Закрой глаза - будет страшно

POV Соня

Мне папа никогда не говорил, что жизнь может быть жестокой или несправедливой. И не готовил меня к этому.

Наверное, потому что, как любой родитель, он просто не хотел, чтобы мне когда-либо пришлось столкнуться со страданием — в любом его проявлении. Даже в теории он старался оградить меня от него.

Возможно, именно поэтому — несмотря ни на что — я так и не научилась считать мир по-настоящему плохим.

Даже иногда.

Даже после всего.

Когда-то — возможно, из-за собственной наивности или просто потому, что мне везло, — я искренне думала, что самое трудное и последнее испытание в моей жизни — это выпускной экзамен. Тогда проблемы были выматывающими, но понятными: выучить, сдать, пережить.

У всего была структура. Логика. Конец.

Но потом — если говорить честно, с того момента, как появился Дима, — трудности перестали быть исключительно интеллектуальными. Они стали эмоциональными. Без формул. Без чётких ответов. Беспорядочными.

Такими, с которыми невозможно справиться просто правильным решением или прочтением нужной информации.

И, как оказалось, это было только начало.

Потому что вскоре всё, чему меня учили — анализировать, понимать, просчитывать, — стало бесполезным.

Я узнала, что у эмоциональной боли есть скверная особенность: она умеет постепенно превращаться во что-то физическое.

Сначала — едва заметно.

Потом — ощутимо.

А затем — невыносимо.

И именно тогда я впервые поняла, что значит по-настоящему сложно.

И по-настоящему плохо.

Люди любят говорить, что фраза «болит душа» — всего лишь красивая метафора. Лирическое преувеличение.

Но это не так.

Иногда боль действительно живёт внутри тела. У неё даже есть любимые места — под рёбрами, в горле, в груди.

Именно там что-то сжимается и не даёт вдохнуть до конца.

И жить — тоже.

Наверное, психологи назвали бы это панической атакой, депрессией или сердечным неврозом. Объяснили бы всё научными словами — про нервную систему, гормоны, защитные реакции. Сказали бы, что от этого существуют лекарства. Какие-нибудь наверняка маленькие таблетки — способные решить проблемы слишком больших чувств.

Но разве это что-то меняет?

Потому что даже когда боль становится физической, рождается она всё равно из того, что нельзя увидеть на снимке. Из обидных слов, тревожных воспоминаний, страха. Из всего, что однажды появилось, осталось внутри — и так и не исчезло.

Когда все отвлеклись десертом, папа поднялся из-за стола. Спокойно, почти незаметно — будто просто решил размяться.

А я даже не сразу поняла, что встала вслед за ним.

Дима лишь мельком посмотрел на меня — коротко, почти без выражения — и снова повернулся к разговору с мамой.

Словно знал, куда я иду. Словно был уверен, что я вернусь.

Я пошла за папой.

В фойе было тише. Гул голосов из зала доходил приглушённо. У стены стоял небольшой диванчик, и папа опустился на него. Я села рядом.

Он сразу взял меня за руку. Может, знал, что я за ним пойду — и мы встретимся здесь, в коридоре.

Конечно, знал.

Я ведь его дочка.

Папа просто держал мою ладонь в своей — долго, ничего не говоря. Жест тёплый, знакомый, почти детский в своей надёжности. Родом оттуда же — из детства.

Я смотрела вперёд и тоже молчала.

— Соня... — наконец тихо произнёс он.

Я тут же повернулась к нему.

— Ты ведь знаешь, что не обязана... если не хочешь? — Он говорил осторожно, подбирая слова. — Если ты не уверена до конца.

Я нахмурилась, не сразу уловив смысл.

— Ты про что, пап?

— Про свадьбу. — Короткая пауза. — Иногда кажется, что всё уже решено. Что назад дороги нет. Особенно когда столько людей вовлечено... когда сделаны планы, потрачены деньги. Но это не так, Соня. Всегда можно остановиться.

Я невольно напряглась.

— Нет... я хочу. С чего ты это взял?

Неожиданно стало страшно, что папа знает какую-то правду.

Ту, которую, возможно, знаю и я — но никогда не произнесу вслух.

— Я не спрашиваю, чтобы переубедить тебя, — мягко сказал он. — Просто хочу услышать, что это действительно твоё решение. Не потому что ты должна. Не потому что кто-то ждёт этого от тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Я отвела взгляд.

Почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Ты думаешь, он... плохой? Да? — вырвалось у меня неожиданно.

Папа задумался. Ответил не сразу.

Но сразу понял, о ком я.

— Я думаю... что всё равно не знаю его так, как знаешь его ты. И никогда не узнаю. — Пауза. — Но я знаю тебя. И вижу, как ты изменилась.

Я замерла. От этих слов стало неуютно.

— Люди меняются, — тихо сказала я. — Что в этом такого?

Повисла тишина.

Внутри всё словно застыло — будто я случайно коснулась чего-то слишком точного, чего папа не хотел слышать именно от меня.

Что-то подсказывало, что он придерживается прямо противоположного убеждения: люди никогда не меняются.

И он не хотел, чтобы менялась я — и от этого ему было легче.

И он знал, что Дима тоже не изменим — и именно это причиняло ему горе.

— Я просто хочу, чтобы ты помнила, — продолжил он уже твёрже, — что дверь всегда остаётся открытой. Даже наполовину. Даже если ключ держит кто-то другой. И я... говорю о двери домой тоже. — Пауза. — Я всегда буду ждать тебя там.

— Я хочу этого, пап. Правда.

Он долго смотрел мне в глаза — внимательно, будто пытался понять, верю ли я сама своим словам.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда это всё, что мне нужно услышать.

Но руку мою он отпустил не сразу. А потом... потом поднялся и вернулся в зал.

А я так и осталась сидеть.

Во мне будто что-то разблокировали. Неуместные воспоминания.

О себе — прежней. И о Диме.

Справедливо ли это?

Справедливо ли... ломать кому-то психику?

Подчинять себе.

Я никогда не думала об этом прямо. И уж тем более — долго. Но где-то глубоко всегда чувствовала: не все мои мысли по-настоящему мои.

Иногда мне даже кажется, что это видно со стороны — будто убеждения, в которые я верю, появились не сами собой, а потому, что мне пришлось их придумать. Из нужды. Найти что-то, во что легче поверить, чтобы стало хоть немного проще жить.

Сейчас уже трудно представить жизнь без Димы. Но возникло ли это чувство естественно — из меня самой? Или это всего лишь цепочка реакций, вынужденных решений, которые со временем притворились чувствами?

На этот вопрос почти невозможно ответить.

Иногда хочется разобрать всё по частям — аккуратно, честно, до конца. Но стоит только попытаться, как в голове поднимается туман. Мысли расползаются, факты не соединяются между собой. Ничего нельзя расставить по местам.

Хотя одно конкретное всё же есть.

Я замираю внутри. Останавливаюсь — будто кто-то нажимает паузу — каждый раз, когда вспоминаю... некоторые вещи. Те, о которых лучше не думать.

И тогда возникает какая-то странная, уродливая схема: копаться дальше не хочется, и я всегда останавливаюсь. Делаю вид, что мне просто неинтересно искать ответы.

На самом деле, ответы — страшные.

И от одной только мысли о них становится страшно.

Например, от вывода, что если происходит насилие, то... виноваты оба.

Один — за то, что начал, совершив.

А другой — за то, что не остановил, умолчав.

Даже мысленно произносить это — ужасно. Потому что звучит так, будто я пытаюсь разделить вину там, где она не делится.

За такую мысль осудят все. И, наверное, будут правы.

Но уже поздно.

Может быть, я сама стала ненормальной.

Может — хуже — похожей на Диму.

А может... хуже него.

Потому что часть меня всё ещё ищет оправдания.

Он ведь не ушёл. Не оставил меня.

А разве полностью плохие люди так поступают? Разве они остаются рядом после того, как сделали что-то умышленно плохое?

Нет. И значит, он наполовину хороший.

Как и я.

Дима взял на себя последствия собственного зла. Как будто попытался остановить его — удержать, не дать ему стать окончательным. Не дать ему стать точкой.

Он дал этой истории продолжение.

Другую версию. Другую жизнь.

И, возможно, этим — дал новую жизнь и себе.

И мне.

***

Дом встретил нас тишиной.

После ресторана она казалась почти благословением.

Там всё было шумно — смех, звон бокалов, разговоры о свадьбе, родительские улыбки. Будто всё уже решено и осталось только дойти до финала.

А здесь — только шаги по полу и тихий щелчок двери за спиной.

И вдруг ощущение, что это и есть настоящий финал.

Или что он где-то совсем рядом.

Интересно, многие ли думают так, возвращаясь домой?

Что конец — близок.

Я сняла куртку и почувствовала усталость. Не телесную — другую. Папины слова всё ещё звучали в голове, и именно их тихая настойчивость утомляла сильнее всего.

Ты не обязана, если не хочешь.

Я пыталась оттолкнуть эту мысль, но она возвращалась снова и снова — цепляясь за другие, гораздо более неприятные воспоминания.

Когда-то Дима был со мной жесток.

И это нельзя было отменить.

Я остановилась у окна.

За стеклом — тёмный двор и редкие огни, расплывшиеся мутными пятнами.

— Ну а что... — слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. — Разве нельзя было поступить нормально?

Голос прозвучал резко. Почти зло. Почти не мой.

Я вздрогнула от собственного тона.

Не собиралась говорить это вслух. Тем более — так.

Но слова уже повисли в воздухе. Тяжёлые.

Потому что обвинительные.

Мне казалось, что я одна. Что это просто внутренний монолог — ещё одна бесполезная попытка разобраться или хотя бы выговориться самой себе.

Но нет.

Тишину разрезал ровный голос:

— Нормально — это как?

Дима не просто ответил.

Он дал мне понять, что всё это время стоял позади.

Я молчала слишком долго.

Наверное, испугалась даже не того, что он услышал. А того, как быстро он понял. Как мгновенно осознал, что я говорю о нём.

С ним.

Потом всё-таки развернулась.

— По-нормальному.

Глупо. Почти по-детски ответила.

Словно у слова «нормально» нет ни одного конкретного значения. Или синонима. А если бы я его и нашла — Дима бы всё равно не понял.

Он никогда не понимал. Поэтому и сейчас уточнял — не из интереса, а потому что правда не видел разницы.

Дима пожал плечами. Спокойно. Почти равнодушно.

— Значит, нет. Значит, я ненормальный.

И эта его апатичность — к собственной безрассудности, к собственной жестокости — почему-то раздражала.

Почти завистливо.

Его будто не преследовали воспоминания, как меня.

Его не осуждали родители.

Его не сжимало изнутри от случайных образов — от запахов, от прикосновений, которые иногда всплывали слишком ярко.

Он не казался тем, кого прошлое держит за горло, лишая воздуха.

Но, возможно, я ошибалась.

Потому что если бы Дима действительно ничего не помнил — если бы за ним не тянулась тень его поступков, вина, того, что уже случилось, — он бы не понял так быстро, о чём я.

Он бы переспросил иначе.

Он бы не узнал в этих словах себя.

А он понял сразу.

И ответил — сразу.

— Тебя вообще хоть что-то на свете мучает? — спросила я.

Дима посмотрел на меня внимательно, почти мягко.

— Конечно, — тихо сказал он. — Прямо сейчас — ты. А тебя?

— А меня ты, — сразу ответила я. — Всегда. — Опустила голову, прежде чем добавить. — Из-за того, что было... из-за того, что все считают, будто ты что-то со мной сделал.

Признаться, что я тоже так считаю... я не смогла.

Я, может, так и не считала.

Он подошёл ближе и обнял меня. Я не отстранилась. Не потому что хотела именно этого — просто не успела решить, что делать.

— Я не трус, — тихо проговорил он мне в волосы. — И это главное. Мне не страшно столкнуться с тем, что было. С тем, что мы сделали друг другу. И со всем, что ещё предстоит. Я могу это вынести. И буду рядом, чтобы вынесла и ты. — Пауза. — Прости, что не спрашиваю чаще, что у тебя на душе. Просто... твои чувства должны оставаться неприкосновенными. И если кто-то требует от тебя рассказать об этом — ты не обязана. У тебя ведь... этого требуют, верно?

У меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

Я намеренно промолчала.

— Значит, я трусиха, — почти шёпотом сказала я.

Он усмехнулся.

— Это мы уже поняли.

Я нахмурилась.

— Кто — мы?

Он чуть улыбнулся — странно, почти по-мальчишески.

— Я и моя ненормальная часть.

Я посмотрела на него и не совсем поняла, шутит ли он.

От этого стало не по себе.

— Иногда ты говоришь так, будто это другой человек, — сказала я.

— Иногда так и есть, — спокойно ответил он. — И мне... жаль.

Тишина повисла между нами.

Я ощущала его руки на себе — тёплые, уверенные, словно оберегающие меня от всего мира. И всё же внутри что-то время от времени дрожало, вспыхивало, искрило злостью на него.

Эти огоньки чаще разгорались из-за других людей — их взглядов, слов, тихих намёков. Будто я полюбила того, кто мог меня убить. И весь мир это видел, кроме меня самой.

Потому что я уже была мертва.

Дима вновь заговорил:

— Я редко думаю о сожалении как о чём-то полезном. Оно ничего не исправляет. Не возвращает время назад. Не стирает того, что уже сделано. Но если хочешь правду... да, я сожалею. Только не о том, что ты появилась в моей жизни. А о том, каким способом я сделал так, чтобы ты из неё не ушла.

Он сделал паузу.

— Ты ведь не помнишь, да? Нашу первую встречу. Детство. Случайность, которая для меня случайностью не стала и никогда не была. Ты тогда смеялась — легко, без оглядки. А рядом стоял я.

— Мой самый близкий друг... — внезапно перебила я.

Сама не знала, зачем это сказала.

Но он даже не заметил моего мечтательного комментария — моей очередной попытки спрятаться в собственной проекции. Да, попытки спастись от Димы в мире, который я сама придумала, где всё, как всегда, только о нём.

— Единственный человек, которого я по-настоящему считал своим, — сказал он тихо, с какой-то странной тяжестью, — это ты, Соня. Когда я смотрел на тебя, всегда чувствовал что-то странное, непонятное. Будто мы — одно целое. Будто если потеряю тебя, потеряю и себя.

Он усмехнулся почти беззвучно.

— А потом я действительно потерял... себя. А ты осталась. Но уже не просто девочкой из прошлого. Ты стала важным напоминанием. Единственной допустимой связью. Обещанием, которое я обязан был сдержать. И как бы я ни пытался учиться отпускать, я так и не научился. Для меня потеря — это не грусть. Это разрушение. Самое страшное, с чем только можно столкнуться. Как оказалось.

Наверное, поэтому я и поступал с тобой так неправильно. Жестоко. Без права на оправдание. Я даже не заметил, как пытался одновременно наказать тебя — за то, что ты осталась в моей памяти, за то, что стала важной — и удержать. Привязать. Сделать так, чтобы ты не ушла никуда. Никогда.

Да, это звучит безумно. И, возможно, так и есть. Я не хотел причинять тебе боль ради самой боли. Я хотел, чтобы ты стала частью меня настолько, чтобы ни один из нас уже не мог жить иначе.

Дима слегка наклонил голову, будто изучая меня взглядом.

— Думаешь, я не осознавал, что делаю? Осознавал. Я знал. Понимал. И... иногда даже радовался своим «успехам». Если твою боль вообще можно назвать личным достижением.

Когда я сказал тебе, что я садист, — я не соврал. Нет. Просто страх потерять тебя был сильнее страха стать чудовищем в твоих глазах.

Его голос стал тише.

Словно он опускал каждое слово наружу с жадностью и скорбью.

— Если бы тогда я выбрал «нормальный» путь — мягкий, правильный, безопасный... — сказал он медленно. — Ты бы, возможно, просто ушла. Закрыла бы дверь, а не просто глаза от страха. А я не мог позволить тебе исчезнуть.

Он замолчал на секунду.

— Я сожалею о твоей боли. О твоих слезах. О том, как иногда ты смотришь на меня — будто не знаешь, кто я. Или, наоборот, знаешь меня слишком хорошо, чтобы вообще смотреть. Лишь ты... знаешь меня полностью, Соня.

И я виноват. Виноват за то, что, когда впервые появился в твоей жизни, сразу начал с оружия. Намеренно показывал тебе пугающее, а потом оставлял тебя наедине с этим ужасом. А когда помощь тебе была нужна больше всего... меня не было рядом. Я почти сидел в тюрьме. И я ничего не мог сделать.

А когда казалось, что пора оставить тебя в покое — я снова тебя нашёл. И выходит, что в твоих глазах я оказался... неуместен. Всюду. Во всём. Оказался злым идиотом, который вообще никуда не вписался. И всё, что я пытался сделать, обернулось паршивыми намерениями. Не считая кольца на своём пальце сейчас — и то... оно тебе нравится?

Его взгляд потемнел.

— Но я не сожалею о том, что ты здесь. Потому что, если честно... всю жизнь я боялся только одного — остаться без тебя. И даже если бы мне дали второй шанс — пусть ценой того, что я стал бы для тебя чем-то ещё более тёмным — я всё равно выбрал бы быть рядом.

Потому что хуже твоей ненависти для меня есть только одно... твоё отсутствие.

***

🎈🧸Мой тг: Сильвер Стар