14. растяпа
в зал зашел незнакомый мне мужчина.
— виктория романова, прошу пройти за мной.
турбо непонимающе посмотрел сначала на мужчину, потом на меня.
— она никуда с вами не пойдёт. — сказал валера.
— виктория, это важно. — продолжал мужчина.
я взяла руку валеры в свою и сказала:
— не волнуйся, всё хорошо.
но турбо не унимался.
— да кто ты такой? откуда вообще взялся?!
— валера.. всё хорошо, я его знаю. — нагло соврала я. — я буду в целости и сохранности.
валера посмотрел на меня с недоверием, но руку отпустил.
я мягко улыбнулась парню, и вместе с мужчиной вышла из зала.
— кто вы такой? — спросила я.
— я эдик, твой брат послал меня за тобой.
— какой из?
— вадим. он сказал, что это важно, но сам приехать не смог.
я кивнула мужчине, и больше вопросов не задавала.
мы сели в машину и направились в кафе. всю дорогу мы ехали молча, а я смотря на дома погрузилась в воспоминания.
Москва. 13 января. 1982.
запах пыли и мандаринов, смешанный с еловым ароматом, висел в воздухе, как предвестник чуда. ёлка ещё стоит, а я, как завороженная, сижу у окна и смотрю на падающий снег. в голове крутится одна мелодия, мелодия, которую я играю себе на воображаемых клавишах уже который месяц. мечтаю о цифровом пианино – таком, с подсветкой, с кучей звуков... но это же такая роскошь! в нашей стране, в нашем городе...
вдруг слышу скрип входной двери. вадим. мой старший брат, всегда немного загадочный и молчаливый, но невероятно добрый. он сгребает меня в объятия, и я чувствую под его тяжелым пальто что-то большое и прямоугольное.
– с новым годом, снежная, – бормочет он, лицо его красное от мороза.
я заглядываю ему за плечо и... сердце замирает. там, завернутое в серую, немного потёртую ткань, стоит ОНО. моё цифровое пианино. настоящее. с подсветкой.
слезы радости брызгают из глаз. я не могу говорить, только молча разворачиваю ткань, провожу рукой по гладким, чёрным клавишам. вадим стоит рядом, немного смущённый, но глаза его светятся не меньше, чем моя подсветка.
он ничего не объясняет. не рассказывает, как он копил деньги, откуда взял столько денег... просто улыбается и показывает мне, как подключить всё к розетке. потом помогает разложить ноты, которые он, оказывается, тоже успел раздобыть.
в тот вечер я не спала. играла до самого рассвета. играла всё, что знала, и то, что ещё только пыталась выучить. и в каждом звуке, в каждом аккорде слышать любовь моего брата, его невероятную щедрость и безграничную заботу. этот подарок стал не просто пианино, он стал символом нашей семейной теплоты, надежды и веры в чудо, в том заснеженном декабре восемьдесят третьего года.
мне было всего 13, и я даже не знала о существованиях банд и группировок.
Москва. 1 октября. 1984.
дым от папиросы вадима висел в воздухе, пахнув чем-то горьким и мужским. я сжимала в руках остывший чай, чувствуя, как холодеют пальцы. он начал говорить, и каждый его слог резал, как осколки стекла.
— слушай, снежная.. — голос его был грубый, но он старался говорить спокойно, будто объяснял правила игры, в которую я совершенно не хотела играть. слова "группировки", "банды", "ночные волки", "скорпионы" пронзили меня, как пули.
я знала о слухах, но слушать, как он сам всё это рассказывает... это было невыносимо.
он описывал это так... без прикрас. жестокость "ночных волков", их ритуалы, грязные дела "скорпионов". я представляла себе всё это, и страх сжимал горло, заставляя задыхаться. он говорил о предательстве, о постоянном страхе, о том, как легко попасть в эту мясорубку и как невозможно выбраться.
— они опасны, виктория, очень. — его слова были спокойны, но в них звучала железная уверенность. — ты должна знать, что это такое. чтобы понимать, чего тебе стоит избегать. не вмешивайся, даже не думай интересоваться. это не твой мир.
я слушала, затаив дыхание. страх перемешивался с чем-то еще... гордостью? или это было просто удивление? он говорил об этом, как о чем-то, что уже позади, но в его глазах я видела остатки того же страха, который описывал мне.
потом он положил руку мне на плечо, и его жест был неожиданно нежным.
— но не волнуйся за себя. ты под защитой. у меня есть... люди. они следят за тобой. меня знают. я... имею влияние.
он не уточнял, какое именно влияние, но в его словах, в его взгляде, я увидела что-то такое, что заставило меня замереть. страх еще был, но вместе с ним пришло странное успокоение. он защитит меня. мой брат, несмотря на всё, защитит. и это было единственное, что сейчас имело значение.
Москва. 7 мая. 1986.
воздух стоял неподвижный, раскаленный. мы были за городом, на каком-то заброшенном полигоне. сухая земля, пыль, и нескончаемый стрекот цикад. вадим объяснял, как держать пистолет, как прицелиться. он был в обычных джинсах и футболке, но даже так казался... не знаю... несокрушимым. не угрожающим, а сильным, как скала.
сначала было страшно. холодный металл в руке, его вес... я боялась даже коснуться курка. вадим улыбнулся – спокойная, уверенная улыбка. он взял мою руку, поправляя пальцы, направляя прицел. его пальцы были сильными, но касание... нежное, заботливое.
он объяснял все так подробно, без лишней жестокости, но и без сантиментов. о дыхании, о плавном нажатии на курок, о контроле отдачи. я старалась сосредоточиться, отгоняя нарастающий страх. первый выстрел – промах. я вздрогнула от отдачи, пистолет выпал из рук. вадим поднял его спокойно, без упреков, без раздражения.
— ещё. – сказал он, в его голосе не было насмешки, только спокойствие, уверенность.
постепенно страх отступал, уступая место сосредоточенности. я училась контролировать дыхание, прицеливаться, нажимать на курок. мишени стали попадать в десятку. с каждым удачным выстрелом росла уверенность в себе. это было не просто стрельба, это было учение, и он был лучшим учителем.
к вечеру, когда солнце садилось, окрашивая небо в яркие цвета, я держала пистолет уже уверенно. вадим смотрел на меня, и в его глазах я увидела не просто удовлетворение, что-то большее... гордость? или что-то более глубокое, чего я не могла понять. но это было важно. очень важно.
мой папа, андрей, всегда был немногословен, но его поступки говорили сами за себя. и самым красноречивым из них было его доверие к вадиму. не просто доверие брата к сестре, а нечто большее, глубокое и всеобъемлющее. вадим был для него почти как родной сын.
это не означало, что папа слепо доверял вадиму во всем. он прекрасно знал о его "деловых" связях, которые вадим имел, о тех компаниях, в которых он вращался. но в глубине души андрей видел в вадиме не только жесткого и сильного мужчину, но и человека, способного на преданность и настоящую заботу.
это чувствовалось в каждом его слове, в каждом жесте, когда он говорил о вадиме. в его глазах я видела не просто уважение, а что-то более глубокое, почти отеческую любовь. когда вадим брал на себя ответственность за меня, папа не просто соглашался, он радовался этому, уверенный в том, что я в надежных руках.
он часто говорил фразы типа: "вадим позаботится о тебе, он как мой собственный сын", или "пусть вадим тебя проводит", или "спроси вадима, он тебе лучше подскажет". эти слова не были простым указанием, они были выражением глубокой уверенности и любви. это было не просто доверие, это была вера в то, что вадим сделает все возможное, чтобы защитить меня, как защитил бы своего собственного ребенка. и это безусловное доверие делало меня спокойнее и увереннее в любой ситуации.
Казань. Сегодняшний день. 1989.
...и это безусловное доверие делало меня спокойнее и увереннее в любой ситуации. эти слова папы, "вадим позаботится о тебе, он как мой собственный сын", вдруг прозвучали в моих ушах с новой, острой силой. мы сидели в машине и всё ещё были в пути, а я смотрела в темнеющее за окном небо. тишина в салоне была густой, тягучей, как смола.
я вспомнила папу. его улыбку, его спокойный взгляд, его тёплые руки. и слёзы сами полились из глаз. не горькие, не раздражённые, а тихие, спокойные, как дождь. слёзы утраты. слёзы тоски. слёзы о том, что его больше нет.
водитель молча вел машину, изредка бросая короткие взгляды в зеркало заднего вида. я понимала, что он следит за мной, за моим состоянием. это было как немое подтверждение папиных слов. вадим позаботился о том, чтобы я была в безопасности, чтобы рядом был человек, на которого можно положиться.
машина остановилась. я выскочила, не дождавшись, пока водитель откроет дверь, и побежала. бежала к кафе, к тому месту, где меня ждал вадим. ноги сами несли меня, не чувствуя усталости, не обращая внимания на пыль и неровности дороги. в голове лишь одна мысль: вадим. он рядом. он защитит.
я увидела его в окне издалека, сидящего за столиком. он смотрел в сторону дороги, спокойный, как всегда. даже с расстояния чувствовалась его сила, его спокойствие, его нерушимость. и в этот момент всё то напряжение, вся та боль, что сжимала меня в машине, отпустило.
я бросилась к нему, не останавливаясь, не раздумывая, и кинулась в его объятия. он прижал меня к себе, крепко, надёжно, и я зарылась в его плечо, вдыхая знакомый запах его духов, запах мужчины, защитника, брата. и слёзы, которые я сдерживала всю дорогу, полились рекой. он гладил меня по волосам, молча, не пытался утешить словами. просто был рядом. и этого было достаточно. этого было больше, чем достаточно. в его объятьях я нашла убежище от боли, утешение от печали, защиту от холодного мира. он был мой брат, моя скала, мой остров спокойствия в бурном океане жизни. и я знала, что с ним всё будет хорошо.
слезы всё ещё катились по моему лицу, но уже не так сильно, как раньше. я всё ещё обнимала брата, его рука спокойно лежала у меня на спине, мягко поглаживая. тепло его тела, его запах – вот единственное, что сейчас помогало мне чувствовать себя немного лучше. я только что вылила на него весь свой стресс, все свои учебные проблемы, всю тошнотворную усталость последних недель. казалось, я выплакала всё до самой глубины души. в зале была тишина, разбавленная только моими всхлипами и ровным биением его сердца рядом со мной.
постепенно рыдания утихли, оставляя после себя только легкую дрожь в теле. я приподняла голову, вытирая следы слёз рукавом его рубашки. он смотрел на меня с такой глубокой заботой и нежностью, что мне стало ещё теплее на душе. мы сидели молча некоторое время, и только тогда он заговорил, его голос был спокойным и немного игривым.
— снежная, — начал он, нежно сжимая мою руку, — а ты помнишь, что у тебя через неделю день рождения?
я вздрогнула. день рождения... о боже... я совершенно забыла! события поглотили меня целиком, они затмила всё, даже мой собственный день рождения! чувство вины ударило меня с новой силой. слезы снова подступили к глазам, но теперь это были слезы не от того ужасного стресса, а от стыда и горького разочарования в самой себе.
— господи, — прошептала я, голос мой дрожал. — я совсем забыла...
он улыбнулся, его улыбка была такой тёплой и ласковой, что я сразу немного успокоилась. он достал из кармана небольшую, изящно упакованную коробку и медленно, с любовью, открыл её. внутри лежал прекрасный серебряный браслет с ромашкой — моим любимым цветком.
— ну ты и растяпа, — прошептал он, надевая браслет на мою руку. — но я помню. с наступающим, моя хорошая. надеюсь, это поможет тебе немного отвлечься.
и в этот момент я заплакала снова, но эти слезы были другими. это были слезы радости, счастья и глубокой привязанности к этому человеку, который всегда находит слова и подарки, способные растопить мой лёд и зажечь огонёк надежды в самом глубоком отчаянии. я обняла его крепко-крепко, чувствуя его тепло и заботу, и наконец-то почувствовала спокойствие и радость. всё будет хорошо.