∆|Молодой рекрут|Джон Прайс
[Не уверена насчёт временного промежутка, но определённо задолго до основания 141-ОТГ, Джон в это время занимал должность инструктора по подготовке]
[Долгое - ??? вступление]
____
• Рекрутский призыв - всегда событие. Не праздник, нет, но глоток свежего воздуха, который база заглатывает жадно, потому что собственный воздух здесь давно спёрся от пота, ружейного масла и однообразия. Новые лица, новые шутки, новые надежды - всё это тонкой струйкой вливалось в армейскую рутину, и рутина на пару дней оживала.
Прайса это оживление касалось напрямую.
К сожалению.
Потому что именно на его плечах лежала должность инструктора по подготовке новобранцев. Весь сок, весь смак этого события проходил через него - почти каждый, кто вступал в армейские ряды, рано или поздно вставал перед ним в ровную шеренгу и ловил на себе его взгляд. Тяжёлый, оценивающий, ничего не упускающий. За годы работы Прайс натренировал в себе эту способность - читать людей быстро и почти безошибочно. Как хороший психолог, только без диплома и без желания лечить. Он не лечил. Он отбирал.
Это можно было сравнить с кулинарией, хотя сравнение выходило глупое: знаешь состав и структуру ингредиента - понимаешь, что из него получится приготовить. Салат. Пушечное мясо. Или, если повезёт, солдата.
____
Плац встретил его привычной картиной: ровные ряды новобранцев, уже прошедших медосмотр и вступительные испытания. Солнце только начало припекать, и воздух над асфальтом дрожал, размывая дальний край строя. Пахло пылью, нагретой тканью униформы и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом - смесью дешёвого мыла, страха и юношеского пота.
Прайс окинул строй взглядом. Три ряда, человек сорок, не больше.
Кого тут только не было. В первом ряду, слева, стоял здоровяк - под два метра ростом, бычья шея, ручищи такие, что швы на рукавах трещали. Прайс мысленно поставил галочку в графе «передовик». Такие обычно горят на работе, но до первой серьёзной пробежки с полной выкладкой, после которой выясняется, что гора мышц не умеет дышать.
На правом фланге переминался с ноги на ногу рыжий паренёк - тощий, с конопушками и таким выражением лица, будто он случайно забрёл не в тот автобус и теперь не знает, как выйти. Взгляд бегал, пальцы теребили край униформы. Нервы. С такими обычно долго возятся, прежде чем понять, сломается на первой неделе или, наоборот, переплавит свой страх в дисциплину.
Где-то в третьем ряду, почти невидимая за чужими плечами, стояла девчонка с русыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Обычная. Прайс задержал на ней взгляд ровно на секунду - только потому что она не ёрзала. Просто стояла и смотрела перед собой. Не вызов, не страх. Ждала. Он моргнул и двинулся дальше.
Чуть левее, во втором ряду, стояла девушка с короткой стрижкой - почти под ноль. Она не просто стояла - она чеканила стойку, выпрямив спину так, словно пыталась стать выше собственного роста. Подбородок задран, челюсть сжата. В глазах - вызов всему миру, включая Прайса. Такие обычно приходят что-то доказывать - себе, отцу, парню, всему человечеству разом. Иногда из них выходит толк. Чаще - они перегорают быстрее, чем зажигаются, потому что армия это не место для личных драм.
Были и другие. Мужчина средних лет - явно старше остальных, с залысинами и усталым лицом. Из тех, кто приходит не за мечтой, а потому что на гражданке кончились варианты. Двое братьев-близнецов, которых поставили рядом, и они зеркально одинаково щурились от солнца. Высокая темнокожая женщина с руками, покрытыми старыми шрамами - не боевыми, скорее производственными; такие бывают у тех, кто долго работал руками.
У него должен был быть планшет и ручка - записывать индивидуальные результаты для отчётности. Но Джон от этого отказался. Во всяком случае, до тех пор, пока начальство не потребует бумаги. Тогда он сядет спокойным вечером, с дымящейся кружкой чая, и нарисует все необходимые цифры так, как ему будет удобно. Как будто кому-то из высших чинов действительно захочется проверять достоверность результатов забега на три километра среди безымянных пешек.
Сейчас его интересовало другое: настоящий отбор. Выявить потенциальных солдат, а не пушечное мясо и не будущих офисных «вояк», которые пришли отсидеться в тылу. Для этого требовалось смотреть не в бумаги - в глаза.
И он смотрел. Молча. Тяжело. Достаточно долго, чтобы по рядам пробежала нервная рябь.
Кто-то опускал взгляд. Кто-то, наоборот, выпячивал подбородок - демонстрировал готовность, которой пока не пахло. Кто-то переминался с ноги на ногу, и Прайс мысленно ставил галочку в графе «слабые нервы».
Прайс шагнул вперёд, и его голос - уверенный, с лёгкой прокуренной хрипотцой - разрезал утренний воздух:
[Прайс]: Вольно, новобранцы. Я - Джон Прайс. С этой минуты я ваш инструктор, начальник и Бог. Напоминаю: нянчиться с вами здесь никто не будет. Вас вышвырнут отсюда, как слепых котят на трассу, если я посчитаю это нужным. Вопросы?
Вопросов не было.
С этого дня они его ответственность и его подчинённые. И он будет вертеть ими так, как не вертится даже юла.
____
Пробежка на три километра началась без предупреждения. Без обратного отсчёта, без «на старт, внимание». Просто короткий рявк - и сорок человек рванули с места, вздымая пыль над плацем.
Прайс остался стоять на месте. Он не бежал рядом, не подгонял - это не его работа. Его работа была смотреть. Запоминать. Оценивать.
Первыми, как всегда, вырвались те, кто хотел покрасоваться. Здоровяк из первого ряда бежал мощно, широким шагом, работал руками так, будто разгребал воздух перед собой, но уже к концу первого круга его шаг стал короче, а дыхание - громче. Прайс мысленно поставил галочку в графе «не умеет распределять силы». Рыжий паренёк, наоборот, держался в середине строя, но его лицо приобрело цвет свёклы, и Прайс отметил - «сосуды слабые». Девушка с короткой стрижкой бежала с таким остервенением, будто хотела убить дорогу под ногами. Её локти ходили как поршни, и пару раз она едва не задела бегущих рядом. Братья-близнецы держались вместе, плечом к плечу, и бежали в одинаковом темпе - то ли поддерживали друг друга, то ли соревновались, поди разбери.
Остальные слились в единую, пыхтящую, потную массу. Прайс выхватывал из неё отдельные лица, когда кто-то спотыкался, когда кто-то начинал отставать, когда кто-то, наоборот, прибавлял ход. Мужчина средних лет бежал тяжело, но упрямо - так бегают те, кто давно не занимался собой, но не хочет ударить в грязь лицом. Высокая темнокожая женщина со шрамами на руках держалась в первой трети строя - легко, пружинисто, как человек, который привык к нагрузкам. Девчонка из третьего ряда - та, что не ёрзала, - держала свой темп и не обращала внимания на тех, кто обгонял её или падал, но в хвосте не плелась.
К концу третьего круга картина стала привычной: половина рекрутов посвешивала языки на плечи. Кто-то хватал ртом воздух, кто-то хватался за бок, кто-то уже сбавил до быстрого шага, надеясь, что инструктор не заметит. Прайс заметил. Он всегда замечал. Один парень из второго ряда перешёл на шаг, потом и вовсе остановился и, согнувшись, упёрся ладонями в колени. Прайс не стал кричать - просто запомнил его лицо. Если это повторится, разговор будет коротким.
Последние двести метров стали испытанием для всех без исключения. Даже здоровяк сдулся и теперь больше напоминал загнанного буйвола - мощного, но почти бесполезного. Рыжий паренёк, к удивлению Прайса, всё ещё бежал. Медленно, почти на автомате, но бежал. «Может, и не сломается», - мелькнуло в голове. Девушка с короткой стрижкой, наоборот, начала сдавать - её лицо исказилось от боли, и последние метры она преодолела на чистой злости, шипя сквозь зубы что-то неразборчивое. Братья-близнецы финишировали одновременно. Мужчина средних лет - с задержкой, но финишировал. Девчонка тоже была в числе финишировавших в срок.
Когда последний рекрут пересёк финишную черту, Прайс не дал им ни секунды передышки. Ни воды. Ни «молодцы». Он знал: через три минуты мышцы начнут остывать, и тогда поднимать их станет в разы тяжелее. А значит - работать надо сейчас.
[Прайс]: "Упор лёжа!" - рявкнул он, перекрывая хриплое дыхание строя. - "Пятьдесят отжиманий. Пошли."
По рядам пронёсся едва слышный стон. Кто-то рухнул на землю, не в силах даже принять упор. Кто-то начал отжиматься, но уже на десятом сбился и просто замер, трясясь в планке. Прайс шёл между рядами, и его ботинки поднимали мелкую пыль, которая оседала на потных лицах рекрутов.
[Прайс]: "Ты." - он остановился над одним из упавших, тем самым мужчиной средних лет. - "Встать. Ещё пять. Если не дожмёшь - пойдёшь паковать вещи."
Мужчина поднялся. Дожал. Прайс двинулся дальше.
Где-то сбоку, на периферии его зрения, девчонка с русым пучком делала отжимания. Не быстро, не идеально, но старательно, без рывков, с полной амплитудой. Она не смотрела по сторонам, не искала сочувствия или поблажки - просто делала. Прайс не стал считать за ней - просто отметил, что она ещё держится, и переключился на следующего. Впереди было ещё много работы.
После отжиманий были приседания. После приседаний - пресс. Всё без пауз, без воды, без жалости. К концу комплекса плац напоминал поле боя: тела, распластанные на асфальте, хриплое дыхание, мокрая от пота униформа, прилипшая к спинам. Пахло солью и усталостью.
Прайс смотрел на них и думал о том, о чём думал каждый раз, когда видел перед собой очередной набор.
Молодняк. Те, кто только-только вступал во взрослую жизнь. По сути подростки, которые просто не знали, во что собирались ввязываться. Честно, Джону было всё равно, кто и как попадал в эти ряды. Единственное его негодование было по поводу воодушевления малолеток. Те временами просто не понимали, куда приходили, а затем первые психологические травмы, сломанная жизнь, угасший взгляд - и вот тогда спрашивалось: куда смотрели школа, родители, психологи на местах набора? Все эти ступени должны были вбить в их головы чёткое осознание - служба в армии это не детские игры, не развлечение, не способ покрасоваться. Та ещё история, но и с этим Джон уже давно справился, переварив и приняв, что общество не будет работать как швейцарские часы.
Он оторвался от своих мыслей и посмотрел на часы. Таймер в голове истёк.
[Прайс]: "Встать!" - его голос прорезал воздух, как лезвие. - "Построение! Живо!"
Те, кто ещё мог шевелиться, начали подниматься. Кто не мог - поднимались через немогу. Один так и остался лежать - тот самый здоровяк. Его грудная клетка ходила ходуном, лицо прижималось щекой к асфальту, и со стороны казалось, что он уже не здесь - где-то за гранью истощения, куда не добираются ни команды, ни мысли.
Прайс подошёл. Не спеша. Ботинки остановились в паре сантиметров от лица рекрута. Прайс ничего не сказал - просто стоял и смотрел сверху вниз.
Тишина на плацу стала звенящей. Никто не шевелился. Никто не дышал громко. Все ждали, чем кончится.
Секунда. Вторая. Третья.
Здоровяк пошевелился. Сначала пальцы - скребли по асфальту, искали опору. Потом ладони упёрлись в землю, руки задрожали, напряглись - и он начал подниматься. Медленно. Страшно медленно, как поднимается из руин что-то очень тяжёлое и почти сломанное. Колени подогнулись, спина выпрямилась не до конца, но он встал. Пошатнулся - и всё-таки удержал равновесие.
Прайс выдержал паузу, глядя ему в глаза. В этих глазах не было вызова - только мутная, животная решимость.
[Прайс]: "Пока в строй", - произнёс он негромко, но так, что услышали все. - "Но если ещё раз ляжешь - вылетишь без разговоров."
Здоровяк кивнул. Сглотнул. И, пошатываясь, побрёл к строю, где для него уже расступились, освобождая место в первом ряду.
Прайс проводил его взглядом и повернулся к остальным.
[Прайс]: "Поздравляю. Первый день вы пережили. Дальше будет хуже."
____
Дни покатились по одному и тому же шаблону: подъём затемно, пробежка, силовые, спарринги в пыли, картофельные гранаты на соседнем полигоне - инструктор Дебольски, невысокий крепыш с вечно прищуренным глазом, гонял их так, будто от броска картофелины зависела судьба мира. Новобранцы валили друг друга в рукопашной, учились падать, вставать и снова падать. К концу третьего дня картофельные баталии перестали быть смешными - слишком болели плечи, слишком саднили ладони, слишком хотелось спать.
Прайс наблюдал. Каждый день. Каждую тренировку. Он не вмешивался в работу Дебольски, но всегда стоял где-то сбоку - или проходил мимо, задержавшись ровно настолько, чтобы оценить общую картину. За эти дни он изучил каждого подопечного — во всяком случае, их физическое состояние. В личные дела он принципиально не заглядывал. Пустая трата времени, по его мнению. Да и информация в этих документах зачастую замыливала здравый взгляд и оценку. Неизвестный новобранец становился как-то ближе. Становился знакомым. А ему нужно судить поступившего как солдата - сначала уровень подготовки и предрасположенность к дальнейшему обучению. О личности следовало узнавать гораздо позже.
На четвёртый день он решил, что пора переходить к следующему этапу отбора.
Стрельбище встретило их запахом пороховой гари и нагретого металла. Утреннее солнце ещё не добралось до линии огня, и над землёй стелился лёгкий туман, смешиваясь с сизым дымком от предыдущих стрельб. Мишени стояли ровным рядом - фанерные силуэты с концентрическими кругами на груди и голове. Прайс выстроил подразделение в шеренгу и медленно прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Размеренными шагами он переходил от одной позиции к другой, просматривая и процесс, и результат.
Достаточно однотипное занятие. Подойти, проверить, подкорректировать, сделать выводы, пойти к следующему. Большинство рекрутов стреляли так, как и ожидалось от новичков: кто-то дёргал спуск, кто-то зажмуривался в момент выстрела, кто-то уводил ствол в сторону от отдачи. Прайс поправлял, показывал, объяснял - коротко, сухо, без похвалы и без насмешки. Инструктор есть инструктор.
Примерно так, методично переходя от одного бойца к другому, он добрался до очередного предположительного счастливчика, который, по всем его расчётам, должен был получить билет обратно домой.
Новобранец, собравший в себе все черты «отказника».
Женщина, тьфу, какая там женщина - девчушка, малолетка - это было видно по чертам лица. Русые волосы, стянутые в тугой пучок. Униформа сидела на ней так же безлико, как на всех. Рост средний, плечи узкие, но не острые - просто подростковые, ещё не оформившиеся во взрослые. Стояла ровно, автомат держала без напряжения, почти небрежно, как держат вещь, к которой давно привыкли.
Прайс мысленно перебрал её показатели. По физическим нормативам она шла далеко не в последних - были в подразделении те, кто справлялся гораздо хуже. Бегала ровно, не проваливалась. Отжималась с полной амплитудой, не халтурила. В спаррингах её валяли - и она вставала. Не огрызалась, не жаловалась, просто вставала и снова занимала стойку. Всё это говорило о выносливости и какой-то внутренней упёртости, которую Прайс не мог не заметить.
Но этого всё равно было недостаточно.
Он видел десятки таких - тех, кто старался, но не дотягивал. Тех, кто хотел, но не мог. Тех, кого лучше отправить домой сейчас, чем потом собирать по частям на поле боя. Её комплекция, её возраст, её пол - всё говорило о том, что она не выдержит. Не потому что слабая, а потому что армия - не место для восемнадцатилетних девчонок, какими бы упёртыми они ни были.
Решение уже почти сформировалось у него в голове, когда он остановился напротив неё.
[Прайс]: "Демонстрируй, солдат."
Никакого оскорбительного тона, просто обычная его суровость. Ему не нужно вести себя как напыщенный идиот, чтобы отправить её домой. Она не выглядела глупой или слишком самоуверенной, чтобы не видеть очевидности своего отставания от остальных - глаза без спеси, умные. Джон просто планировал поставить её перед фактами, указать на очевидное отставание и дать совет не лезть туда, куда она очевидно не хотела лезть. Или хотела, но не понимала, чем это кончится. Он уже собирался подойти ближе, показать, как правильно держать автомат, чтобы отдачей не выбило плечо, как целиться - просто всё то, что должен был сделать инструктор: дать понимание основы.
Но она его удивила. Мягко говоря.
Девчонка вскинула оружие и произвела несколько поочерёдных выстрелов. Первая пуля ушла в голову ближайшей мишени. Вторая - туда же, с небольшим разбросом. Третья легла чуть левее, но всё ещё в голову. Не идеально. Не снайперски. Но было.
Прайс замер.
Не от неожиданности - от несоответствия. Он повидал достаточно стрелков, чтобы отличить новичка от того, кто стрелял раньше. Часто. В полевых условиях. У этой девчонки была стойка - не парадная, не вымуштрованная, а та, что вырабатывается не на полигоне, а там, где промах стоит жизни. Она не целилась - она работала. Методично, спокойно - стрелковый задаток. И взгляд - совсем не детский. Так смотрят люди, которые видят перед собой не фанерные силуэты, а нечто другое. То, о чём не рассказывают в учебниках.
Она опустила автомат и повернула голову - встретилась с ним взглядом. В её глазах не было гордости за удачную стрельбу. Не было страха. Было ожидание...
[Прайс]: "Где училась стрелять?"
° Ева ожидала этой реакции. Нет - она знала, что так будет, и всё же надеялась... На что? На то, что пронесёт? На то, что её навыки сойдут за случайность, за везение, за что-то, что можно объяснить, не вскрывая всей правды? Глупо. Глупо было надеяться, и она понимала это с самого начала.
Тихий, медленный вдох - она заставила себя не отвести взгляд, хотя тело требовало совершенно иного. Опустить глаза, сжаться, стать меньше, незаметнее - сработало бы с кем угодно, только не с этим человеком. Прайс смотрел на неё в упор, и под этим взглядом все её старые трюки рассыпались, как сухая глина.
И от этого стало стыдно. Так стыдно, как не было уже давно - не с момента ареста, не с момента суда. Там всё было ясно: она преступница, с ней обращаются как с преступницей. А здесь - здесь перед ней стоял человек, который положил целую жизнь на службу. Настоящую службу. Не на контрабанду, не на грязные деньги, не на сделки в тёмных ангарах. На то, что она теперь - теоретически, формально, по приговору - должна была считать своим долгом.
Она стояла перед ним с автоматом в руках, который держала лучше, чем многие новобранцы в этом подразделении. Стояла и молчала, потому что каждое возможное объяснение звучало в голове фальшиво ещё до того, как срывалось с языка.
Перемявшись с ноги на ногу, Ева опустила автомат стволом вниз - не бросила, не отложила, просто перестала целиться. Привычным движением поправила ремень. Пауза затянулась до неприличия, но Прайс ждал - и это молчание было страшнее любого окрика.
[Ева]: "...Практиковалась." - голос прозвучал тихо, но ровно. Она прокашлялась и добавила, понимая, что этого недостаточно - "В полевых условиях, сэр"
• Это был не ответ. Это было увиливание - вежливое, сдержанное, но увиливание. Прайс смотрел на неё и видел, как она напряжена: плечи подались вперёд, пальцы сжались на цевье автомата чуть сильнее, чем нужно. Никакой бравады. Никакой попытки выкрутиться. Скорее - смирение. Так выглядят люди, которые знают, что проиграют, но не хотят сдаваться раньше времени.
Дело было нечистым. Слишком юная для такого опыта. Слишком взрослая для своих лет. И этот разбитый взгляд, мечущийся между собранностью и абсолютной растерянностью - так бывает, когда человек привык держать лицо перед кем угодно, но теперь отчего-то рассыпался.
У Джона были предположения. Плохие предположения. Он не стал озвучивать их сейчас - не здесь, не перед всем строем. Решил, что до вечера разберётся. Поднимет документы. Посмотрит, что скрывается за безликой фамилией в списке новобранцев. А там - будет видно.
[Джон]: "Имя и фамилия."
[Ева]: "Ева Рид, сэр."
Прайс задержал на ней взгляд ещё на секунду - ровно настолько, чтобы она поняла: разговор не окончен. Отложен. Затем коротко кивнул:
[Джон]: "Задержишься после окончания тренировки."
[Ева]: "Есть, сэр."
____
° Кабинет для брифингов встретил её запахом чая, табака и старой бумаги - запахом человека, который проводил здесь больше времени, чем дома. Ева переступила порог и остановилась у двери, не решаясь пройти дальше без команды.
Тело ныло. Не так, как после сделок - там она уставала иначе, больше от нервов, чем от мышц. А здесь болело всё: плечи после отжиманий, бёдра после приседаний, спина после сна на казённой койке, к которой она до сих пор не привыкла. Она и не думала, что обычная армейская тренировка может вымотать так сильно. Бегала приемлемо, стреляла - хорошо, но всё остальное - бесконечные силовые, спарринги, марш-броски с полной выкладкой - это был другой уровень. Не её уровень. Она справлялась, но каждый вечер засыпала с ощущением, что из неё выжали всё до последней капли.
Прайс уже сидел за столом. Перед ним лежала папка - картонная, потрёпанная, с замусоленными углами. С корки которой она могла видеть свою фотографию. Её личное дело. Такое же, как у всех, но толще. Гораздо толще.
Он читал. Она стояла. В тишине было слышно, как шуршат страницы - он перелистывал их одну за другой, не поднимая головы, и Ева вдруг почувствовала себя лишней. Не просто лишней - неуместной. Как будто она вломилась в чужой дом без приглашения и теперь не знала, куда деть руки.
Стоять над ним, пока он сидел, казалось неправильным. Возвышаться над ним, как незабитый гвоздь. Как столб посреди чистого поля. От этого тошнило сильнее, чем от усталости.
Она тихо, почти беззвучно, отодвинула для себя стул и села. Не спросила разрешения - просто села. Может, это было нарушением субординации. Может, стоило ждать приглашения. Но ноги гудели так, что она боялась - если простоит ещё минуту, колени подогнутся сами собой.
Прайс не отреагировал. Продолжал читать. Только бровь едва заметно дёрнулась - то ли от того, что она села без спроса, то ли от того, что он увидел в документах.
Наконец он закрыл папку. Не хлопнул - просто закрыл, положил ладонь поверх и поднял на неё взгляд. Голубые глаза смотрели нечитаемо, но Ева чувствовала - он уже всё понял. И теперь просто ждал, что она скажет.
Она ничего не сказала. Зачем? В папке и так всё было.
[Джон]: "Альтернативное тюремное заключение. Ряды военных и гражданских преступлений. Дело семьи Морган - незаконная торговля оружием. Тебе подделали имя, возраст. Посчитали жертвой обстоятельств, но недостаточной жертвой, чтобы просто отправить в реабилитационный центр."
Он говорил сухо, как зачитывал сводку. Ни осуждения, ни сочувствия - только факты. Ева слушала, и каждое слово ложилось куда-то в живот, холодное и тяжёлое. Она знала всё это. Знала, что написано в деле. Знала, что Прайс прочитает. И всё равно оказалась не готова.
[Ева]: "Верно, сэр."
Голос не дрогнул - она была благодарна себе хотя бы за это. Пальцы под столом сжались в замок, она тёрла большим пальцем костяшку другого - привычка, оставшаяся с тех времён, когда нужно было чем-то занять руки в ожидании, пока взрослые решат вопрос. Сейчас взрослые - в лице Прайса - решали её судьбу. Снова. Опять.
• Прайс смотрел на неё и не знал, как к ней относиться. Это было новое, неприятное чувство. Обычно он определялся с людьми быстро - солдат, не солдат, потенциал, балласт. Здесь категории не работали. Её история вся лежала перед ним на столе, и он мог представить, как проходили её дни, недели, месяцы, долгие годы. Дом с хорошей мебелью, заграничные поездки - не на курорты, нет, в промозглые ангары где-нибудь в портовой зоне. Дорогая одежда и жилет с взрывчаткой под ней. Школьные подруги, которые не знали, чем она занимается после уроков. Хорошая семья - на первый взгляд. И глубоко законспирированный бизнес - на второй.
Она была жертвой. Она была соучастницей. Она была и тем, и другим одновременно, и ни одна графа в его мысленной таблице не подходила для такой комбинации.
Но был факт, перед которым он был бессилен. С которым ему пришлось смириться. Вдох. Лёгким движением руки Прайс отбросил её личное дело на стол - картонный уголок ударился о столешницу с глухим стуком, объявив его простое, но более чем ясное заключение.
[Прайс]: "Ты умрёшь здесь, в бою. Побег один - и это тюрьма. Хочешь выжить - работай сверх меры. Потому что твоя роль и отсутствие значения уже предопределены. Иди."
• Он не был жесток. Он был честен. Она была слишком мала, слишком легка, слишком неопытна в том, что касалось настоящей армейской подготовки, чтобы выдержать то, что ждало её дальше. Он не готовил таких, как она - он готовил передовиков, тех, кто будет тараном влетать в гущу боя. Тех, кто сможет нести на себе непомерный груз снаряжения. Уж точно не девчонку, которая устаёт от базовых силовых и не умеет держать строй.
Так он думал. До того, как она заговорила.
[Ева]: "Я хочу выжить." - пауза, она сглотнула и добавила - тише, но без заискивания: - "Поможете?.. Кхм. Сэр."
Она не просила пощады. Не оправдывалась. Не давила на жалость. Просто задала вопрос - так, как наверняка задавала его покупателям, когда что-то шло не по плану: прямо, без эмоций, глядя в глаза. И от этого вопроса Прайсу стало не по себе.
Потому что он услышал в нём то, чего не ожидал. Не мольбу. Решимость.
[Прайс]: "Я сказал - иди, солдат."
• Она подчинилась. Встала - колени предательски дрогнули после долгого дня, но она удержалась. Развернулась и пошла к двери. Лёгкие шаги, прямая спина - она уходила не как жертва, а как человек, который сделал всё, что мог, и теперь оставлял решение за тем, кто был старше по званию и по опыту.
Дверь закрылась. Прайс остался один.
Он опустил взгляд на папку. С фотографии на него смотрела та же девчонка, что только что сидела напротив - моложе на пару лет, с другим цветом волос, с менее затравленным, но уже тогда слишком взрослым взглядом. Дело семьи Морган. Контрабанда оружия. Международные связи. Счета в банках, которые не найти без ордера. Покупатели, которые не исчезают просто потому, что поставщик сел в тюрьму.
Прайс прикинул варианты - и они ему не понравились.
Она отслужит. Если выживет - а он всё ещё считал, что шансов у неё немного, - она выйдет отсюда с военной подготовкой. С умением стрелять лучше, чем раньше. С пониманием тактики. Со знанием внутренней кухни вооружённых сил изнутри. И что она будет делать дальше? Вернётся к старым контактам, которые наверняка ещё действуют? Начнёт новую карьеру - теперь уже не как курьер, а как кто-то повыше рангом? Её семья годами выстраивала логистику, и даже если родители сидят, сеть никуда не делась. Достаточно одного звонка. Одного знакомого лица в порту.
Он не знал, насколько она лояльна. Не знал, раскаивается ли она на самом деле или просто играет роль послушной заключённой, потому что это единственный способ выжить. Он ничего о ней не знал, кроме того, что было в папке, - а папка говорила: опасна. Не физически. Не здесь и сейчас. А в перспективе.
И в то же время...
Она сказала «я хочу выжить». И в голосе было что-то, чего он не ожидал. Не мольба. Не притворство. Что-то другое.
Он вздохнул. Снял трубку. Набрал номер.
[Прайс]: "МакМиллан... Старина. Есть одно предложение, и оно тебе не понравится."
____
~4000 слов
0
3.03.25 - 21.03.25 время работы
Обновление - 07.07.26