32
-Всего вам доброго!
Сладко улыбается стюардесса, подавая мне чемодан.
- Надеюсь, полет с нашей авиакомпанией вам понравился.
Мрачно кивнув, я следую за папой по телескопическому трапу. Голова тяжелая от шампанского, которое я пила, пока наконец не уснула. В бизнес-классе, которым мы летели, его наливают без ограничений.
Из аэропорта нас забирает представительский седан, чтобы отвезти в Коста Дель Соль. Безучастно глядя на проносящиеся за окном пальмы, я перебираю в голове события последних суток. Спешную покупку косметики и двух комплектов вещей, сухой разговор с Чонгуком,появившегося с очередным двусмысленным предложением увидеться, звонок кумиру с сумбурными объяснениями, почему я не смогу у нее работать. Потерять работу мечты, не успев к ней приступить, оказалось больнее, чем я думала.
-Так и будешь молчать?
Подает голос папа.
- Сидим, как на похоронах. Ты же вроде любила Испанию.
Мне не хочется ему отвечать. Я чувствую себя подавленно и симулировать удовольствие нет сил.
Т.И:Голова болит.
Не поворачиваясь, я тру виски.
-Еще бы.
Хмыкает он.
- Столько шампанского выдуть.
Ничего не ответив, я продолжаю смотреть на дорогу. Погода в плюс двадцать шесть не радует, даже напротив. Яркое солнце только усиливает внутренний холод и ощущение того, что, приехав сюда, я совершила что-то неправильное.
Сппустя часа полтора автомобиль останавливается возле белокаменной ограды – очень похожей на ту, что была в доме, предоставленным папе его другом. Молча приняв чемодан из рук водителя, я подкатываю его к воротам, которые моментально начинают открываться. Нас уже ждут.
И действительно, по дорожке, пересекающей идеально ровный газон, к нам спешит мужчина в костюме. Приветствовав нас на английском, он забирает багаж и катит его к дверям дома, напоминающего дворец из-за принадлежности к колониальному стилю. В дверях нас встречает смуглая темноволосая женщина средних лет, то ли испанка, то ли мексиканка. Широко улыбаясь, лопочет что-то на испанском и жестами показывает проходить.
Застыв посреди огромного вестибюля, я перевожу взгляд с огромного панно, написанного в стиле Диего Веласкеса, на мраморную лестницу, серпантином уходящей на второй этаж. Желудок сжимается, стремительно подталкивая к горлу тошноту.
Т.И:Где туалет?
Успеваю пробормотать я, и не дождавшись ответа, кидаюсь к первым попавшимся дверям. Комната, к счастью, оказывается тем самым местом, и меня тут же рвёт в начищенный унитаз.
Вытерев слезы, я подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит бледная как мел девушка с расширенными зрачками. Туалет здесь под стать вестибюлю. Одна лишь смеситель стоит пару тысяч евро.
-Тебя укачало дорогая?
Папа обеспокоенно меня оглядывает.
-Давай-ка поешь. Мари ужин приготовила.
Не переставая улыбаться, женщина приглашающе кивает в сторону кухни. Мол, пойдем, пойдем. Мне вспоминается Руфина, которая еще недавно вот так же звала к столу. Тошнота вновь дает знать о себе ощущением собирающейся слюны.
Т.И:Спасибо, не хочу.
Отвечаю я на английском.
Т.И:Покажите, пожалуйста, мою комнату.
Женщина переводит растерянный взгляд с меня на папу. Мол, и как мне быть?
-Проводи ее, Мари.
Рраспоряжается он, нахмурившись, оглядывая меня.
- Спускайся, как в себя придешь.
Я первой иду к лестнице, уже зная, что спальни находятся наверху.
-Ваша с видом на бассейн.
Коверкая английские слова, Мария спешит за мной.
-Очень красивая.
Едва найдя в себе силы поблагодарить ее за помощь, я захожу в указанную дверь и падаю на кровать. Ощущение дежавю меня не отпускает. Ровно тоже самое я прожила в день, когда папу
освободили. Приезд в роскошный особняк, в котором никто не жил, комната, оформленная в любимых мной кремовых тонах, улыбчивая домработница.
Сквозь ноющую боль в висках прорываются слова Чимина о том, что я всю жизнь живу в розовых очках и не способна выносить правду. Кажется, он был прав. Неприглядная правда окружила меня со всех сторон: она говорила со мной улыбками стюардесс бизнес-класса, сейчас вопит из дизайнерской люстры и нашептывает из-под шелкового ковра. А я не могу ее принять настолько, что выворачиваю содержимое желудка в унитаз. Потому что принять ее – означает лишиться веры.
Мне не удается побыть в одиночестве и получаса, как дверь распахивается, а на кровать опускается папа.
– Ты нормально себя чувствуешь?
Он трогает меня за ступню.
Закусив губу, я несколько секунд гипнотизирую стену, и только после этого медленно оборачиваюсь.
– И что ты так на меня смотришь?
Глаза папы сужаются, тон становится строже.
Подобрав ноги под себя, я сажусь. Во рту сухо, словно я жевала песок, сердце неровно колотится.
Т.И:Скажи правду, пожалуйста.
Каждое слово болезненно отдается в груди.
Т.И:Деньги, которые все ищут... Они у тебя?