопаткам — и боролась с диким желанием прижаться к его спине, обняв сзади. Но навязчивый страх от сна был сильнее какой-то глупой, неуместной гордости — и стоило ли вообще о ней вспоминать, если она лежала в его постели?
Подтянувшись выше на подушке и осторожно, стараясь не разбудить, Лика обвила его торс рукой, прижавшись всем телом и уткнувшись лицом в шею, касаясь кожи кончиком носа; и уже закрыла глаза, наслаждаясь теплом, но Киса мягко накрыл её руку своей:
— Если хотела потрогать, могла бы и сказать, а не исподтишка среди ночи, — хрипло протянул парень, и Лика даже не видя его лица чувствовала, как он усмехается.
— Я хотела без твоих шуток. Кто ж знал, что ты проснёшься, — нарочито серьёзно ответила Вишнёва, но, вопреки ожиданиям Кисы, не отстранилась — только крепче обняла.
— А я и не засыпал — знал, что ты не выдержишь, когда рядом такой красивый и сексуальный... — Лика на секунду даже поверила — и если бы не те пару минут, что она следила за его тихим дыханием, допустила бы, что Киса и правда не спал. Но сейчас она просто не понимала, откуда у сонного Кислова столько желания стебаться — копил всё время, что они не общались?
— Сейчас будешь сексуальный и синий, потому что я задушу тебя подушкой, — всё-таки не сдержав глупой улыбки, хмыкнула Лика — не только слыша, но и чувствуя телом его тихий смех.
— Ты уж определись, то жмёшься, то задушишь, — Киса пощекотал её ладошку, но Вишнёва только до одури нежно поймала его пальцы в свои и сжала, затихнув за его спиной. Но Ваня слишком хорошо знал девушку, чтобы не понять, в чём дело: — Кошмар приснился?
— Да, — выдохнула Вишня, зажмурившись — потому что глаза снова защипало, стоило только осознать, что ни один человек в мире не понимал её вот так без слов, как он.
— Что за сон? — Киса даже дышать старался тише, чтобы не тревожить так близко прильнувшую к нему Лику, что уткнулась в его плечо и почти касалась его губами. Пошевелиться было ещё страшнее — чтобы не спугнуть это объятие, хотя больше всего хотелось повернуться и сжать её в руках, скрывая от всех её страхов.
— Просто кошмар, не помню уже, — соврала брюнетка, и после паузы, словно читая мысли, тише добавила: — Обнимешь?..
Кисе точно не стоило повторять дважды: убрав с себя её руку, он повернулся на другой бок, сразу же притягивая к себе девушку — и когда та снова обняла его первая, прижавшись грудью к груди, на миг стало страшно вот так лежать с ней. С такой хрупкой, маленькой, беззащитной в этом моменте — но имеющей возможность сломать его, если захочет. Любой своей фразой, любым поступком, который будет иметь одно-единственное последствие, которого он искренне боялся: что когда-то он сможет вот так обнять её в последний раз, и даже знать об этом не будет. Потому что именно так и было год назад, перед той ссорой, когда он и подумать не мог, что его глупая пьяная ревность приведёт к тому, что она действительно уйдёт. Пусть и не сама, пусть из-за её идиотского папаши — но уйдёт, и только каким-то чудом сейчас будет снова лежать в его объятиях, в его кровати, но всё ещё не являться его.
Вишнёва быстро засыпает снова, но даже расслабившись не отлипает от него на сантиметр, и Киса засыпает тоже — впервые за долгое время без тревоги и так крепко, что через несколько часов далеко не сразу слышит звенящий на тумбочке будильник. Зато слышит Лика и тянется к его телефону, отключая навязчивую стандартную мелодию — но Киса притягивает её к себе моментально, сжимая талию. Вишнёва ёрзает, и ещё сонный Кислов не может осознать, что она хочет, обнимая сильнее, чтобы девчонка не дёргалась — и только приоткрыв один глаз понимает, что его футболка на ней задралась на бёдрах. Лика успевает оттянуть её вниз как раз в этот момент, и Киса старается скрыть вздох — то ли разочарования, то ли чего-то другого, о чём девушка изо всех сил старается не думать.
— Не дрыгайся, а, — пряча лицо у её плеча и не прекращая обнимать, хрипло пробормотал Киса. — Имей совесть, дай проснуться.
— На работу из нас двоих тебе, опоздаешь тоже ты, — в тон ему ответила Вишня, запуская пальцы в его волосы, второй рукой обнимая за плечи.
— Будильник заведён с учётом времени на спокойно полежать, — Киса неосознанно выпрямился, подставляясь под её руки — в голове едкой мыслью засело осознание, как его бесило, когда его кудри трогали другие девушки. А длинные ногти Вишни, легонько царапающие кожу, когда она перебирала его пряди, вызывали мурашки. Лика усмехнулась, когда Киса добавил: — Я не могу подорваться и бежать как в жопу ужаленный сразу после пробуждения, забыла?
— Помню. И я вообще-то тоже такое не люблю. Просто приходилось так делать, когда мы просыпали школу, — закатила глаза девушка, и оба на минуту замолчали, вспомнив, сколько таких совместных утр было под конец одиннадцатого класса. — Но сейчас я бы с тобой так ещё часа два просто валялась, — раньше, чем успела подумать, выдохнула она.
Лика почувствовала, как Киса на секунду замер — а после еле ощутимо коснулся губами кожи плеча, откуда съехал ворот футболки. Недостаточно, чтобы напомнить ему о вчерашнем обещании, но слишком ощутимо, чтобы свалить на то, что ей показалось. Сердце пропустило удар, но забилось в нормальном темпе; до тех пор, пока Кислов не ответил:
— Два часа хуйня, котёнок. Хочу тебя всю жизнь вот так держать.
— Прямо всю? — у Лики вырвался нервный смешок, хотя к щекам снова прилила кровь, а сердце готово было выпрыгнуть из груди — и самым ужасным было то, что Киса, лёжа так близко и обнимая так крепко, сердцебиение слышал. — Нет, если вдруг она закончится примерно через неделю, то верю, — пытаясь разрядить обстановку, добавила Лика, и мысленно умоляла парня просто отшутиться.
Не сейчас, не сейчас, не сейчас. Не когда она абсолютно не готова к его признаниям, не когда в голове всё путается от его близости, не когда она не может свалить его слова на пьяный бред...
— Жизнь так быстро не кончится, Лик, — ещё серьёзнее, чем до этого, сказал Ваня и отодвинулся, всё ещё не размыкая рук на талии. Вишня отстранилась тоже — расстояние стало ощутимым, а взгляд карих глаз прожигал насквозь. Но впервые за эту чёртову весну и часть лета в них не было ничего, что, как считала Лика, будет теперь всегда, стоит ей появиться в его поле зрения — ни раздражения, ни злости, ни боли, ни алкогольного тумана.
— А если не быстро, то я тебе надоем, — совсем тихо ответила она, разрывая зрительный контакт. Лика старалась как можно непринуждённее прикрыть глаза и повернуться на спину, жмурясь от солнечных лучей — через открывшиеся от ветра шторы те залили комнату. Но вести себя, словно это всё игра, шуточный диалог, не получалось — сердце разрывалось от боли осознания, что недавно такая же ситуация уже была. Они лежали почти так же в её комнате, когда она болела, а Киса пришёл к ней с нектаринами — но стоило уехать в этот проклятый санаторий, как он тут же вернулся к обычному своему поведению, подцепив очередную подстилку на одну ночь. Но хуже всего было даже не это — а то, что он врал ей, когда она звонила ему оттуда, и говорил почти то же самое. «Я тебе замену искать не планирую» — эта его фраза до сих пор звучала в голове — и по факту, он её и не искал. На момент сказанного, очевидно, она у него уже была — иначе как объяснить, что уже меньше, чем через сутки он обжимался на улицах с какой-то шлюхой?
И Лика убеждала себя, что он врёт и сейчас. Что они просто двое уставших и испуганных людей, которые не нашли какой-то хоть немного глубокой связи с другими, чтобы прекратить искать утешение друг в друге. Но между ней и Кисой была единственная разница — Лика это глубокое искать и не пыталась, зная, что никто как он в её сердце и голове не застрянет; а Киса варианты перебирал чуть ли не каждый день. И то, что сейчас он лежит с ней, обнимая её, будто боясь отпустить, по большей части ничего не значит — потому что Лика понятия не имела, с кем он проснулся вчера и с кем проснётся завтра.
— Скорее я тебе, котёнок. У меня с этим талант, — усмехнулся Киса, выводя из мыслей; но веселья не чувствовалось ни в изгибе его губ, ни в голосе. Лика, боясь расплакаться, не открывая глаз снова обняла его, пряча лицо у шеи — и ненавидя себя за то, что хотелось его сейчас в этом разубедить.
На миг повисшую тишину разрушила громкая вибрация телефона, и Киса недовольно взял тот с тумбочки. Он моментально нахмурился, мягко отстранившись от всё ещё обнимающей его девушки — Вишнёва растеряно смотрела на парня, поднявшегося с кровати и на ходу ответившего на звонок:
— Да, Лёх, — Киса ушёл на кухню, и его тихие ответы было не разобрать, как Вишня не прислушивалась. Вся искренность, в которую она так пыталась поверить вчера, распадалась с каждой минутой. Чувствовать от подушки запах его парфюма, смешавшегося с её собственным, на фоне этого его ухода было больно и как-то неправильно — вчерашние её мысли, что она вообще не должна здесь находиться, разрастались с ужасающей скоростью, и Лика неосознанно сжала в руках подушку.
— В баре трубу прорвало, — появившись в дверях, начал Киса, смотря на Вишнёву, лежащую на кровати. — Затопило склад, короче, ебатория щас будет с коробками, этикетками, — ложь даже не приходилось придумывать: такое правда было, когда Киса только устроился на работу в это место. Но всё равно казалось, что Лика его насквозь видит — притом даже, что она не подняла на него взгляд.
Лика кивнула, но вопросов не задала — Ваня понимал, что именно ей не понравилось, и что не уйди он с разговором в другую комнату, она бы так в миг не помрачнела. Он бы на что угодно поспорил, что она сейчас накручивает себя и тем, кто ему звонит — вполне возможно не верит, что действительно сменщик; но и остаться рядом и позволить ей услышать что-то про контрабандный алкоголь не мог. Остатки совести твердили, что история повторяется — и что когда он скрывал от неё дуэльный клуб, ни к чему хорошему это не привело. В голове даже всплыли её слова о том, что она бы отреагировала куда спокойнее, если бы он рассказал ей это сам, а не она узнала от Егора и то потому, что Кису могли убить; но сейчас Кислов успокаивал себя тем, что с контрабандой, по крайней мере, все точно будут живы. Максимум — под следствием, но живы, а значит и масштабы у проблем совершенно разные.
— Лежи пока, короче, щас зубы почищу и сделаю завтрак, — уже уходя, чтобы не чувствовать вину, смотря на её тонкую фигуру под лёгким одеялом, бросил Киса. В мыслях он прокручивал простой план, возникший несколько дней назад — привести её к морю, на то самое место, где он два года назад признался ей в чувствах и предложил стать его девушкой. И ночью, когда она обнимала его, думая, что он не слышит, Киса был почти уверен, что она согласится снова, когда он предложит это же самое второй раз. Сейчас уверенность убавилась, но поставить Вишнёву перед фактом он всё равно вечером собирался. О том, что у него, вероятно, откажет печень после количества выпитого алкоголя в случае её теперь вполне возможного отказа, Киса старался не думать.
Когда Киса вышел из ванной, Лика уже встала — и прошла мимо него, избегая взгляда, быстро скрывшись за дверью. Закатив глаза, хоть девушка и не могла этого видеть, он прошёл на кухню, и пока ставил греть сковородку, чтобы пожарить яичницу, изо всех сил старался на завтрак отвлечься — что, конечно, не получалось. Через несколько минут вода в ванной прекратила бежать, и шаги Вишни стихли в его комнате. Оставив включённым чайник, Кислов тихо прошёл следом, снова остановившись в дверях и облокотившись на косяк.
— Жестоко, котёнок, — усмехнулся Ваня, сложив руки на груди и смотря на голую спину Лики.
Девушка стояла, отвернувшись к стене, уже в своих джинсах — но стянула футболку через голову именно тогда, когда парень подошёл. От его голоса она вздрогнула и машинально повернулась, прикрыв грудь руками.
— Бля, Киса, какого чёрта?! — воскликнула она, сразу же отвернувшись под тихий смех Кислова, который не сдвинулся с места. — Нахера ты так беззвучно ходишь, идиот?!
— Я не виноват, что ты меня не слышала, — Киса пытался не смеяться больше, но продолжал сверлить глазами спину Вишни. Проклинал сам себя за то, что даже дыхание сбилось, пока Лика негнущимися пальцами истерично надевала лифчик — но всё равно не отрывал взгляда.
— Выйди отсюда, блять, — уже не так громко, а скорее зло и нервно продолжала возмущаться Вишнёва, чем только сильнее веселила Кису.
— Но я же хочу посмотреть, — не выдержав, тот снова заржал, нблюдая тщетные попытки Лики застегнуть бельё — что с дрожащими пальцами было задачей нереальной. — Хоть раньше всё и видел, — добавил он.
Только от картинок, не вовремя всплывающих в памяти, было уже не так весело.
— Помочь? — не дожидаясь ответа, Киса в пару шагов оказался рядом с Ликой, мягко отодвинув её руки и попадая крючками в петли — девушка мелко дёрнулась то ли от нервов, то ли тёплых пальцев, коснувшихся кожи под кружевом и издевательски задержавшимся там на секунду. Но причина этого движения Кису не волновала абсолютно — потому что отойти она не пыталась — как и оттолкнуть его, когда через считанные секунды натянула свою худи и тут же оказалась в его объятиях. Её пальцы ложатся на его шею, когда она обнимает в ответ и не говорит ничего больше — но в этом жесте доверия больше, чем Киса по его же мнению заслуживал.
До одури хотелось на ней этот лифчик не застёгивать, а расстегнуть и снять — как и всю прочую одежду, и целовать её, чтобы она даже при желании не думала возмущаться; только судя по её вновь участившемуся пульсу, горящим щекам и тому, как она прижалась к нему, ей хотелось того же самого.
Ваня легонько потянул за резинку на её волосах, собранных в пучок, и те волнами рассыпались по её плечам — и блеск прядей в лучах солнца из окна только усилил желание запустить в них руку и повернуть её голову, чтобы было удобнее касаться губами её тонкой шеи. Киса сдерживал себя из последних сил — и ненавидел тот факт, что готов был на первое место ставить не свои желания, а одной определённой девушки, что дрожит в его руках, но из-за гордости или другой идиотской причины ни за что ему не поддастся.
Вишнёва на миг замирает, поднимая на него глаза, когда он заправляет ей прядь волос за ухо, и улыбается. Так смущённо, нервно и мило одновременно, что у Кисы все пошлые мысли из головы выбивает — но только на секунду, пока она не отводит от него взгляд:
— Мне тоже не нравится, как я с пучком выгляжу, — тихо сказала она, пытаясь забрать из его рук резинку — чёрную пружинку, которую Ваня не отдаёт, а натягивает на своё запястье. Так, как раньше всегда делала она, шутя, что хотя бы одна резинка не потеряется и точно будет всегда под рукой — а Киса отвечал, что дело далеко не в этом, и он и без таких своеобразных пометок территорий только её.
— Лик, — Киса не сразу понял, о чём она вообще — и когда осознал, что про распущенную им причёску, легонько взял её за подбородок, заставляя снова смотреть в глаза. — Ты не то что с пучком, ты даже лысая, блять, будешь охуевше красивая.
Если бы Вишнёву спросили, хотелось ли ей когда-то поцеловать Кису настолько сильно, как сейчас, она бы вряд ли назвала момент. И комплимент его был ни при чём — хотя услышать такое от Кислова сейчас она абсолютно не ожидала. Но ещё больше не ожидала этой выбивающей землю из-под ног нежности — и когда он снова обнимает её крепко, прижимаясь щекой к её макушке и говорит что-то про то, что им нужно встретиться вечером, Вишня слышит как сквозь воду. Не думая ни секунды, она кивнула — в голове только красной строкой бежала мысль о том, что Кису она сейчас не узнаёт. Не потому, что он никогда так не вёл себя раньше — а потому что эту его часть, эти моменты из их общего прошлого она старательно вычёркивала целый год, убеждая себя, что это просто придуманный ей же образ. Романтизация, идеализация, да что угодно — как не назови, являлось это простым самообманом. И бежать от него настоящего больше не хотелось — даже притом, что и говорить о своих чувствах было страшно. Но ещё страшнее было другое осознание — при всём желании доверять ему снова, при любви, которую она сейчас чувствовала каждой клеткой, Лика видела, что он снова не договаривает, даёт смешанные сигналы и пытается загладить вину нежностью.
Но Киса, опомнившись, нехотя отстранился и отвёл её на кухню, чуть ли не насильно усадив девушку за стол и возвращаясь к приготовлению завтрака. Разговор ушёл в непринуждённые темы, и Лика ненавидела себя за то, что портит хороший момент своими идиотскими мыслями — но всё равно не могла перестать искать подвох во всём Ванином поведении. Он этого или действительно не замечал, или очень хорошо делал вид — и то, что Вишня не могла определить, что из этого правда, не раздражало и не выводило из себя. Это причиняло боль — не резкую, а ноющую и гнетущую, потому что заставляло думать о том, что всё это неправильно.
Но если неправильно то, как Киса знает, что в кофе она всегда пьёт с одной ложкой сахара и кладёт её, не спрашивая, всё ещё об этом помня — правильно ей и не нужно.
Когда пара оказывается на улице, Кислов совершенно обыденно берёт Лику за руку и направляется в сторону её дома, но та резко тормозит:
— Давай лучше я тебя до бара провожу?
Вопрос прозвучал скорее утверждением, и Киса поднял бровь, на автомате усмехнувшись:
— Чё, котёнок, боишься, что папаша в окно нас вместе увидит? — Киса ощущал себя последним дураком, потому что твердил себе, что это единственная причина — а в глубине души надеялся, что она просто тоже хочет подольше растянуть это утро. Потому что он сам хочет так сильно, что даже желание минут тридцать назад затащить её в постель уже в более привычном ему смысле, а не как вчера, на фоне этого не такое уж и большое.
— Похер мне на папашу, — вздохнула она, на секунду отводя взгляд в сторону торца своей пятиэтажки, будто Вишнёв мог выглядывать из-за угла. Но тут же подняла зелёные глаза обратно навстречу карим, в солнечных лучах совсем тёплым: — Серьёзно даже не подъебнёшь, что я не хочу от тебя отлипать? — то, что Киса молчал, вгоняло в ступор.
— Подъёбывать весело, когда тебя самого происходящее не касается. А меня пидорасит конкретно, — под её взглядом язык снова присыхал к нёбу, и Ваня эти слова еле произнёс.
Вишня тоже затихла — но в момент, когда Киса обнял её за талию, прижимая к своему боку, и зашагал в сторону бара, сразу же обняла его в ответ, Кисе никакие слова от неё нужны и не были. Киса не смог сдержать улыбку, заметив, как она пыталась подстроиться под его широкие шаги — не сразу осознав, что он намеренно замедлился. Сердце ныло от этой болезненной нежности — потому что ярко чувствовался привкус недосказанности, и Ваня проклинал бар, Шакирова и даже Лёху — просто за компанию, — представляя, насколько долго будет тянуться смена до вечера.
Пара остановилась у бара — прощаться было мало того, что как-то неловко, так ещё и максимально не хотелось обоим, но Киса заговорил первым:
— До вечера тогда? Ты щас домой? — руки снова легли на её талию, притягивая к себе ещё ближе, чем она и так стояла.
— Пройдусь по набережной и домой. Отец как раз должен скоро уехать, — посмотрев на море за спиной Кисы, выдохнула Лика. Киса нахмурился и кивнул, собираясь ответить, но Вишня подняла на него взгляд и обняла за шею, добавив тише: — До вечера.
Киса до последнего обещал себе, что целовать её не будет. Не сейчас, когда так легко сломать хрупкое равновесие, только-только возникшее спокойствие и надежду на что-то большее. Киса на опыте хорошо знал, что разгорающийся огонь очень легко нечаянно потушить — что буквально, что касаемо метафоры, где этим огнём были отношения. И ещё лучше знал Вишнёву, которая не умеет рационализировать поступки — но отчаянно пытается научиться и вечно просит на это время. Любому огню нужно время, чтобы стать пожаром — а другие формы Киса и не воспринимал. Но в светящихся от счастья глазах Лики он видит керосин — и, поторговавшись с собой в последний раз, целует её в щёку — но так близко к губам, что касается своими их уголка и отпускает, не дав девушке опомниться.
— Всё, вали, пожалуйста, иначе я никогда не съебусь, — бросил он, усмехнувшись от донельзя смущённого вида Лики.
Та пробормотала «хорошо», напоследок сжав в руке его пальцы, и двинулась вдоль улицы, улыбаясь сама себе. Как ни заставляла она себя стереть с лица эту улыбку и не выглядеть слабоумной, ничего не выходило. Ужасно хотелось покурить — но сигарет не было, и Лика просто пошла дальше, смотря на море и думая об этом утре. Сильнее были только мысли о предстоящем вечере — и догадки, зачем Киса так хочет встретиться.
Только всё это вышибло из головы появление слишком знакомой фигуры. Поднявшись с дальней лавочки, навстречу девушке шёл Боря — катя перед собой коляску, и разговаривая о чём-то с идущей рядом Оксаной.
Хенкин заметил Лику слишком поздно — и, судя по его лицу, развернулся бы и ушёл в другую сторону, случись это не тогда, когда их разделяла пара метров. Оксана неловко поздоровалась, и, практически отобрав у брата коляску, сразу же пошла дальше — сам Боря неохотно остановился, избегая взгляда бывшей подруги.
— Привет, — начала Лика, чувствуя почти осязаемое напряжение между ними. — Я не знала, что ты приехал...
— Я ненадолго, — не дав договорить, перебил Хэнк, отвернувшись в сторону — словно море видел впервые. Тон его не был злым — но холода и отстранённости было столько, что по затылку девушки пробежали мурашки.
— Мы с прошлого года не виделись, — чувствуя неизвестно откуда взявшуюся вину, словно это было из-за неё, а не из-за объективно неразумных поступков Бори, негромко сказала Вишнёва. Тут же добавила единственный вертевшийся в голове вопрос: — Как ты?
— Хорошо, — так же сухо отозвался Хенкин, даже не задав встречный вопрос. Лика, и так жалевшая, что они пересеклись «лоб в лоб», с каждой секундой этого диалога чувствовала себя всё более и более неуютно — как, явно, и сам Хэнк. Но попыток уйти он не делал — просто стоял, не поддерживая диалог.
— Мы тогда... как-то странно всё закончили... — снова попыталась разговорить его Вишня, но Хэнка словно толкнули — так он напрягся и сжал зубы, опять не дав договорить:
— Было как было. — отрезал он, и Лика вздрогнула — у поодаль стоявшей Оксаны в коляске заплакал ребёнок. Хэнк ухватился за это и сказал так же коротко: — Ладно, мне идти надо. Рад был повидаться, — Лика кивнула, но последняя фраза вызвала какой-то приступ отвращения. Зачем было добавлять её, если всё твердило об обратном?
Некоторые люди действительно не меняются, и Лика не считала себя дурой, чтобы ждать от Хенкина объятий и искренней радости от встречи. Но и неужели он за прошедший год не обдумал всё, что касалось «Чёрной весны» под другим углом? Неужели правда не жалел о сделанном, не жалел об обрубленных связях?.. Раньше Лика бы поставила на то, что жалел — где-то глубоко в душе, хотя бы на какой-то процент, но да. А судя по его холоду и безразличию сейчас — ставка не выстрелила.
Лика не обернулась, просто зашагав дальше — и думая только о том, что если бы они с Кисой задержались на пять минут, то с Борей бы пересеклись у бара. Девушка благодарила всё, что можно было, что они разминулись — потому что предугадать реакцию Кислова было нетяжело.
Вряд ли стоило рассказывать Кисе об этой встрече в принципе. Но поделиться эмоциями с кем-то хотелось до нервного тика, и Лика вытащила телефон, набирая сообщение Мелу:
Вишня: «Очень хочу поговорить с тобой. Сможем встретиться? Только до вечера»