Закрой глаза - будет страшно

POV Дима

Я давно разучился навязывать себе популярное веселье. Хождение по барам, ресторанам — всё это тоже входило в список осознанных, якобы благих отказов.

Меня это больше не интересовало. Потому что будоражить — перестало. А этого ощущения — пустоты — оказалось вполне достаточно.

Оказывается, то, что принято считать поводом для улыбки, легко оборачивается смертельной скукой. Оказывается, даже ярость — эмоция куда более занимательная. И, что немаловажно, полезная.

Вот и сейчас, собираясь на ужин, я руководствовался холодным, раздражающим расчётом. И — да — с улыбкой.

Новая рубашка. Галстук. Я даже побрился.

Впервые за последние четыре дня.

Казалось бы, для самых близких людей внешность не должна иметь особого — уж точно не монументального — значения. Возможно.

Но в этом кругу у меня имелись вполне реальные конкуренты: мой собственный отец и, разумеется, отец Сони.

И если на секунду задуматься — если быть идиотом, склонным к бессмысленной драме, — возникает вопрос: зачем вообще жить, если родные в любой момент становятся соперниками?

Впрочем... полагаю, такое случается у многих.

А жить всё равно стоит.

Аналогия, в сущности, не новая.

Моя мать не хочет «отдавать» меня Соне. Отец Сони не хочет отдавать Соню мне. А мой отец наблюдает за всем этим со стороны и, вероятно, уверен, что я ещё не дорос до ситуаций, требующих настоящей ответственности.

И что тогда остаётся делать?

Ответ один — конкурировать.

В каком-то смысле это и есть единственный путь к эволюции. И к тому, чтобы жизнь продолжалась.

Родители, конечно, старше — иначе и быть не может. Но и они проживают эту жизнь впервые. И, что особенно забавно, в последний раз тоже.

Как же тогда в таких условиях можно доверять им без оговорок?

Я останусь в дураках. Останусь ни с кем и никем.

И что уж тогда говорить о Соне?

Паду я — падёт и она. Следом.

Однако социальные нормы требуют соблюдения традиций. Хотя бы театрального, минимального дружелюбия. Поэтому, оставив все радикальные выводы при себе, я и веду Соню на наш — совсем не скромный — семейный ужин.

Я намеренно выгляжу лучше обычного. И ей тоже помогаю выглядеть правильно.

Платье для Сони выбрал я. И колье — на её шею.

Пусть все видят, какими мы стали: самостоятельными.

Взрослыми. Надёжными.

***

Я планировал появиться первым. Выбрать вино, проверить столик, заказанный заранее. Убедиться, что всё идеально. Что всё соответствует моим стандартам.

Но вечерние пробки в центре решили иначе.

В некотором эгоцентричном смысле мне было принципиально — появиться раньше остальных. Хотя бы потому, что приглашал всех именно я.

Однако предстоящий ужин не собирался считаться с моими принципами с самого начала. И, кажется, эта перегруженная дорога стала первым знаком. Намёком на нечто неизбежное — а может, и вовсе скандальное.

В отличие от Сони, я не испытывал ни капли страха перед возможным конфликтом. Если потребуется, я умею идти на уступки: согласиться, кивнуть, даже улыбнуться — будто всё в порядке.

Меня мало волновало, что могут сказать обо мне за столом. Но... принять неуместный комментарий в адрес Сони я не мог. И мне не нужно ждать прямого вопроса, адресованного лично мне, чтобы ответить за неё как следует.

Да, Соня может глотать ужин и молчать — это удобно и безопасно.

Но я ничего проглатывать не собирался.

Эти мысли — немного будоражащие, странно острые — трепетали во мне, пока мы добирались до ресторана.

Столик оказался именно таким, каким я его и заказывал. Не в центре зала — слишком шумно, слишком много лишних взглядов, — но и не в глухом углу.

Полутень, мягкий свет лампы с матовым абажуром, плотные шторы, приглушающие внешний мир.

Здесь удобно было говорить тихо.

И удобно — наблюдать.

Я отодвинул для Сони стул. Не демонстративно — без театра, — но достаточно явно, чтобы она заметила. Такие мелочи работают лучше любых слов о заботе.

Она села, аккуратно расправив подол платья, и на секунду замерла, словно прислушиваясь к собственному дыханию.

Я занял место напротив. Затем — почти сразу — передвинул стул ближе, по диагонали. Так, чтобы между нами не было стола как преграды.

Соня этого не заметила.

Она провела пальцами по салфетке, сложенной идеальным треугольником, и тут же остановила себя, словно поймала на нервном жесте.

— Здесь... красиво, — сказала она слишком поспешно.

Она улыбнулась — коротко, напряжённо. И даже будто не мне.

Я знал эту улыбку. Точнее — это состояние. Оно появлялось всякий раз, когда Соня оказывалась в ситуации, где от неё ждали терпения.

Я часто заставлял её делать именно это — терпеть.

Так и знал.

— Ты нервничаешь, — произнёс я.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах мелькнуло что-то вроде раскаяния — будто она подвела меня самим фактом своего волнения.

— Немного, — призналась она. Потом, подумав, добавила честнее: — Ладно. Не немного.

Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Не сжимая сразу. Просто обозначая присутствие. Напоминая о том, что она не одна.

— Соня. Какая именно перспектива тебя беспокоит?

Она вдохнула — глубже, чем нужно. Словно я вытаскивал её из воды, а не из тревоги.

Хотя, признаться, проделать с ней первое оказалось бы куда проще.

— Я не хочу, чтобы всё пошло... — она замолчала, подбирая слова. — Как обычно.

Как обычно означало для неё многое.

Неловкие паузы. Слишком внимательные взгляды. Замечания, завёрнутые в якобы добрый интерес. И тот самый тон — когда говорят не с ней, а о ней, словно её за столом нет.

Я сжал её пальцы. Теперь уже так, чтобы она это почувствовала.

Не больно — но достаточно, чтобы очнуться.

— Послушай меня, — сказал я спокойно. — Если мои родители или твой отец скажут что-то, что тебе не понравится... если они тебя расстроят — ты не обязана это терпеть. И ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Она посмотрела на наши руки. На то, как мои пальцы удерживают её дрожь — не грубо, не жёстко, но без возможности выскользнуть.

— Ты не должна никому давать точных ответов, — продолжил я. — И уж точно не должна оправдываться. Ни перед кем. — я сделал паузу, собирая всё её внимание. — И главное — запомни: в любой момент, когда ты только захочешь, мы можем просто встать. И уйти. Ничего не объясняя. Просто встать и уйти. Поняла?

Я наклонился чуть ближе.

— Я рядом, — сказал я. — И я всегда на твоей стороне. Даже если ты не права.

Это была правда. В той форме, в которой я умел её формулировать.

Плечи Сони наконец-то хотя бы немного расслабились. Как будто напряжение — нет, не исчезло — но стало управляемым.

— Вот видишь... — сказала она, делая очередной тревожный вывод. — Ты сам говоришь так, будто ожидаешь худшего. Значит, так и будет.

— Нет, — ответил я. — Я просто готов ко всему. Это разные вещи.

Она хмыкнула — нервно, но искренне.

А я позволил себе улыбнуться.

— Именно поэтому тебе не о чем беспокоиться.

Соня посмотрела на меня внимательно — слишком внимательно. Словно пыталась прочитать, где заканчивается моя поддержка, а где начинается моё удержание.

И именно в этом я видел свою силу: дарить ей ощущение безопасности, не позволяя сомневаться.

Так было необходимо... и ей.

— И, кстати, — сказал я, сменив тему прежде, чем она успела задать очередной вопрос, наполненный паникой, — ты сегодня выглядишь просто замечательно.

Она смущённо моргнула.

А я ей подмигнул.

— Правда?

— Да, — ответил я без паузы. — Платье тебе очень идёт. Цвет. Линия. И сидит идеально.

Я знал, куда смотреть. И когда — отвести взгляд.

Знал, какие слова работают с ней безотказно.

Её щёки мгновенно порозовели.

— Ты просто пытаешься меня отвлечь, — сказала она.

— И успешно, — заметил я.

Она задумалась. Потом кивнула.

Умница, — отметил я про себя.

Я отпустил её руку только тогда, когда почувствовал: дрожь ушла. Не полностью — но достаточно.

— Хочешь, закажем что-нибудь сразу? — предложил я. — Пока они не пришли.

— Да, — сказала Соня с явным облегчением. Потом добавила, чуть тише: — Давай пиццу?

Я подозвал официанта, не отрывая взгляда от Сони. Она уже дышала ровнее. И сидела не на краю стула, а опираясь на спинку — как человек, которому наконец позволили расслабиться.

Маленькие победы — самые важные.

Или же она просто обрадовалась пицце. В любом случае — это сработало.

Моих родителей я заметил первым.

Мать шла быстрее отца — почти бежала, словно боялась опоздать не к ужину, а к собственной роли. На ней было светлое платье — слишком белое для вечера. Она явно рассчитывала, что при необходимости сможет заменить невесту. Улыбка — отточенная годами светских выходов, безупречная, как привычка.

Соня тоже их увидела. Я почувствовал, как она напряглась — не дёрнулась, не отпрянула, но снова чуть съехала со стула, будто инстинктивно готовясь исчезнуть.

— Это они, — сказала она тихо.

Напомнила мне. Спасибо.

Я ведь почти успел забыть, что являюсь чьим-то сыном.

— Я знаю, — ответил я.

Мать даже не дала нам времени подняться из-за стола.

— Сонечка! — воскликнула она так, словно увидела не невесту своего сына, а потерянного ребёнка, которого искали годами.

Хотя... когда-то я сам относился к Соне так же. И искал её тоже годами.

Точнее — всегда был рядом, чтобы в тот момент, когда станет можно, не тратить время на поиски, а просто прийти за ней по нужному адресу.

Благо, родители Сони за всё это время ни разу не переезжали.

И за это им отдельное спасибо.

Я не успел ничего сказать — да и не собирался. Мать уже оказалась рядом. Обняла Соню крепко, слишком по-матерински. Поцеловала в одну щёку, потом в другую, потом ещё раз — словно проверяла, настоящая ли.

Вдруг я совершил подмену, а первой уже не существует?

Она оставила на лице Сони следы перламутровой помады.

— Дочка моя, — повторяла мать с восторженной настойчивостью новый титул Сони. Его ей, впрочем, присваивали почти все, кто когда-либо с ней встречался. Странный паттерн. Странная у Сони судьба. — Ну посмотри на неё! Ну какая же ты у нас красавица!

У нас?

Снова делёжка.

Моя любимая часть. Моя любимая странная жизнь.

Соня застыла. Я видел это по плечам, по тому, как её руки неловко зависли в воздухе, прежде чем осторожно коснуться материнской спины — скорее из вежливости, чем в ответном порыве.

— Здравствуйте, — выдохнула она. — Я... очень рада вас видеть.

— Да что ты, что ты, — отмахнулась мать. — Мы так давно не виделись. Я только вернулась из Испании, представляешь? Барселона, море... но всё это, конечно, мелочи по сравнению с тем, что у вас тут намечается. У нас всех.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Соне в лицо, и тут же снова положила ладони ей на плечи — удерживая.

— Свадьба, — произнесла она с придыханием. — Наконец-то. Я всегда знала, что мой сын... — она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд, — ...рано или поздно сделает этот важный шаг. В жизни каждого мужчины.

Она улыбнулась — снисходительно, почти исповедально.

— Дима ведь был... сложным, — продолжила она мягко. — Глупости, бунт, скверный характер. Разбойник, если угодно. Но ты же понимаешь — это всё не со зла. Не порочно. Он добрый. Это... — она сделала паузу, — любовь. Такая, какая бывает только в молодости. Настоящая. — Соня молчала. — Я ведь и с его отцом точно так же познакомилась, — оживилась мать, словно переходя к любимой легенде. — Училась плохо, денег не было. Однажды украла пакет молока из магазина — представляешь? А он тогда уже служил в полиции, участковым, только начинал. Я сама к нему пришла. А он... он меня простил. Так и живём все эти годы. Душа в душу. Потому что главное в семейном счастье — уметь прощать.

Я не выдержал и усмехнулся. Картина была слишком гротескной, чтобы воспринимать её всерьёз.

Ещё недавно мать говорила о Соне с холодной вежливостью — как о временном увлечении. В какой-то момент она и вовсе рассматривала её как угрозу... не мне, а себе.

Она помышляла убрать Соню, пока не поздно — прежде чем я сделаю что-то необдуманное и окажусь за решёткой. Хотела избежать скандала, чтобы ничья жизнь не сломалась раньше времени.

А теперь — дочка.

И Испания — как пролог к пелёнкам.

— Я уже всё продумала, — продолжала мать, не замечая, как Соне становится не по себе. — Помощь с организацией, платье, гости... И, конечно, дети. Не сразу, разумеется, но всё же. Я готова помогать. Во всём.

Соня сильно покраснела.

Не слегка — по-настоящему. Она улыбалась, кивала, что-то отвечала, но я видел, как ей хочется спрятаться. Или хотя бы исчезнуть на пару минут.

— Мам, — вмешался я наконец. — Дай ей вдохнуть.

Мать рассмеялась — легко, почти кокетливо.

— Ах, да, конечно. Я просто так рада. Ты же знаешь.

Я знал.

И именно поэтому мне было смешно.

Отец всё это время стоял чуть в стороне. Не вмешивался. Наблюдал. Как всегда. Анализировал — помещение, реакции, паузы.

Эта его черта досталась и мне. Правда, в более опасной форме: я склонен злоупотреблять полученной информацией.

Когда мать наконец отпустила Соню и переключилась на официанта, отец подошёл ко мне.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — ответил я.

Мы пожали друг другу руки. Коротко. Без лишних эмоций.

Так, как это всегда у нас и происходило.

— Ты хорошо выглядишь, — заметил он.

— Ты тоже, — сказал я.

Наш стандартный обмен. Без комплиментов, без неловкости.

Мы отошли на шаг в сторону — ровно настолько, чтобы не мешать остальным, но и не выпадать из общей сцены.

— Ну вот, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты не думал, а я всё-таки... с Соней.

Он приподнял бровь. Совсем чуть-чуть.

— Вижу, — ответил он. — Значит, не совсем балбес.

Я усмехнулся.

— Прогресс, — заметил я.

— Вопрос в том, устойчив ли он, — сказал отец спокойно.

Я пожал плечами.

— Это уже не эксперимент. Это решение.

Он перевёл взгляд на Соню. Внимательно.

Не оценивая — изучая.

Как человека значимого, важного. Не как навязанное обстоятельство.

— Она понимает, во что ввязывается? — спросил он, слегка наклоняя голову. — И я не про нашу семью. Семья у нас... в общем, нормальная. Нет, отличная. Ты, Дима, поступил разумно: привёл домой девочку — а она взяла и осталась жить. Это правильно. Мы с матерью вам не мешали, дом отдали. Всё как положено. А ты сам теперь справишься? Без нас.

— Я справлюсь, — сказал я без колебаний. И, не удержавшись, добавил с лёгкой усмешкой: — Ты воспитывал меня именно так, верно?

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом слегка кивнул — почти незаметно.

В нашем языке это означало больше, чем любые слова.

***

К тому моменту, когда принесли горячее, стало окончательно ясно: отец Сони опаздывает.

Разговор за столом уже шёл своим чередом. Мать что-то рассказывала о перелётах и разнице между европейским и «нашим» сервисом, отец делал редкие, точные замечания. Приборы тихо звенели, официант появлялся вовремя, вино разливали без суеты. Всё было... нормально.

Кроме Сони.

Она почти не ела. Я видел это краем глаза: вилку подносила ко рту, но чаще просто перекладывала еду. И всё время — слишком часто — смотрела в сторону входа.

Я наклонился к ней и сказал вполголоса:

— Невкусно?

Она вздрогнула, словно я поймал её на чём-то запретном, и покачала головой.

— Нет... просто... — она замялась. — Кажется, папа не придёт.

Сказала она это спокойно. Слишком спокойно. Так говорят, когда уже почти смирились — но всё ещё надеются на обратное.

А я почувствовал раздражение. Острое, холодное, но вполне отчётливое и, по-своему, праведное.

Конечно, он не придёт, — подумал я.

Это было почти очевидно.

Отец Сони был именно таким. Тихим. Удобным. Вечно сомневающимся. Человеком, который предпочитает не приходить вовсе, если есть такой вариант — и он проще.

Вероятно, сидит сейчас где-нибудь в машине или в пустой кухне и убеждает себя, что сделал правильный, лучший выбор.

Трусость, замаскированная под скромность. Привыкший уступать всем — и в итоге уступивший даже собственную дочь. Мне. Обстоятельствам. Всему, с чем он не хочет сталкиваться, включая собственную ненависть.

Я сжал челюсть.

И ты всё равно ждёшь его, — подумал я, глядя на Соню. — Даже сейчас.

Я хотел что-то сказать. Успокаивающее. Или, наоборот, резкое — чтобы оборвать это ожидание. Но не успел.

Дверь ресторана открылась.

Я услышал это раньше, чем увидел. Лёгкий сквозняк, едва заметное движение воздуха.

Соня подняла голову мгновенно.

Он стоял у входа — всё такой же седой, чуть сутулый, в тёмном пальто, которое, вероятно, видело лучшие времена. Оглядел зал, словно боялся помешать. Потом заметил нас. Подошёл медленно, неуверенно. Сдержанно улыбаясь.

— Добрый вечер, — сказал он негромко, почти извиняясь. — Простите за опоздание.

Он поздоровался со всеми — вежливо, корректно, без лишних слов. Когда дошёл до Сони, протянул ей букет.

Небольшой. Скромный. Без вычурной упаковки.

Я сразу понял — не самый дорогой. Возможно, даже купленный в ближайшем цветочном.

Соня сначала замерла. Секунда. Две.

А потом всё рухнуло.

Она резко поднялась, задела стол, приборы со звоном посыпались вниз.

Кто-то ахнул. Кто-то неловко рассмеялся.

Соня этого уже не слышала. Она расплакалась — сразу, без попытки сдержаться — и бросилась к отцу. Обняла его так, будто боялась, что он снова исчезнет, если ослабит хватку.

— Папа... — выдохнула она сквозь слёзы.

Он растерянно обнял её в ответ, неловко поглаживая по спине.

— Прости, — сказал он тихо. — Я... задержался, дочка. Адрес перепутал. Не понимаю, как эти карты на телефоне включаются.

Я мгновенно почувствовал укол. Короткий. Неприятный.

Ревность — чистая, примитивная.

Не к мужчине. К этой связи, к которой у меня не было доступа. К этой простой, некрасивой, но настоящей близости.

И всё же... я был рад.

Рад, что он пришёл.

Рад, что Соня больше не оглядывается на дверь.

Рад, что ей не придётся притворяться, будто всё равно, а потом плакать всю ночь в подушку, переживая это мнимое безразличие.

Я смотрел на них и думал, что, возможно, именно такие люди выживают дольше всех. Как её отец. Не самые решительные.

И я — странно это осознавая — только этого и желал: чтобы он был жив. Как можно дольше. Ради Сони.

Когда Соня наконец отстранилась, вытирая слёзы, она улыбалась. По-настоящему. Так, как за весь вечер ещё не улыбалась ни разу.

Я поймал её взгляд и слегка кивнул.

Ладно, — подумал я. — Сегодня — ничья.

Ужин постепенно выровнялся. Появление отца Сони словно расставило всё по местам: взгляды и слова обрели привычный ритм за столом.

Соня точно нашла своё место — сидела теперь рядом с папой, почти плечом к плечу. Держала его за руку, иногда переплетая пальцы, словно боялась снова потерять. То подкладывала ему салат, то поправляла салфетку, тихо уточняя, удобно ли ему.

Делала это естественно, не задумываясь.

Как делают только с самыми родными.

А я наблюдал. Не открыто, не пялился — краем глаза. И невольно меня задела эта забота. Не потому что она лишняя, а потому что была не для меня.

Именно в такие моменты особенно ясно понимаешь: есть территории, куда тебя не пускают. Там уже всё занято.

Отец Сони тоже иногда поглядывал на меня. С тем особым выражением — смесью вины и облегчения — которое бывает только у людей, понимающих, что, возможно, им дали больше, чем они вообще заслужили.

Между тем разговор за столом неожиданно свернул к прошлому.

— Ты ведь тогда в третьем отделе был? — спросил мой отец, отставляя бокал.

— Да, — кивнул отец Сони. — А ты — в управлении.

— Мы тогда на одном деле пересеклись, — продолжил мой отец. — Кражи. Серия.

Отец Сони слегка улыбнулся.

— Помню. Ночные смены. Бумаги до утра. И вечный кофе из автомата.

— Отвратительный кофе, — заметил мой отец.

— Но другого не было, — согласился отец Сони.

Они обменялись короткими, узнающими взглядами. Без тепла, но с уважением.

Соня слушала вполуха, всё ещё полностью погружённая в заботу о своём отце.

В какой-то момент она потянулась за хлебом, отломила кусочек и, не раздумывая, протянула ему.

— Будешь? — спросила она.

Он посмотрел на хлеб. Потом — на неё.

Потом перевёл взгляд... на меня. Всего на секунду.

— Предложи лучше своему мужу, — сказал он спокойно.

Без нажима. Без улыбки. Просто — как факт.

Соня замерла, а потом повернулась ко мне.

— Будешь? — спросила она уже иначе. И для меня.

Я взял хлеб из её рук. И кивнул.

***

🎈🧸Мой тг: Сильвер Стар