34 глава.Конец
26 сентября 1996 года
Утро начиналось как обычно. Аня, уже одетая и почти готовая, снимала бигуди перед зеркалом на первом этаже, когда крикнула вверх:
— Вань, вставай!
Тишина в ответ. Ни топота ног, ни привычного ворчания. Она закатила глаза и быстрыми шагами поднялась в комнату сына. Дверь распахнула резко — Ванька лежал, уткнувшись лицом в подушку, явно надеясь, что его оставят в покое.
— Отца позвать? — спросила она, и в голосе её прозвучала та самая интонация, от которой даже у неё самой в детстве мурашки бежали по спине.
Эффект был мгновенным. Ванька подскочил, как ошпаренный, и встал рядом с кроватью почти по стойке "смирно".
— Не надо папу... — пробормотал он, потирая глаза.
Аня вздохнула, смягчив взгляд.
— Поднимайся, а то опоздаем.
— Мам, ну можно я не пойду сегодня?.. — протянул он, пытаясь изобразить самую несчастную физиономию на свете.
Аня притворно задумалась, потом пожала плечами:
— Да ради бога. С папой останешься — у меня дела сегодня.
И тут же пожалела о своих словах. Всё желание остаться дома моментально испарилось с лица Ваньки. Любил он отца, конечно, но и побаивался знатно.
Через десять минут в коридоре стоял уже полностью готовый к школе Ванька: форма, портфель за плечами, и только взгляд выдавал в нём неохотного первоклашку. На лбу, чуть выше брови, красовался шрам — свежий ещё, розовый.
Аня отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё дрогнули губы. Вспомнилось море в Сочи прошлым летом, яхта, смех... И как Костя, решив, что "надо учить плавать сразу по-мужски", просто взял и скинул сына за борт. Удар о воду, крик, кровь... Швы потом накладывали прямо на пляже.
А ещё — эти кудряшки, которые она так любила. Костя, вернувшись из больницы, взял машинку и обрил сына наголо. "Чтоб не мешались", сказал.
— Ну всё, иди, сейчас подойду,— выдохнула она, поправляя ему воротник. — После школы папа за тобой заедет.
Ванька кивнул и побрёл к выходу, шаркая новыми ботинками. Аня смотрела ему вслед, сжимая в руке бигуди. Где-то там, на втором этаже, храпел Костя. И ей вдруг страшно захотелось одновременно и обнять его, и швырнуть в него этими дурацкими бигудями.
Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь тюль, золотистыми бликами танцевали по спальне. Аня стремительно взбежала по лестнице и распахнула дверь с такой энергией, что даже занавески дрогнули. Перед ней предстала мирная картина: Кощей, уткнувшись лицом в подушку, сладко посапывал, его могучая спина ритмично поднималась в такт дыханию.
— Подъём, солдат! — её голос прозвучал как выстрел, нарушая утреннюю идиллию. — Ты чего спишь ещё?
Костя вздрогнул всем телом, словно его окатили ледяной водой. Он приподнялся, щурясь от яркого сентябрьского солнца, и прохрипел голосом, густым от сна:
— Ты чего орёшь?.. У меня сегодня дел нет... имею право...
Его голова снова плюхнулась на подушку с выразительным "бух". Аня недовольно фыркнула и грациозно опустилась на край кровати, заставив пружины скрипеть протестом.
— Ты Ваню со школы забираешь.
— Че, сам не дойдёт? — пробурчал он, уткнувшись носом в простыню. — Тут пятнадцать минут от силы... Я в первом классе в другой район таскался — туда-обратно по полчаса, и дорога поопаснее была...
Аня скрестила руки на груди, и в её взгляде вспыхнули знакомые Костю молнии.
— Вот я и не хочу, чтобы он как ты вырос. Так что заберёшь.
Он издал протяжный стон, безвольно потянувшись к пачке сигарет на тумбочке, даже не открывая глаз. Но Аня была проворнее — её рука молниеносно перехватила заветную пачку.
— Сколько раз говорила — не курить в постели!
Костя наконец открыл глаза, и в них читалось театральное страдание. Медленно, с преувеличенной важностью, он поднялся, изображая из себя благородного узника:
— На балкончик позволите выйти, сударыня?
Уголки губ Ани дрогнули, но она сохранила строгое выражение лица.
— Позволю, — кивнула она с напускной важностью, делая царственный жест рукой.
Костя с шумом выдохнул, с трудом отрывая тело от кровати, и поплёлся к балкону, волоча ноги, как каторжник. Аня наблюдала за его спиной, и в её глазах смешивались и раздражение, и нежность — привычный утренний коктейль чувств, ставший неотъемлемой частью их семейной жизни.
Костя вышел на балкон, оперся о прохладную кованую решетку и закурил, окидывая взглядом свои владения. Утреннее солнце золотило крышу их двухэтажного дома – просторного, с террасой и большим участком, расположенного в престижном пригороде.
Дым сигареты клубился в прохладном осеннем воздухе, а мысли невольно возвращались к прошлому. После распада Союза, когда многие теряли работу и ютились в коммуналках, ему удалось поймать волну новых возможностей. Теперь их семья жила в достатке, о котором большинство могли только мечтать.
Внизу, на каменной площадке перед гаражом, стояли две машины – его черный "Мерседес 600", мощный, как сам хозяин, и элегантный серебристый "BMW 750i" Ани.
Костя усмехнулся, вспомнив свой спор с Аней. "Пятнадцать минут до школы" – она-то прекрасно знала, что даже на машине ехать добрых полчаса. Но это была их маленькая семейная игра, часть того уюта и тепла, которые они создали вместе.
Аня вышла на подъездную аллею, запрокинула голову и прищурилась от низкого сентябрьского солнца. На балконе второго этажа, окутанный сизым дымом, стоял Костя. Их взгляды встретились - она послала ему воздушный поцелуй, он в ответ ухмыльнулся и подмигнул, будто два заговорщика.
В салоне "БМВ" Ванька, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдал эту немую сцену. В его детском сознании родительские отношения складывались в странную мозаику. Они вечно спорили, иногда так громко, что приходилось закрывать уши. Отец часто пил - потом неизменно вызывал его "на мужской разговор", где учил жизни.
Но что больше всего поражало Ваню - как преображался отец в эти моменты. В отличие от пьяных отцов одноклассников, о которых ходили страшные истории, его папа становился... добрее. Грубоватые поцелуи в щеку матери, неловкие попытки примирения после ссор. И эти глаза - всегда, даже в самом подпитии, смотревшие на них с Аней с бесконечной нежностью.
"Не говори матери", - шептал тогда Костя, засовывая ему в карман смятые купюры. И однажды, с видом посвящаемого в великую тайну, разрешил сделать глоток горького пива из своей бутылки. Ваня помнил, как скривился от вкуса, но чувство гордости от доверия отца перекрывало всё.
Сейчас, глядя как родители перекидываются этими взглядами через утренний двор, он вдруг понял - их любовь была как это сентябрьское солнце: сквозь тучи ссор и бури характеров она всегда пробивалась, согревая всех троих.
Тихое бульканье коньяка в бокале, вечерние тени за окном. Ваня, примостившись на краю дивана, вдруг выдавил из себя, опустив глаза:
— Пап... Мне девочка одна нравится...
Костя замер с бокалом на полпути ко рту, медленно повернул голову. В его чуть затуманенном взгляде мелькнуло удивление, потом — теплая усмешка.
— Да ну? — хрипловато протянул он, ставя бокал. — А я-то думал, ты у нас поздний... У меня, Ванька, девчонки аж со второго класса нравиться начали. Ну-ка, рассказывай — красивая?
Ваня оживился, его щеки вспыхнули румянцем:
— Да! Катя зовут... У нее волосы — до пояса, золотые! И... — он замялся, — она меня бьет, когда я за косу дергаю...
Громовой смех отца раскатился по гостиной. Костя потрепал сына по стриженой голове, глаза его блестели весельем и ностальгией.
— Ну что ж, Вань, раз уж ты вступаешь на этот славный путь... — Он налил себе еще коньяку, сделал театральную паузу. — Сейчас отец тебе первый урок даст.
И Ваня, затаив дыхание, слушал. О том, что девчонки — не мальчишки, и дергать их за косы — последнее дело. О том, как подойти так, чтобы не спугнуть. О первых цветах, первых свиданиях, первых разбитых сердцах.
Голос Кости звучал то грубовато-наставительно, то неожиданно нежно. Где-то между глотками коньяка и хриплым смехом проскальзывали собственные воспоминания — о первой любви, о первой драке из-за девчонки, о том, как сам когда-то был таким же сопливым пацаном.
А за дверью, прислонившись к косяку, стояла Аня. Она тихо улыбалась, слушая этот странный, трогательный и такой важный разговор двух мужчин ее жизни. Ваня ловил каждое слово отца, широко раскрыв глаза, будто перед ним открывали великую тайну вселенной.
Конец.