ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
...
ОН был последним нашим шансом — теперь это не просто предположение, а факт. Но шансом не на любовь, а на выживание, как оказалось. Похоже, лишь ОН мог удержать ее здесь, а теперь, когда ее постигла такая предсказуемая неудача, этот мир стал рушиться. Парка уже не стало — он полностью погрузился во тьму, исчез. Постепенно то же случится и с Басманной улицей. Она уже начала разрушаться: крыши домов стали дрожать, краска на стенах облупилась, дороги вновь почернели, покрылись трещинами... Дом, в котором живем мы с девочками, неизбежно окажется во тьме. Ожидание — вот и все, что нам осталось.
Но скорое исчезновение нашего мира открыло мне новую реальность, в которую я могу смотреть как бы сквозь щель между стеной и приоткрытой дверью. Например, теперь я знаю, что Мария всегда просыпается очень рано. А открыв глаза, она лежит и подолгу глядит в потолок. Так продолжается час или два — пока не приходит врач. Он проводит осмотр, кивает, давая понять, что состояние не изменилось, и уходит. После него приходят сиделки; они помогают Марии пересесть за небольшой стол, после чего подают завтрак. Обычно это манная каша с белым хлебом, либо овсяная каша, которая немногим лучше — и та, и другая на воде. Раз в неделю бывают йогурты — им одним удается пробудить в Марии легкий аппетит.
Когда Мария заканчивает есть, ее пересаживают к окну, и она сидит там долго-долго, думая о всяком. Именно у окна она проводит большую часть дня. Чаще всего она просто смотрит на улицу, наблюдает и запоминает. Например, она хорошо запомнила автобус, который приезжает на остановку, расположенную прямо под окнами; его номер 19, и он едет до Басманной улицы, на которой Мария на самом деле никогда не была, но о которой очень часто думала.
У окна она сидит постоянно: когда греет яркое солнце, когда поднимается сильный ветер, когда валит снег или капает дождь. Сиделки, заходя к ней в комнату, часто восклицают:
— Ну что же вы сидите перед открытым окном! Закройте скорее! Что, хотите простудиться?..
Мария обычно ничего не отвечает, лишь негромко стонет, послушно пересаживаясь.
Когда ей надоедает смотреть на улицу, она читает. Книги она берет с тумбы, что стоит рядом с кроватью, а покупают их по ее просьбе все те же сиделки. Наблюдая и читая, Мария получала многое, однако больше всего она брала не из книг, не с улицы, а из того потайного места, до которого никто кроме нее добраться не в состоянии; оттуда она цепляла образы и, все сидя перед окном, погружалась на глубину.
Да, Мария, теперь я все знаю. Созданная тобой драма — следствие одиночества длиною во всю жизнь; одиночества столь сокрушительного, что одна случайная встреча с незнакомцем в парке становится для тебя целым миром внутри.
Но в чем же причина?
Ты уродливая. Ты трусливая дура. Ты не сможешь. Ты этого не достойна. Это — не твой уровень, а твоего уровня на самом деле не существует, ведь ты попросту ничто. Все, на что ты способна, — это дрянная вышивка. Вот и шей, пока не отвалятся твои исколотые иголками пальцы.
Значит, этот голос виноват? Нет, все эти глупости, которые ты думаешь о себе, не являются ответом — они лишь результат чего-то, в чем стоило копаться раньше. Может, виновата одна из самых больших несправедливостей человеческого мира — внешность? Конечно, ты уверена, что тебе не повезло больше всех, но это неправда. Даже те отклонения от стандартов, которые не дают тебе покоя, — они смущают тебя гораздо больше, чем кого бы то ни было другого. А может, все из-за того, что ты слишком много работала? Или же ты так много работала как раз из-за этого? Или тому виной воспитание? Или случайно брошенная фраза мальчиком в начальных классах? Или же что-то еще?
Стоит ли говорить банальности? Да, наверное, тебе надо было смириться с собой, полюбить себя, и тогда ты могла бы стать кем угодно, при этом оставаясь той самой Марией, — однако ты сама всегда все это знала, но так ничего и не сделала. Я знаю, ты старалась, как могла, ты ни в чем не виновата. Но что есть, то есть. Мне очень жаль.
И все-таки сложно не обижаться на тебя за то, что ты запутала меня, девочек и всех остальных... Знаешь, а ведь в один момент я и правда подумала, что ломаю ход твоего спектакля, но это, конечно, абсолютная глупость. Я стараюсь перебороть эту обиду, ведь сейчас, пока я не исчезла и все еще остаюсь маленькой, излучающей слабый свет точкой посреди всей этой беспредельной темноты, больше всего мне хочется до конца со всем разобраться. И, как мне кажется, с каждый мгновением я начинаю понимать тебя все лучше. Ты такой странный человек, Мария... Столько лет, а до сих пор не смирилась и все продолжаешь пытаться построить другую жизнь в своих фантазиях. Мне правда жаль, моя дорогая, что все так вышло в твоем мире и что даже в мире, в котором пока еще жива я, Оля, Света, Настя и все остальные девчонки, ты так и не смогла найти любовь — пускай и поддельную.
Знаю, наблюдая в окно за плывущими по небу облачными громадами ты часто думаешь, что тебе осталось не так уж много, но кто знает — вдруг ты выкроишь еще немного времени, чтобы вернуться сюда, начать все сначала и попытаться вновь? Я ведь далеко не первая Алина, верно?
Но я ни в чем тебя не виню; в конце концов что еще тебе остается помимо маленьких шалостей внутри?