I
В первые месяцы работы в RateMax можно было услышать, как некоторые сотрудники коверкали название компании, превращая его в «вермахт». Эту шутку в обиход пустил один из моих коллег, Альберт. Что забавно, сам он сказал так всего единожды, а вот другие сотрудники — в частности, Марк, Кирилл и Костя — эту шутку повторяли настолько часто, что про действительное название, как кажется, совсем позабыли. Впрочем, продлилось это не так уж долго: директор Хетаг Оскарович, однажды услышав про «вермахт», созвал весь отдел и устроил любопытное представление.
— Это смешная шутка, правда. Очень смешная. Тот, кто ее придумал, просто молодец, — говорил он, однако лицо его при этом ничего похожего на веселье не выражало. — Но мне вот кажется, что можно ее как-нибудь дополнить, чтобы стало еще смешнее, и по такому случаю возникает вопрос: если RateMax — это «вермахт», то кем является директор компании?
Тишина. Мы и пискнуть не рисковали, только переглядывались.
— Ну, понятно, — хмыкнул он. — Видимо, у вас не хватает чувства юмора, чтобы дошутить эту шутку. А раз уж я нанял клоунов и скоморохов, то наверняка надеялся, что они будут меня развлекать, вы так не считаете? Что же, надежд они не оправдали. Марк, Кирилл. Константин, вы тоже. По собственному?
Сказал он это так буднично, словно предлагал им кофе. Думаю, директор в тот день засыпал с примерно такими мыслями: «Ох, все-таки круто я их уделал...»
Отработав две последние недели, шутники ушли окончательно. И все бы ничего, но я нахожу в этой ситуации некоторую странность: ведь Альберт, придумавший «вермахт», каким-то образом остался нетронутым, хотя я могу поклясться, что Хетаг Оскарович глядел именно на него, когда произносил монолог про скоморохов. Как так получилось, для меня до сих пор остается загадкой.
Ко всему, что касалось RateMax, директор относился максимально серьезно. Компания для директора имела настолько огромное значение, что на ее пятый день рождения он не поскупился и закатил сказочный праздник: снял здоровенный двухэтажный ресторан в центре Москвы и пригласил буквально всех, кого только можно было, включая родственников и друзей сотрудников. Конечно, бабушек и мам никто с собой звать не стал, но вот близких друзей — еще как. Я, например, привел свою девушку Аню. Еще там был Антон — мой лучший друг еще со школьных времен, но он и так был приглашен, ведь тоже работал в RateMax.
Надо сказать, корпоратив вышел весьма странным: каждый привел хотя бы пару друзей, — а в большинстве случаев и того больше, — и знакомые лица появлялись не так уж часто, отчего создалось впечатление, будто я попал не на юбилей компании, в которой проработал больше четырех лет, а на случайный праздник незнакомых мне людей. Но, как сказал Игорь, — наш менеджер по персоналу, — лучше уж так, чем час за часом выслушивать речи Хетага Оскаровича о великом вертикальном пути в душном исключительно рабочем кругу. Хотя слушать директора некоторое время все же пришлось:
— Я вам хочу честно признаться, — говорил он, стоя по центру второго этажа, где скопилась основная масса народа. — Когда я пять лет назад основал эту компанию вместе со своим дорогим товарищем Васей Долгоруковым, я и представить не мог, что мы добьемся такого оглушительного успеха в столь короткие сроки. Конечно, я сильно желал подобного, но это казалось лишь мечтами... Пять лет! Всего пять лет — и мы стоим здесь, все вместе, на подходе к вершине... Да, кстати, про оглушительное: сделайте музыку потише, а? Я ведь говорить пытаюсь! — Музыка поутихла. — Спасибо. Так вот... В который раз я доказал сам себе, что мечты — вещь вполне достижимая.
Многие люди в его речь явно не вслушивались, хотя старательно делали вид: задумчиво кивали, когда улавливали, что тон и темп подачи изменился, поджимали губы, как многие делают, попробовав хорошего вина, или смеялись, когда директор отпускал формальную шутку для того, чтобы разбавить официальность речи. Но я-то все видел.
Например, по лицу Игоря прямо-таки читалось, что он пытается определить, чьего производства коньяк, которым был наполнен его бокал. Он делал глоток, зажевывал сначала нижнюю губу, потом верхнюю, после чего стрелял глазами куда-то вверх, сосредоточенно думая. Я знал, что он большой любитель выпить что-нибудь дорогое, и то, что коньяк принесли не в бутылках с этикетками производителя, а в прозрачных графинах, для него наверняка являлось целой трагедией.
Или молчаливый и вечно безучастный Олег Игоревич, которого по-простому называли Иг-рич, — этот весь пребывал в себе. Когда убавили музыку, он вздрогнул и стал озабоченно озираться, как будто не понимая, что вообще происходит, а теперь стоял и с отсутствующим видом пялился куда-то чуть выше головы Хетага Оскаровича. Не знаю, что он там разглядывал — белого цвета потолок, что ли... Он вообще был личностью довольно закрытой: никогда не вступал в разговор не по делу, не рассказывал о личном, во время обеденного перерыва уходил в кофейню, которая находилась в полутора километрах от офиса и куда никто из наших не совался. За все годы, что мы работали вместе, я так и не смог понять, дурак ли он, интроверт, социофоб — или вообще все вместе.
А Василиса? Или, как ее часто называли, куколка Василиса. Она, кажется, ни на секунду не переставала думать о том, как выглядит. Губки поджаты, реснички, словно матовые шторки, чуть приспущены, грудь выпячена, плечи расправлены... Чтобы так стоять, явно нужна сосредоточенность — даже не знаю, остается ли в ее кукольной русой головушке место для чего-нибудь другого.
И если даже не все сотрудники RateMax слушали директора, то что уж говорить про людей, которые к компании имели отношение абсолютно посредственное. Эти, конечно, занимались своими делами: пили, ели и преспокойно разговаривали, хоть и тихонько, чтобы не демонстрировать чересчур много неуважения. А ведь их было чуть ли не больше, чем сотрудников!
Я, понятное дело, тоже отвлекался, например, на подобные размышления, но все-таки старался вникать в слова директора. RateMax ведь — его детище, любимое им так, как некоторые собственных матерей не любят, и мне было интересно узнать, что происходит у него в голове в столь важный день (особенно если учесть, что он немного выпил и стал вести себя чуть более раскованно, чем обычно).
— Когда я говорю, что дорожу всеми вами, — продолжал он, — я нисколько не лукавлю. Я люблю нашу компанию, а вы ее часть. Все вы — мои дорогие детишки. Да-да, так и есть. Мы семья, а ради семьи я на все готов, так и знайте. Меня так воспитали, и это из меня никакими клещами не вытащишь. Даже если этими клещами будет орудовать, прости господи, врач-проктолог.
Народ захохотал.
Внешность у директора была запоминающейся: невысокий, широкоплечий, с покрытой сединами бородой, карими постоянно улыбающимися глазами и аккуратными, но все же довольно густыми черными бровями. Как-то он рассказывал, что его знакомые кавказцы предъявили ему за походы к косметологу и за выщипывание бровей — это якобы не по-мужски.
— Я им ответил, что не по-мужски в их возрасте мечтать о всяком бреде и сидеть на жопе ровно, когда общество хотя бы ради собственных детей надо улучшать, — говорил директор. — Не знаю, правда, о чем они там мечтали и на чем сидели, но сказал я это так убедительно, что стыдно им стало невероятно.
Хотя на работе в трудные дни мат слышался через каждые пять-десять секунд, я не припомню, чтобы он хоть раз использовал выражение грубее, чем уже озвученная «жопа», да и в его случае это было бы совершенно необязательно — его взгляд в моменты гнева был страшнее любого, даже самого ужасного слова, я вас уверяю.
Следует еще добавить, что в день рождения RateMax директор выглядел даже лучше, чем обычно: надел черный вельветовый костюм, бордовую рубашку и кожаные блестящие туфли, а довольно длинные волосы заплел в косу. К своему виду от всегда относился скрупулезно — без этого никак, когда владеешь такой крупной компанией и вынужден лично встречаться с партнерами и инвесторами, которые вряд ли захотят вверить свои деньги человеку, выглядящему как бездомный.
— Ты совсем не пьешь, — отвлекла меня от мыслей Аня.
Я уже долго держал в руке бокал с вином, который взял со стола, как только пришел, и за это время он опустел лишь наполовину.
— Не идет как-то.
— Все в порядке?
— М-м... да, все окей.
— Если что, Денис, я готова уйти пораньше. Если тебе тут не нравится... Мне и самой подобные мероприятия как-то не очень... Слишком шумно, слишком много людей... Я пойму, если ты захочешь уйти, в общем.
Она, как всегда, хотела спать. Еще бы! Она ведь работала медсестрой в городской больнице и нормально отоспаться могла только на выходных, а тут один из них пришлось тратить на корпоратив. Было очевидно, что она сама хочет уйти, но пытается сделать так, чтобы инициатором ухода стал я.
Оттого что я разгадал ее, мне вдруг сделалось весело. Я бросил на Аню быстрый насмешливый взгляд, такой заметный, словно хотел, чтобы кто-то, кроме самой Ани, узнал, что я раскрыл ее тайный замысел. Конечно, никто на это не обратил внимания — а даже если и обратил, то был не в состоянии понять, что случилось.
— Пока рановато уходить, — сказал я.
— Конечно, да. Но ты меня понял, если что...
— Естественно... Ты как? Выглядишь уставшей.
Аня только хмыкнула.
В Анином вечно утомленном виде присутствовала какая-то крохотная, едва уловимая искра. Ее отражение блистало то в теплых зеленых глазах, то в полных губах, то в длинных каштановых волосах. Замечая ее, я словно бы становился очарованным мотыльком, всеми силами пытающимся эту искру поймать хотя бы взглядом.
Помню, когда мы только начали встречаться, а искра была почти незаметной, меня жутко раздражала Анина неряшливость, которая проявлялась практически во всем: в том, как она неаккуратно раскидывала вещи по квартире, как оставляла не задвинутыми дверцы шкафов, незакрытой зубную пасту или включенным телевизор, когда уходила, и как брала чашку жирной рукой во время еды, а потом забывала ее мыть; даже в ее манере говорить, в жестах, взглядах чувствовалась какая-то небрежность. Но через некоторое время я привык к этой ее черте, и она мне даже понравилась, — мне показалось, что она ее оживляет. С такой внешностью, как у нее, Аня легко могла сойти за куколку, как Василиса, но синяки под глазами, выпавшие из резинки непослушные волосы и обломанные, давно не крашеные ногти, кажется, делали ее настоящей.
— Но все равно хорошо, — добавил я к последней сказанной фразе, и тут же подумал, что прошло слишком много времени, чтобы Аня их связала. Так и произошло:
— Чего? — вскинула она брови.
— Выглядишь, говорю, все равно хорошо.
— А-а... Спасибо. — Она тепло улыбнулась.
— ...Но на этом наши цели не заканчиваются! — не унимался директор. — Как бы быстро ты ни рос, до неба все равно тянуться далеко и долго. Поэтому надо работать дальше, друзья.
То, что он говорил перед последней частью речи, от меня ускользнуло, и мне сделалось чуточку стыдно: я ведь столько думал о том, какое неуважение к директору проявляют невнимательные люди вокруг, а в итоге сам все пропустил.
— Теперь я хочу передать слово Василию Константиновичу. Ну, Вася, прошу.
Вперед вышел длинный и худощавый мужчина. Лицо у него было вытянутое и совершенно лишенное волос, глаза большими, которыми он безостановочно водил из стороны в сторону, будто отслеживал движение невидимой для остальных мухи, а губы тонкими — из-под них еще выступали крупные, как у лошади, передние зубы. Одет Вася Долгоруков был в серый костюм, такой прямой и неказистый, что в нем он казался еще более длинным и худым.
— Здрасте, — произнес он неловко улыбаясь.
Как только Хетаг Оскарович передал ему микрофон, народ совсем расслабился и перестал делать вид, будто слушает. Игорь, который менеджер по персоналу, подошел к нам с Аней.
— Денис, здарова! — воскликнул он.
— Как сам, Игорь?
— Да нормально. Че, Хетаг пса с цепи спустил наконец-то? Вроде не орет, говорит тихо, а слюной все равно брызжет.
— У него с челюстью проблемы, я слышал, — вклинился в разговор еще один коллега — Стас. — В детстве сломал, упав на лестнице, а теперь она до конца никак не закрывается.
— В это верится, ха-ха! — оценил сказанное Игорь, тут же посерьезнел и приподнял наполненный бокал. — Никто не в курсе, что это за коньячина? Такая прелесть, сука, а я в душе не чаю...
— Потом спроси у директора просто, — посоветовал я. — Он же сам все напитки выбирал, должен знать.
— А ты думаешь, я потом об этом вспомню? Да я остановиться не могу! Сейчас в одно рыло весь этот коньяк вылакаю, меня потом откачивать три дня будут.
— А если сейчас узнаешь название, то запомнишь, что ли?
Он на пару секунд призадумался.
— И то верно...
— ...Работать, работать и еще раз работать!.. — подытожил Вася Долгоруков. Его речь была несоизмеримо короче той, которую произнес директор, а хлопки, раздавшиеся после ее завершения, значительно более вялыми.
— Ну, на этом официальную часть мы закончили, — сказал Хетаг Оскарович, забрав микрофон. — Надеюсь, не сильно вас утомили, но так уж душа требовала, мои дорогие.
Снова люди стали аплодировать, мы с Аней и Игорем были в их числе.
— Спасибо, спасибо, — разулыбался директор, после чего потребовал: — Ну-ка музыку теперь погромче!
Звук музыки усилился. Играла какая-то известная попса, магическим образом оказывающая зажигательное воздействие на людей за тридцать пять. Молчаливый Иг-рич снова вздрогнул и поспешил убраться к стене, опасаясь оказаться втянутым в танцы. И не напрасно: как только основной свет стал мягче, а агрессивные разноцветные прожектора заработали во всю мощь, люди с ходу попрыгали в центр зала и принялись плясать. Мы с Аней, глядя на этих танцоров, посмеялись, и я пошутил, что многочисленные видео с корпоратива, которые рано или поздно появятся в сети, по трезвяку лучше не смотреть. Игорь затерялся в толпе, и мы с Аней остались вдвоем — но ненадолго.
— Какой красавец тут у нас! — послышался голос в стороне. Повернувшись, я увидел директора и пожал протянутую крепкую руку. — Ну, как ты?
— В порядке, Хетаг Оскарович. Прекрасная речь! Но вам бы кричать поменьше... а то потом опять на работе сипеть будете.
— Ай, да какой там... Голос все равно сорвется — не сегодня так завтра. С вами его как сберечь, э!.. Денис, ты давай познакомь меня со своей леди, не стой истуканом.
— А, это Аня. Милая, добрая... Ну, и так далее.
— Очень приятно, — улыбнулась Аня директору и вместе с тем успела окинуть меня смеющимся взглядом, в котором я заметил мерцание искр.
— А мне-то как приятно! — воскликнул директор, а потом перевел взгляд на меня. — Аня, он вас явно не достоин...
— Хетаг Оскарович!.. — засмеялся я. — Что ж вы сразу с козырей заходите...
— А меня так научили — даже самый лучший кавалер хоть сколько-нибудь приличной дамы недостоин. А такой — уж тем более... — Я как-то не понял, он имел в виду «такой дамы» или «такой кавалер», но уязвляться на всякий случай не стал. — Да и вообще: что мне еще остается, если у меня одни только козыри? — И он с широкой улыбкой похлопал себя по рукаву пиджака. — Надеюсь, вам тут все нравится.
— Конечно. Все отлично.
— Еще бы!.. Не хочу хвастаться, но... Да я на свадьбу меньше потратил! Но пять лет... Нет, тут все должно быть идеально. Кто бы мог подумать, а, Денис? Когда ты с нами начинал, ты точно не мог знать, что пришел в настолько перспективную компанию. И смотрю вот я на тебя сейчас и понимаю, как сильно ты вырос вместе с нами. За таким, конечно, бесценно наблюдать. Да... — Он на секунду задумался, затем повторил: — Тут все должно быть идеально.
— Все так и есть, — сказала Аня. — Нам очень нравится.
— Надеюсь, — слишком уж серьезно ответил директор и благодарно кивнул.
Алик однажды сказал, что я смотрю на директора так, словно я рос без отца, а теперь нашел его фигуру в Хетаге Оскаровиче. Это, конечно, сильное утрирование. Вернее было бы сказать, что я отношусь к директору с неимоверным интересом.
Во-первых, меня удивляло его отношение к работе. О личной жизни он нечасто распространялся, но мне кажется, что детей у него нет — в ином случае он бы просто разорвался между ними и компанией. И этот его трепет касательно RateMax — я его не понимаю. С одной стороны, это вызывает во мне уважение, с другой — недоумение, так как для меня самого компания никогда не была чем-то большим, нежели просто средством заработка. Понятно, что для директора все по-другому, и RateMax — дело всей его жизни, но в том-то и суть, что для меня такая работа чем-то подобным стать вряд ли способна.
Во-вторых, меня интриговали его взгляды на жизнь. Хотя говорил он почти всегда с серьезным лицом, мне зачастую казалось, будто он лукавит. Ладно, может, не лукавит, а просто не открывается до конца. Когда я глядел на него, у меня возникало ощущение, что он вовсе не такой, каким предстает перед нами — сотрудниками RateMax. Все это вызвало во мне чувство по отношению к директору, схожее с любопытством механика, копающегося в новой, ранее не попадавшейся ему машине.
Наш с Хетагом Оскаровичем разговор, к сожалению, долго не продлился: буквально через пару минут непонятно откуда рядом появилась незнакомая мне женщина и умыкнула директора, чтобы тот принял участие в каких-то конкурсах. Она и меня пыталась вытащить, но я отмазался: сказал, что подойду попозже, и приподнял бокал, намекнув, что недостаточно выпил. Впрочем, она меня не поняла и, покачав головой, сказала:
— Нет, мне пока хватит, спасибо.
Как только они с директором удалились, Аня толкнула меня в плечо и указала в сторону — туда, где тянулись длинные столы, заваленные едой и выпивкой. Там в одиночестве сидел мой лучший друг Антон, а перед ним стоял полупустой графин с водкой.
— Опять пьет, — цокнул я, и мы направились к нему.
Увидав нас, Антон чуть просветлел, но все же остался напряженным и дерганным. Последние четыре месяца он выглядел так, словно сидел на тяжелой наркоте, хотя вряд ли в жизни пробовал что-то серьезнее феназепама, который принимал по назначению врача из-за проблем со сном. Видеть его таким было крайне непривычно, ведь раньше он казался самым энергичным и беззаботным на свете.
— Как сам? — спросил я его, усевшись рядом. Аня устроилась по мою правую руку.
— Вот так!.. — И он выпил рюмку. — Я, сука, устал...
— Понимаю.
— Да хрена ты понимаешь!.. Вот когда свой появится, тогда и... Мне уже весь остаток мозга выели. Короче, маман хочет, чтобы назвали Валентиной. Так бабушку звали, она пару лет назад умерла. Маман все никак отойти не может, вот и... А Вика — ну ни в какую. Не хочет она Валю. Не хочет — и все! Причем друг с другом они по этому поводу вообще не разговаривают. Все, блин, через меня летит.
Мне хотелось как-то его поддержать, и я пару секунд молча думал, что сделать: по-братски хлопнуть его по плечу, понимающе закивать или сказать какую-нибудь фразу, которая даст Антону понять мои сопереживания. Но хлопать по плечу, как мне показалось, совсем неуместно, кивать тоже — он ведь только что сказал фразу «да хрена ты понимаешь», — а слова поддержки в голове как-то не возникали, поэтому я решил задать вопрос, который сместит акцент на него самого, чтобы он смог более обстоятельно поделиться чувствами.
— А тебе самому-то имя Валя как?
— Мне? — Он как будто удивился. — Да никак. Имя и имя. Это что, в сущности, такое? Обычный знак номерной, не? Я вот Антон. И что? Что я по этому поводу ощущаю? Да ни хрена! Ай, ладно... — Он выпил еще. — Ты сам-то как?
— Аня на втором месяце беременности.
— Чего?! — разинул рот Антон. — А че ты раньше молчал-то?!
Аня молча толкнула меня локтем в бок, и я разулыбался.
— Да шучу, шучу. Просто думал, тебе будет приятно не одному в этой лодке сидеть.
— Угу... А я реально обрадовался. Думал, хорошо, хоть с кем-то разделю свою... эм-м... радость.
Он сказал это так неуверенно, что мы с Аней засмеялись.
— Но вообще-то ты и так можешь разделить свою «эм-м... радость», — сказал я. — Ну, или переживания. Мы с тобой не просто так друзья ведь.
— Ну да, могу... наверное. Или нет. Тут не объяснишь. Да и это, братан, абсолютно индивидуальный, сука, опыт. Я вообще не помню, чтобы кто-то реагировал так, как я. Я, блин, с ума схожу! Настолько, что... Ты прикинь — ребенок! А я — батек!.. Да хуже меня отца на свете нет! Я иногда думаю вот что: может, лучше будет, если Вика одна дочь воспитывать будет...
— Антон, — прервала его Аня. — Я ведь твои мысли Вике передам.
— Ну, говори! — усмехнулся он. — Мне-то что? У нее, во-первых, чувство юмора есть, в отличие от тебя. А во-вторых, она со мной, скорее всего, согласится.
— Да чего ты чушь несешь-то? — махнула Аня рукой. — Постараешься — и будешь хорошим отцом.
— А есть курсы какие-нибудь, на которых этому учат?
— Учат быть отцом?
— Нет, блин, стараться. А то я и этого не умею.
— Может, тебе легче станет, когда она родится, — предположил я.
— Может, и так. Приму свою судьбу окончательно. Или наоборот — скопычусь. А ты че не пьешь?
Я пожал плечами.
— Дожили, — покачал он головой. — Он уже пить не хочет. Тридцатка — страшный возраст. А дальше только страшнее будет. Умереть бы молодым... Хотя и до восьмидесяти дожить, сука, хочется... Ты вообще думаешь об этом?
— О смерти?
— О том, что мы стареем.
— Думаю, естественно.
— И тебя это не пугает?
Аня тоже стала смотреть на меня, желая услышать ответ.
— Пугает, конечно, — сказал я. — Стареть никому не хочется.
— Ну да. Альцгеймеры всякие, деменции и прочие сложные названия... Еще и под себя ходить от недержания. Да ну на хрен!
— Я даже не об этом. За старостью же смерть.
— Лучше смерть, чем под себя ходить!..
— Не знаю, не знаю, — возразил я. — Вот умрешь ты... Там ведь ни Вики, ни Вали не будет. Даже тебя самого не будет. Это уже какая-то ультимативная стадия одиночества.
— Ну да... — Он хмыкнул, затем озадаченно почесал затылок и поинтересовался: — А че за Валя?
— Дочь твоя, Антон.
— А-а... Да еще хрен знает, Валя или кто...
Мы снова стали смеяться, и мне показалось, что смех Антона какой-то натужный, так как он после его окончания он еще секунд десять держал ненатуральную улыбку и будто бы не знал, когда настанет время ее наконец убрать.
Я вдруг вспомнил его фразу «да хрена ты понимаешь!», мне стало как-то обидно, что я не могу его понять, и я задумчиво протянул:
— Знаете... Если бы я мог, я бы вас обоих прямо сейчас скушал.
Антон и Аня посмотрели на меня с недоумением. Я понял, что фраза прозвучала совсем странно, и поспешил добавить:
— Тогда мы могли бы понять любые переживания друг друга, так? — сказал я и взглянул на них, чего-то ожидая. Наверное, я надеялся, что они поинтересуются, почему это я решил сболтнуть такую странную штуку, и тогда я бы постарался объяснить как мог. Но даже в собственной фантазии я не представлял, что они поймут — не потому, что я какой-то особенной, или они глупые, или я испытываю такие эмоции, для которых другие недостаточно эмпатичны, нет; просто сама мысль была такой абстрактной, что я не представлял, как превратить ее в слова. А еще иногда бывает ведь так неловко делиться чем-то, что тебя заботит, то ли оттого, что кажется, будто мысль не стоит чужих переживаний, то ли оттого, что форма, в которой ты ее озвучил, кажется какой-то глупой... Даже вот эта моя фраза: «если бы я мог, я бы вас обоих прямо сейчас скушал» — это ведь действительно какой-то бред. Но буквально в одно мгновение перед тем, как я ее произнес, она казалась мне такой подходящей метафорой... И я даже специально утрировал ее: сделал еще более неказистой, добавил пару дурачливых интонаций, когда произносил, потому что в таком виде от нее гораздо легче отмазаться, скорчив рожу или выдавив из себя смешок, будто бы все это было неудачной шуткой, — так я и поступил.
— Ты ведь даже бокал не допил, — удивилась Аня.
— Все-таки постарел... — хмыкнул Антон и опустошил очередную рюмку. — Ух-х-фх... Так, Денис. Я забыл сказать, что тебя искал этот... как его... Альберт.
— Алик?
— Да-да. А какой еще? Много Альбертов знаешь, что ли?
— Эйнштейн, Камю...
— Ну да, сука, Эйнштейн тебя искал!
— Камю не Альберт, а Альбер, — вставила Аня.
— Да мне пофиг, — пожал я плечами. — Ему что надо?
— Эйнштейну? Этому давно ничего не надо.
— Алику чего надо?
— Понятия не имею. Но сказал, что что-то срочное и важное. Он вроде как на первый этаж пошел тебя искать.
Мы посидели еще немного, и я, решив ненадолго оставить Аню с Антоном, положил бокал с вином на стол, встал и собирался отправиться на поиски Алика, но далеко уйти не успел — у лестницы на первом этаже меня перехватил изрядно выпивший Вася Долгоруков.
— Денис, вы... Как вам речь? — спросил он первым же делом, как обычно источая неловкость и сомнения.
— Мне понравилось, Василий Константинович. — Следовало подтвердить, что я его слушал (хоть это и не было до конца правдой), и я припомнил один из фрагментов его речи, на который-таки обратил внимание. — Но, знаете, анекдот показался все-таки лишним...
— Да, наверное... — поморщился он. — Но надо ведь было что-то такое... Ну, посмешить народ там, в общем, или... Но я рад, что вам понравилось!
Произошла заминка. Вася Долгоруков опустил взгляд, шмыгнул носом, потеребил воротник рубашки. Я почувствовал, что разговор нужно как-то развить.
— Очень важный для вас день, но держитесь вы хорошо.
— Да, день важный... — согласился он неуверенно. — Кхм... Но вот речь мне произносить, если честно, не особо хотелось. Это все Хетаг со своим командным духом и так далее... А вышло неплохо, говорите?
— Да, вполне.
— Хорошо! Спасибо... Вы знаете... Есть в вас что-то такое... Спасибо, что слушаете старика... Вы отличный парень, Денис!
— Спасибо, Василий Константинович, — произнес я, чуть не засмеявшись — такую сторону Васи Долгорукова мне еще видеть не приходилось. — Вы ведь не особо-то и старый, нет?
— Это как посмотреть... Вот я в зеркало смотрю и думаю, кхм-кхм-кхм... Думаю, что старый...
— А выпили вы много?
— Не-ет, что вы! Всего-то... Не-е-ет, немного. Вы производите впечатление такое, Денис... Хочется вам что-нибудь рассказать! Можно откровенно? Я, в общем... чувствую себя второсортным. Иногда. Вы не подумайте... Я себя таким вовсе не считаю. Просто чувствую. Иногда...
— Василий Константинович...
— Нет-нет-нет!.. Не говорите ничего!.. — Он раскраснелся. — Я слишком много выпил... Наверное, выгляжу сейчас таким жалким, да?..
До этих слов я действительно был готов пожалеть его, но теперь, когда он сам подтвердил свою жалость, это желание пропало. Кажется, ему тогда очень хотелось этой жалости, а мне всегда думалось, что подобное поощрять нельзя. Не подумайте, я умею сочувствовать, но не тем, кто требует этого слишком навязчиво. Были бы мы ближе, я бы сказал все начистоту, но тут... Пришлось как-то выпутываться.
— Так вы из-за чего себя таким чувствуете? — спросил я, не дав никаких комментариев его словам.
— Да хотя бы вот эта компания... Мы ее вместе с Хетагом создавали, но... Где сейчас он, а где я, да? — Он показал неказистую улыбку.
«Интересно, — подумал я, — это алкоголь раскрыл в нем такую черту или он всегда так завидовал директору?»
— Нет, вы не подумайте, Денис... Я Хетага уважаю, даже люблю...
Он сказал это «люблю» с такой интонацией... знаете, с акцентом на последний слог, будто за ним должно что-то последовать, — например, слово «НО», — поэтому я все ждал, пока он продолжит, однако он промолчал, и мне подумалось, что я просто неправильно расслышал.
Разговор этот мне неслабо надоел, и я, взглянув за спину Васи Долгорукова, с радостью нашел от него спасение.
— А вот и директор, кстати, — кивнул я.
Вася Долгоруков развернулся и увидел за собой Хетага Оскаровича, который с довольным видом нес в руках синюю плюшевую игрушку, похожую то ли на дракона, то ли на динозавра. Видимо, он выиграл ее в одном из конкурсов.
— Чего болтаем?! — воскликнул он, глядя на нас с задором.
Вася Долгоруков бросил мне быстрый взгляд, и я разгадал в нем просьбу о сказанном минуту назад не распространяться.
— Анекдоты вспоминаем, — сказал я.
— О! — обрадовался директор. — Это я люблю. Мы с ребятами, когда я еще маленький был и во Владикавказе жил, анекдотами часто развлекались...
Пришлось выслушать пару директорских анекдотов. Один был про Штирлица, другой — про семью евреев. Смеяться я над ними не стал, но улыбнуться пришлось.
Закончив, директор проигнорировал мое желание уйти по своим делам и увел меня от Васи Долгорукова, но только чтобы познакомить с новой начальницей финансового отдела. Звали ее Маргарита Исааковна Оганян, на вид ей было около сорока пяти.
— Порядочная женщина, с прекрасным резюме. До этого работала в Valerie's Beauty. Знает английский, армянский, французский — и русский, естественно, — представил ее Хетаг Оскарович, после чего переключился на меня: — Денис у нас пресс-секретарь, в нашей компании уже пятый год. Он моментами очень ответственный, но чаще все же без «очень». А, Денис? Я все твои опоздания помню!..
— Так это ведь хорошо, если их все запомнить можно?
— Ай, помолчи давай! Ладно, это все шутки, конечно. Не буду лукавить, Маргарита Исааковна, Денис — сотрудник что надо. Если бы на его месте был кто-то другой, мы в RateMax вряд ли достигли бы подобного медийного прогресса, это уж точно. И советую вам держаться к нему поближе — он в компании со всеми на короткой ноге, скажет, что да как.
Я сказал, что мне приятно познакомиться, и Маргарита ответила тем же. На этом директор шепнул мне, чтобы я позаботился о новой сотруднице, и ушел, а Маргарита Исааковна, оглядевшись, сказала:
— Мне тут как-то неловко. Я толком устроиться не успела, а тут сразу корпоратив...
— Мне кажется, Маргарита Исааковна, это отличная возможность познакомиться с коллегами.
— Конечно-конечно. Только вот в таких ситуациях выпить хочется, а я не могу. У меня дома двое детей, а муж в командировке, так что все на мне... Не хотелось бы приходить домой пьяной.
— Так вы можете много не пить же.
— Ой, мне много не надо. Я один глоток — и улетаю!.. — Она присвистнула и покрутила глазами, словно проследив за падающим на пол крохотным вертолетом. — Пить я уже давно разучилась — как только первый сын появился. Мои родители вот никогда не пили, но я помню соседскую семью... Это в Ереване было, я там росла. И там отец вечно пил. Как на него смотрели дети... Ужас! Их лица мне на всю жизнь запомнились. Не хочу я, чтобы мои на меня когда-либо так смотрели. Пусть даже всего раз.
— Наверное, вы правы. Так вы в Valerie's Beauty работали? Хорошая компания. Не нашего профиля, правда.
— Компания очень хорошая. Но перспектив там меньше было, чем здесь, вот и профиль поменяла. Ох, Денис... Как по отчеству вас? Простите, забыла.
— Михайлович.
— Да, Денис Михайлович... В Ереване я росла в тяжелые времена. Голодные. Все деревья срубали, лишь бы отопление было, и город выглядел таким же голым и босяцким, как его жители. Не хочу, чтобы мои дети когда-нибудь через подобное проходили. Никогда не знаешь, какие времена впереди. Пусть у них будет подушка безопасности, которую я своими руками сделаю. Нет, я хочу, чтобы они когда-нибудь вернулись на родину, тем более там уже все по-другому. На мою родину, получается... Ведь их-то родина уже тут, в России. Но я все равно хотела бы, потому что даже голодные годы не портят того хорошего, что там было. Там все-таки хорошо, потому что... ну, это ведь родина.
Следовало как-то отреагировать на ее монолог, но ответных слов у меня не было, поэтому я просто кивнул.
— Я, может, слишком зациклена на некоторых определенных вещах, — продолжила она, — но это ведь ничего, это ведь даже правильно, разве нет? — Тон у нее был такой, словно она за что-то оправдывается. — У всех разные системы ценностей, и... В общем, такая вот моя, и она... м-м, как бы сказать... диктует определенные установки, которые я должна выполнять. Это сильно упрощает жизнь. Вы, надеюсь, понимаете, о чем я?
Я, естественно, мог лишь предполагать, о чем она толковала. Зациклена на определенных вещах? — ну, она говорила до этого о детях, так что, наверное, это про семью. А вот дальше — про систему ценностей, про установки, которые она диктует... Вероятно, смысл этих слов в вакууме я понять еще мог, но вот то, к чему они были сказаны, от меня как-то ускользало. Может, это я оказался слишком непонятливый, может, она излишне пространно донесла мысль... А ведь она еще и кучу языков знала, и русский, наверное, не ее родной, поэтому речь слегка запуталась... Не знаю, в чем причина моего непонимания. Но я снова кивнул. Точно не могу сказать, почему. То ли побоялся, что Маргарита посчитает меня глупым, то ли захотел ее поддержать, то ли просто решил не затягивать этот разговор.
— Рада, что вы меня поняли, — улыбнулась она и снова заговорила о чем-то не очень понятном.
Пока она говорила, я вдруг почувствовал головокружение. На секунду перед глазами все расплылось, я зажмурился, проморгался и вроде как пришел в себя.
— Денис Михайлович, все в порядке? — спросила Маргарита Исааковна.
— Да-да, просто...
— Наверное, я вас утомила. Я все о себе да о себе... Извините. Расскажите и вы о себе, Денис.
— Вы меня совсем не утомили. Это как раз одна из моих главных черт — я люблю слушать.
— Это редкость! Людям вокруг вас сильно повезло, — улыбнулась она.
— Да, наверное. Ладно, Маргарита Исааковна... Смотрите, видите вон того мужчину? — Я указал на стоявшего у стола Игоря. — Это Игорь Кириллович, менеджер по персоналу и большой поклонник армянского коньяка. Если вам нужна будет компания, подойдите к нему, вы точно найдете тему для разговора, а то мне идти надо. Уж извините, что спихиваю вас вот так, но мне просто нужно кое-кого отыскать.
— Да, идите, конечно.
— Приятно было познакомиться.
— Мне тоже, да.
Наконец спустившись на первый этаж, я спросил у одного знакомого, не объявлялся ли рядом Алик, и он, кивнув, указал на дверь в конце зала. Внутри находился длинный коридор, ведший в том числе к кухне, оттого там сильно пахло жареным мясом и специями. Войдя, я сразу увидел сотрудников компании — Егора, Валька и Артура. Все трое были прилично пьяные. Полустеклянными глазами они внимательно глядели на одну из картин, что висели на бежевого цвета стене, и вели пылкую беседу. Проходя мимо, я обратил внимание, что на картине изображена златокудрая девушка, которая несется куда-то по осеннему полю верхом на огромном льве.
— Денчик! — воскликнул Валек увидав меня.
— Чего? — Я остановился подле них.
— Слушай, рассуди давай нас. Че тут художник сказать хотел? Видишь, пейзаж тут какой осенний? Я говорю, что девка эта — олицетворение осени как бы и есть, а этот говорит...
— Я считаю, — перебил его Артур, — что это красота женщины, которая способна подчинить себе даже самого независимого самца — льва!
— Но при чем тут тогда вся эта осеннесть? — с сомнением произнес Валек. — Да и никакой лев не независимый. Он в прайде существует. Вот тигр — да, а лев...
— Неважно, какой лев на самом деле, — поморщился Артур. — Главное то, каким мы его себе представляем...
Пока они продолжали спорить, я вдруг вспомнил случай, когда мы с Аней пошли в картинную галерею. Там в одном из павильонов висела картина Касаткина — «Осиротели». На ней, если вы с ней не знакомы, изображены двое детей у свежей могилы одного из родителей. Так вот... Я до павильона с этой картиной еще не добрался, а Аня, немного меня опережавшая, добралась. В один момент Аня вернулась, подошла ко мне сзади, потрогала за руку. Я развернулся, увидел, что она чуть ли не рыдает, еле-еле сдерживается. Слезы лились, губы дрожали. Она мне кивнула на соседний павильон, я понял, что там находится то самое нечто, которому удалось ее так тронуть, и пошел за ней.
Мы встали напротив картины «Осиротели». А я, зараженный Аниным расстройством, был так готов к собственному эмоциональному уничтожению, что уже порог павильона переступал со слезами на глазах. И вот стою я напротив картины — и вдруг ловлю этот момент, осознаю его. Понимаю, что сейчас испытываю такую эмоцию не из-за осиротевших детей на полотне, а из-за Ани, из-за собственного настроя расчувствоваться. И стоило мне переварить этот момент, я тут же остыл. Мало того, я еще и развеселился. Сдерживался как мог, но один смешок через мои губы все же проскочил.
Лицо Ани в тот момент... Она посмотрела на меня так, как люди смотрят на телевизор, когда там показывают репортаж о детоубийце.
Я даже потерялся, не мог ни одного слова подобрать, чтобы объясниться, а Аня все смотрела на меня вот так, а затем шмыгнула носом и пошла к другой картине, которая в общем-то не сильно интересовала, а просто послужила поводом встать от меня подальше.
Я пытался объяснить ей причину моего веселья, но удалось не особо доходчиво. После мы об этом случае почти не говорили, но я уверен, что она часто о нем вспоминала. К примеру, когда мы смотрели какое-нибудь кино, а там происходил какой-то эмоциональный момент... Ну, условно, дедушку главного героя убили. Вот в таких ситуациях Аня точно вспоминала картину «Осиротели» и мою на нее реакцию. И, что самое занимательное, я тогда тоже вспоминал об этом случае, и вся сопутствующая ему абсурдная глупость в очередной раз веселила меня, и мне снова приходилось сдерживать смех, так как не хотелось показаться Ане совсем законченным психопатом.
Вспомнив все это, я усмехнулся.
— Что, че-то смешное там увидел? — поинтересовался Артур.
— Не, я так, просто... Пока еще не определился, что она означает.
— Ну так определяйся давай, сколько смотреть-то можно.
Я вгляделся в картину. Лев, осень, девушка... Зачем этим троим вообще думать о том, что хотел сказать художник, а не о том, что видится им самим? И как вообще понять замысел? Я ведь не могу точно определить, что художник хотел показать, у меня есть всего-то пара абстракций, и они как бы считываются, но кто гарантирует, что я считываю их именно так, как планировалось? Тем более я не «идеальный зритель» и не особо разбираюсь в изобразительном искусстве. Да и вообще — вопрос о том, что автор хотел сказать, всегда спорный. Важно это или то, как я сам воспринимаю произведение? Но в любом случае это будет именно мое восприятие, мое предположение на тему того, что сказано.
— Наверное, это все-таки осень, — сказал я, минуя описывать всю тягомотину, пришедшую мне в голову.
— Пф-ф... — фыркнул Артур. — Это слишком очевидно для правды.
— А Егор что думает?
— Я-то откуда знаю, что художник сказать хотел?
— Так тебе и не надо это знать! — воскликнул Валек, и я удивленно взглянул на него. — Главное, что ты сам в ней видишь!
— Погоди, — произнес я, — но ты же спросил меня именно о том, чего хотел сказать художник!
— Ну, выразился неправильно, — пожал он плечами.
Егор бросил взгляд на полотно.
— Эм-м... — протянул он. — Мне не нравится, короче. Зоофилией отдает, не?
— Где это?
— Да вот женщина голая верхом на льве... Слепой ты, что ли?
— Это ты слепой! И фантазия у тебя как у извращенца малолетнего.
— При чем тут я, если это художник?
— Если главное то, что ты сам видишь, то почему вы вообще спорите? — поинтересовался я.
— Так их мнения если неправильные совсем!.. — воскликнул Артур.
— Да-да, неправильные. Иди про львов почитай, рожа бухая!
— Чья бухая?! Как дам тебе! — в шутку замахнулся на него Артур.
— Ага, — фыркнул Валек. — Да если мы подеремся, то я тебе лицо расквашу будь здоров!
— За «будь здоров» спасибо, брат, но я не болею, — парировал тот.
— Ничего не понял, — покачал головой Егор. — Сначала ты просишь забыть, потом здороваешься, потом говоришь «спасибо, брат»... Ты чего несешь вообще?
Повисла секундная пауза, затем они стали смеяться. Я улыбнулся. Когда веселье закончилось, я спросил:
— Парни, вы Альберта не видели?
— Эйнштейна, что ли? — иронично уточнил Артур.
— Нет, сука, Камю.
— Камю Альбер, а не Альберт, — вставил Валек.
— Да мне нереально начхать! — вспылил я. — Альберта видели, нет?
Они втроем как-то хитро переглянулись.
— Видели, — сказал Егор с ухмылкой. — Он там дальше по коридору и налево... Отдыхает от большой компании в тоскливом и совершенно абсолютном одиночестве.
Уйдя от этих ценителей искусства, я пошел дальше по коридору и наконец отыскал Алика. Он стоял у окна, а рядом с ним находилась куколка Василиса. Увидев меня, Алик отвернулся к окну, а Василиса, что-то промурлыкав ему на ухо, ушла. Проходя мимо меня, она, как мне почудилось, выглядела слегка неестественно: глядела в противоположную от меня сторону, странно улыбалась, обнимала собственные плечи. Я проводил ее взглядом и, подойдя к Алику, воскликнул:
— А-алик! Ты чем это тут занимался, а?
— Да ничем, — сказал он, по-прежнему глядя в окно. Голос его прозвучал слишком безэмоционально.
— Понятно-понятно...
— Э, брат, я бы сказал тебе не лезть не в свое дело, — он наконец повернулся ко мне, — но не могу, так как дела-то и нет никакого. Ты не надумывай там себе... Я женатый человек, мне без трех лет сорокет... Старость подбирается потихоньку, куда мне эти молодухи, ну!..
О том, что между Василисой и Аликой что-то есть, подозрения существовали уже давно, но это первый раз, когда мне удалось поймать их так явно. Тем не менее я решил не удовлетворять свое любопытство, а тактично обойти эту тему:
— Ну, дело и правда не мое, так что...
— Да какое дело! — перебил он. — Говорю же... Эта Василиса... Нет, Денис, она ж фарфоровая совсем. Ты руки мои видел? Не руки, а настоящие мужицкие лапы!.. Грубые и в мозолях! Я если до нее ими дотронусь, она ж разобьется сразу! Ты мне скажи, она целая?
— А?
— Целая или разбитая?
— Целая, Алик, целая.
— Ну так значит я ее не трогал! Логично, нет? Вот жена моя... Эту ни мужицкими лапами, ни кувалдой не разобьешь! Она мое солнышко, моя радость... Я счастлив с ней в браке. Реально. Так что я даже не думал... Фу, Денис! Мне противно даже думать о том, что я мог об этом думать!
— Ладно, ладно. Я тебя понял, Алик. Давай закроем тему. Ты чего хотел-то?
— Я... эм-м... Я чего-то от тебя хотел?
— Алик, — вздохнул я. — Да, ты хотел. Ты так Антону сказал.
— Да-да... Я помню, что подходил к нему, спрашивал, где ты... Только я забыл, что мне было нужно.
— Это по работе?
— Наверное... Короче, не помню. Потом скажу, как в голове порядок будет.
— Ты полчаса назад сказал Антону, что это что-то срочное, а сейчас забыл? — недовольно уточнил я.
— Да голова не тем забита, я же говорю... Опять же, это не из-за того, о чем ты можешь подумать. Я тебе говорю... Слушай, она ведь даже не в моем вкусе. Хотя большинству мужчин, наверное, нравится...
— Ты совсем бухой.
— Конечно! Вот тебе она как?
— Василиса?
— Ага. Я вот слышал, она к Хетагу под стол ходит, оттуда и побрякушки всякие берет, прикинь? Подрабатывает Евой Браун на полставки, так сказать.
— Как-то не верится.
— Че это?
— А зачем бы ей тогда понадобился ты?
Он рассмеялся.
— И то верно! Но опять-таки... Нет, она, конечно, обладает неким... шармом, скажем так. Хотел подобрать какое-нибудь менее пошлое слово, но... Но я таких много пробовал. И ничего особенного, я тебе скажу. Вот моя жена... Она особенная женщина. И между нами особенная связь. Называется она... эк-хм... ипотека!.. Да шучу, шучу. Это любовь, естественно.
— Естественно, — согласился я.
— Слушай, — сказал он поморщившись. — Я вот сейчас чувствую от тебя какую-то такую... негативную энергию, выразимся так. Как будто ты меня осуждаешь. Но опять-таки...
— Да мне все равно, Алик, — пожал я плечами.
— Но ты как будто думаешь, что все не совсем так, как оно есть на самом деле...
— Слушай, Альберт...
— Вот те на! Это еще что?.. Не Алик, не Альбатрос, не Альбуратино, а Альберт? Да хоть Алькатрас или Алевтина! Но полным именем-то зачем?.. Ты злишься, что ли?
— Я злюсь, что из-за тебя решил оставить свою девушку наверху и отправиться в поиски, а ты даже не помнишь, чего хотел. Из-за этого, между прочим, мне пришлось выслушивать сначала Васю Долгорукова, а потом новую работницу, которая полчаса мне про тяжелую жизнь в Армении рассказывала.
— Такой судьбе правда не позавидуешь, братец. Но ведь это твое решение было, на меня-то чего злиться?
— Алик, ты прав, — кивнул я. — Ты молодец. И с Василисой у тебя ничего нет, вы просто так общаетесь.
— Да потому что мы сидим в одном кабинете, Денис! Только и всего. Она как добрый приятель, и иногда я, конечно... Слушай, ну что я, не мужчина? Конечно, иногда бугор на штанах дает о себе знать, но... Я ведь не могу контролировать стояк. Зато я могу следить за тем, чтобы он никуда не втыкался — помимо разрешенных мест. Опять же, я не говорил, что у меня стояк на Васю. Это просто такая метафора. Метафорический стояк, выражающий, так скажем, гомерическую любовь...
— Гомерический бывает хохот, а любовь — платоническая.
— Ну да!.. Короче, обычный стояк у меня только на жену. И я ее люблю. Я доверяю ей все, что у меня есть, и она поступает точно так же. Жаль, что она не смогла прийти... Мне никого, кроме нее, и не не надо. Понятно?
— Конечно.
— Да еп-т... Вот это твое «конечно»... Слушай, Денис...
— Алик, заканчивай. Мне вообще пофиг, понял? Пошел я, короче.
— Постой-постой! — он отодвинулся от окна. — Я с тобой, брат.
Шли мы молча, потому что я сильно злился. Как можно было назвать что-то срочным и важным, а потом забыть об этом? Это выше моего понимания. Но мою горечь, конечно, немного смягчал факт осознания того, что Алик — придурок.
Мы вышли в коридор. Вместе с Артуром, Вальком и Егором теперь стояла группа человек из семи-восьми. Не знаю, чем им так приглянулась эта дама на льве, но она их прямо-таки поглотила. Когда мы проходили мимо, Алик притормозил, отодвинул мешавшего обзору мужчину, взглянул на картину, хмыкнул и произнес:
— Да, это уж, конечно...
Что это означало я так и не понял.
В один момент Алик почувствовал, что мое настроение перестало быть чересчур враждебным, и принялся говорить не затыкаясь. За минуту он успел поговорить про жену, про Василису, про еще что-то — уже не помню. Сзади все еще слышались обсуждения касательно картины, спереди — музыка, гомон веселых голосов. Я вдруг отчего-то напрягся, снова почувствовал головокружение. Все звуки — голоса, смех, крики и музыка — смешались, превратились в какое-то надоедливое жужжание, а ослепительный свет прожекторов, который мерцал то синим, то красным, то зеленым, ударил прямо в глаза, заставил жмуриться, в попытках остановить эту многоцветную вакханалию. Затем я попытался проморгаться, и Алик, заметив, что со мной что-то не так, спросил:
— Ты че?
— Я просто... Я в туалет... — пробормотал я.
— Ладно. Бывай, брат. Приятно было свидеться.
Ему, конечно, совсем не было приятно из-за того, что я увидел его с Василисой. Я так думаю.
С каждым шагом все вокруг будто менялось: цвета приобретали странное свечение, люди становились все более похожими на силуэты или объемные тени. Пробираясь сквозь толпу, я непременно сталкивался с кем-нибудь. Некоторые из голосов звали меня:
— Денис! Не танцуешь?
— Эй, Денис! Куда идешь?
— Привет, Денчик, братик! Ты как?
Я махал в ответ, пытался давить улыбку. Поворачивался направо, то налево, пытаясь рассмотреть лицо каждого, кто меня окликнул, но в конце концов совсем потерялся в пространстве и остановился.
— Денис! — подошел ко мне какой-то парень. — Как сам?
Он обратился ко мне так, будто мы давно знакомы. Я вгляделся в его лицо — какой-то странный тип, с дурацкими тонкими усиками, подбритыми ближе к носу — и не смог его припомнить, что случалось редко, когда дело касалось сотрудников компании. Отсюда я и сделал вывод, что это не коллега, а чей-то приглашенный друг. Хотя и это было сомнительно — откуда бы ему тогда меня знать?
— Чего такое? — растерялся он из-за моего пристального взгляда.
— Да ничего... — покачал я головой, а потом вспомнил, куда шел. — Где тут туалет-то?
— Да вот, перед тобой.
И правда: спереди от меня находился бар, а туалет был прямо за ним. Удивляясь собственной рассеянности, я подошел к двери туалета и попытался ее открыть, но не смог — внутри кто-то находился. Вдруг сзади ко мне подошла незнакомая девушка. Она сильно перебарщивала с косметикой, но делала это по всей видимости специально: явно старалась скрыть проблемные участки кожи на лбу и щеках, которые, впрочем, все равно были заметны. Глаза у нее были такие жалостливые, что казалось, будто она в любой момент готова разрыдаться и только ждет подходящего момента.
— Слушай, Денис, — сказала она вдруг, — а у тебя же день рождения был на прошлой неделе?
— Эм-м... Ну да... — подтвердил я, хотя совсем не понимал, какое ей дело до моего дня рождения и откуда она вообще меня знает. Возникли примерно те же мысли, что и про того типа с дурацкими усами.
— Праздновал? — спросила она.
— Да так... Собрались просто, посидели в ресторане...
— Понятно...
Мне померещилось, что в этом «понятно» слышится обида.
— Народу много было? — продолжила она расспрашивать.
— Прилично. А... А что такое?
— Ну... меня там не было... — Ее взгляд сделался одновременно обвинительным и обиженным.
Я совсем опешил — с чего бы это ей переживать насчет моего дня рождения? «Очевидно, она откуда-то меня знает, — подумал я, — но не так ведь близко, раз я даже ее не помню!»
— А вы кто, простите? — поинтересовался я довольно резким тоном.
Она посмотрела на меня с таким искренним изумлением, какое отыграть просто невозможно, и я сразу испытал стыд за то, что не помню, кто она такая.
— Простите, я правда не помню... — смягчился я.
— Денис, ты чего?.. — Она неловко усмехнулась.
Тут туалет наконец освободился, и я, поспешно извинившись, юркнул за дверь, чтобы избежать неловкой ситуации.
Аню я нашел через пару минут у лестницы на втором этаже. Видимо, она устала от компании пьяного Антона и решила смыться. Только я подошел, она тут же потянула меня к себе и произнесла:
— Ты чего Марине наговорил, а?
— Какой еще Марине?
— Марине Солодько! Она к тебе подходила.
— Это Марина была?! — поразился я, поняв, что речь идет о той девушке возле туалета.
— Ну да. А кто же еще, болван?!
— А мне как было ее узнать? Я же не знал, что она так изменилась!
— Где она изменилась? Она как была полторашкой с золотыми кудряшками, так и осталась. Ты чего ей сказал, Денис? Она такая расстроенная была...
— Блин... Про день рождения я сказал.
— Денис! Я так и знала, что ты сболтнул!
— Слушай, я же сказал, я ее не... Она сама на себя не похожа!
— Как не похожа?! Я уверена, она даже тональник не поменяла!.. Надо было сказать, что ты не праздновал... Она теперь еще больше загоняться начнет, блин!
Марина Солодько за пару месяцев до этого рассталась с парнем и по-прежнему лила по нему слезы. Чтобы отвлечься, она теперь постоянно тусовалась. И на мой день рождения она очевидно ждала приглашения с зудящим нетерпением. Но она всегда была нудным, никому не сдавшимся придатком к Ане, а мы даже не общались — разве что на работе, — поэтому я и решил ее не звать. Так получилось, что она и Аня были одноклассницами до девятого класса, оттуда и знали друг друга, но и во время школы и после нее они не сказать чтобы дружили. Она, конечно, однажды сильно помогла Ане, но это было лишь раз и очень давно. Получается, она для меня почти никто, разве что коллега, с которой я перебрасываюсь парой слов за неделю. С чего бы мне ее звать? И при этом она все равно нашла повод обидеться! Конечно, даже несмотря на полный бред в ее голове, мне не хотелось ее расстраивать, и я бы и дальше молчал, но откуда я мог знать, что это она? Хотя теперь, когда я думал о ней, мне казалось, будто это действительно Марина... просто выглядела она как-то по-другому.
— Денис, что с тобой? — спросила Аня с тревогой на лице. — Ты чего трясешься?
Меня отчего-то охватила дрожь.
— Как-то я... Какой-то я потерянный.
— Это заметно. Хочешь, уйдем?
Это не я хотел уйти, а она. Просто использовала то, что мне нехорошо, как дополнительный повод. Говоря честно, меня немного раздражало, что она не может сказать все напрямую.
— Ань. А ты сама хочешь уйти?
Она пожала плечами. Но я-то знал, что она хочет. Хорошо, я не знал этого точно... но я догадывался. Я так предполагал.
— Ладно, — согласился я и взял Аню за руку. — Давай уйдем.
Мы спустились на первый этаж. Там в этот момент собрались, кажется, все. Отовсюду доносились крики, кто-то что-то говорил в микрофон, а я не мог разобрать ни слова, ведь в голове снова все смешалось. Вдруг народ повалил на улицу. В образовавшемся безумном хороводе мы с Аней расцепились, и я, пытаясь ни с кем не столкнуться, пошел к выходу. До меня постоянно кто-то дотрагивался, и еще кто-то, кажется, называл мое имя, звал, а я, совершенно потерянный, оглядывался по сторонам и не понимал, что происходит.
На улице люди продолжили веселье. Зрение и слух вдруг пришли в норму, даже сделались еще более острыми, чем раньше. Я услышал отголоски разговоров, десятки голосов, правда не мог отличить один от другого — все они гудели, гремели, путались... Ощущение было такое, словно меня по ушам хлещут оборвавшиеся наэлектризованные провода.
Шум был со всех сторон.
— ...Очень важен стержень. Никто и никогда не сможет добиться чего-то внушительного без стержня. Для этого нужно правильное воспитание, но разве кто-то заботится о нем в наше время? Нет. Сейчас ведь время индивидуалистов, а таких заботит лишь своя собственная выгода.
— О-о! Ты пришел! Что, решил припереться всего-то на три часа позже, а?
— Она прямо палочка. Такая тоненькая... Завидую? Нет, с чего бы.
В свете фонаря, что стоял левее по улице, мелькнула тень; она вошла туда маленькой, к середине сделалась огромной, а потом снова уменьшилась и исчезла.
— Отец расстроился, когда узнал, что будет девочка. Он всю жизнь хотел внука. Пацана. Хотел играть с ним в футбол.
— Нет, психология изучает человека в совсем другой степени. Философия шире, она рассматривает человека в контексте мира, а психология — мир в контексте человека. Ох, не знаю, имеет ли вообще смысл то, что я сказал... Ты поняла меня?
— Он такая сволочь... такая сволочь... я... я...
Послышался высокий, продолжительный смех. Услышав его, я машинально заулыбался. Через некоторое время смех превратился кашель, и улыбка на моем лице пропала.
— Но мне-то какая разница, чего он хочет? И моей дочери какая разница? Я ему как-то сказал: возьми себе пацана из детдома и делай с ним что хочешь. В шутку, но в то же время серьезно. А че? В чем проблема? Жалко, что в нем не будет твоих генов? Да плевать на твой ссаный генофонд! Вместе с ним свою жизнь все равно не продлишь.
Я протянул руку назад, пытаясь отыскать Анину ладонь, но там оказалась не она, а чей-то локоть, который тут же изменил положение, смахнув с себя мою руку.
— Ну, перестань. Не плачь. Все хорошо...
— Вообще-то я с самого начала здесь. Просто ты слепой. И глухой! Я с тобой даже здоровался, дубина.
По находившемуся метрах в тридцати от нас перекрестку проехала машина скорой помощи. Слышался громкий сигнал, красный и синий цвета давили на глаза. Кто-то толкнул меня в плечо, и я сместился в сторону.
— Денис!.. Где ты?!
— Еще три года, и я свободен. Может, четыре. Я долго думал перед тем, как жениться, потому что боялся сучьего развода. И до сих пор боюсь, блин. Ведь все эти годы это я, именно я все выплачивал, а при разводе она все равно какого-то хера сможет иметь права на квартиру! Это что, справедливо?
— Забудь о нем, он не сделал ничего такого, чтобы из-за него плакать. Он просто кретин.
— Расставание — это часть взаимоотношений. Рано или поздно так происходит. Со всеми. Вы расстанетесь либо в жизни, либо в смерти.
— Но я... Он такая сволочь...
По противоположной стороне улицы пронесся велосипедист. Заезжая на бордюр, он чуть не свалился, но все же смог удержать равновесие.
— Ой ты хитрюга! Думала, убежишь от меня? Не-ет, я тебя догоню! Поймаю! А-ха-ха!..
— И знаешь, как он меня назвал? Пройдоха! Это слово ж в мезозойской эре перестали использовать! Я даже не уверен, что точно понимаю его значение...
— Ну все, прекратите. Хватит, я сказал! Давай, помоги мне его поднять.
— Я сам ее не позвал. Надо же хоть где-то отдыхать.
— Там я многого добилась. Но надо двигаться дальше. Двигайся, и тогда твои дети смогут стартовать с места ближе к финишу. Разве я не права?
— Денис!..
— Очень красивая фигура. Но я не понимаю — как? Ладно, завидую. Хочу, очень хочу. но это что теперь, совсем не жрать, что ли?..
— Да, я читал несколько книг. «Вещь в себе», все дела... Аристотель, да?
— Эй, Денис.
Я вздрогнул, медленно повернул голову. Передо мной стоял обычно молчаливый Иг-рич.
— Тебя там зовут, Денис, — сказал он.
Меня знобило. Не знаю, как долго я стоял на месте, не двигаясь. Звуки в те мгновения проходили через меня кучным потоком, а сам я пропускал их через себя, совсем не фильтруя, и как будто все это время отсутствовал, стоял на паузе. И все же некоторым фразам удавалось достучаться до дверей моего сознания, хотя распахнул их до конца я только тогда, когда Иг-рич позвал меня.
Кивнув Иг-ричу, я спешно вышел из толпы, стал оглядываться в поисках Ани. Она ждала на углу дома.
— Ты где пропал?! — обеспокоенно спросила она. — Я уже думала возвращаться!
— Я... Со мной что-то не так, по-моему...
Беспокойство в ее взгляде усилилось.
— Поедем домой?
Она правда переживала за меня больше, чем сама хотела уехать? Я не стал спрашивать. Она бы в любом случае сказала, что да.
— Поехали.
За время, что мы добирались, у Ани пропал сон. Оказавшись дома, мы разделись, улеглись в постель, и Аня, повернувшись ко мне, одной рукой стала гладить мой живот, а другую положила на мое бедро. Я никак не отреагировал.
— Ты чего?.. — спросила она полушепотом с едва ощутимым разочарованием в интонации.
— Не знаю, Ань. Прости.
— Да ничего... Все окей.
Что-то странное со мной происходило. Помимо всего прочего, отчего-то я с неописуемой жадностью желал знать ответ на один вопрос.
— Ань.
— А?
— Скажи, ты меня любишь?
— Люблю... — Ее голос, кажется, прозвучал игриво. Может, она подумала, что я передумал насчет секса? Не знаю, что она подумала.
Передав ей спасибо быстрым поцелуем в губы, я спросил:
— А какой я?
— Странный, — вздохнула она и перевернулась на спину. — Сегодня ты странный.
— Ань. Скажи, пожалуйста, какой я? Какой я для тебя?
— Ты Денис, — произнесла она немного подумав. — Мой Денис.