Во сне откроет глаз Земля

Гаснуть словами в обманных догадках,
Дымом кадильным стелиться вдали.
Разум запутался в траурных складках,
Мантия мрака на безднах земли.

М. Волошин «Когда время останавливается»

Солнечный луч пробивался сквозь полуприкрытые занавески. Свободно гулять по окружающему пространству ему не разрешалось, но луч как будто игнорировал это правило физики, и, огибая столик и стульчик, за которым что-то делала рыжеватая девушка, луч устремился прямиком к лицу второй девушки, блондинки.

Она кое-как уместилась на узком диванчике, скрылась под относительно тёплым, но тонким клетчатым пледом, и, морщась от прилипшего к её лицу света, начала просыпаться.

Лучу нужно было постараться, чтобы заставить девушку распахнуть глаза. После тяжело прожитой ночи, после ужасного известия и наступившего вслед за этим состояния отупляющего горя, девушка желала бы спать до того момента, пока смерть не возьмёт своё и не лишит её жизни.

Но луч явно был против такой политики — он засвечивал девушке то один глаз, то второй, мелькал тут и там, щекотал нос и шею. Второй девушке, сидящей поодаль, за столиком, прямиком напротив зеркала, что-то строчащей в ноутбуке, было всё равно. Свет на неё не падал (хотя должен был), поэтому работа её продвигалась мерно и хорошо.

Девушка, лежащая на диване, вдруг заворочалась, застонала, руки белые поднесла к глазам, хорошенько протёрла уставшие болящие веки, потом перевернулась на правый бок и распахнула глаза. Луч, увидев, что предмет его домогательств пробудился, спешно ретировался в окно.

Итак, Лена проснулась в незнакомом ей доме. То, что она сбежала из дома и очутилась в неизвестном районе, да ещё и рядом с непонятной девушкой, казалось ей просто сном. Странным, страшным сном.

Боже, что же она натворила?

Едва подумала об этом, как сразу вспомнила всё — и маму, и свою семью, расстроенную и безмолвную, вспомнила, как напилась (а кто-то говорил ей, чтобы она перестала — Матвей?), а потом зачем-то встала и пошла «подышать свежим воздухом». Да только воздух везде был спёртый, везде уже несвежий, душный, горький — как им подышишь? О чём она только думала?

И ведь вышла в коридор, думала, что тихо двигалась, как кошка, но в нетрезвом состоянии наверняка каждый её звук приглушался, а на деле звучал вдвое громче. Почему же Матвей тогда не проснулся, не остановил, не помог справиться с управлением?

И в груди что-то лязгнуло, как лязгает тяжёлая цепь, которую прикованный тащит из стены, чтобы вырваться на волю. Воля — что это?

Две вещи, за которые может бороться человек — власть и свобода. Не то ли это, за что боролись люди всю историю, начиная от древнейших времён и заканчивая временем нынешним? Если так подумать, Лена сама была не против борьбы за возможность быть свободной.

Вздох.

Может быть, она действительно ушла тихо и незаметно.

— Уже проснулась, мышка? — спросила девушка, как выяснилось, Мия.

Лена вздрогнула от неожиданности услышать новый голос в этом странном помещении. Если честно, она смутно помнила тот момент, как дошла с этой девушкой до её дома, и ещё хуже помнила, как переодевалась из промокшей насквозь одежды в сухой домашний костюм, а уж как она легла спать — забыла и подавно. Она вообще ложилась спать, или вырубилась стоя?

— Да. Было очень хорошо, спасибо, — выпалила Лена на одном дыхании.

Мия улыбнулась — её отражение в зеркале обличало все эмоции Мии перед только что проснувшейся Леной.

— Ты помнишь хоть что-нибудь из вчерашнего? — любезно осведомилась Мия, стуча пальцами по клавиатуре ноутбука.

Лена помедлила с ответом, ещё раз внимательно перебирая все клочки памяти, которые она умудрилась разорвать и растерять вчера.

— Относительно. Я не уверена, всё ли я помню верно, возможно, что-то упустила, — ответила Лена после.

В её голове не укладывалось то, как она могла уйти так далеко за такой короткий отрезок времени. Да и дождь рассеялся достаточно быстро, хотя в состоянии алкогольного опьянения вещи либо чересчур замедляются, либо двигаются гораздо быстрее.

— Если захочешь это обсудить, то я всегда здесь, и я всегда могу поддержать разговор, — ответила Мия, даря отражению Лены ещё одну свою улыбку.

У неё их точно было миллион.

— Алло? Да! Это я, Лена, — проговорила Лена в трубку, что любезно предложила ей Мия. — Всё со мной... со мной всё в порядке. Не...не волнуйся так! Дай мне хоть слово вставить, Матвей!

Но Матвей был в бешенстве. Он сетовал то на себя, то на Лену, говорил что-то о том, что ей нужно было разбудить его, рассказать о том, что её тревожит, попросить совета, быть может, они смогли бы записаться на приём к психологу! Но Лена же такая самостоятельная, Лена ведь вдруг в себя поверила и решила пойти ва-банк: точнее, она просто решила куда-то пойти.

Матвей едва сдерживался, чтобы не начать выражаться нецензурной лексикой. Видимо, неподалёку были дети, раз он себе не позволял такого непотребства.

— Послушай! Я уехала ненадолго. Прости, что забыла предупредить и посоветоваться. Я всё, что нужно, сделаю сама, вы меня дождитесь только, хорошо? Где я? Я у подруги.

Мия вдруг нахмурилась. Свела брови к переносице, и, ничего не сказав, отвернулась, чтобы что-то написать в ноутбуке.

— Господи, да не кричи, — воскликнула Лена, чуть повышая тон в ответ. — Оцени ситуацию трезво.

Ударение на последнее слово сыграло с Леной плохую шутку: голос дрогнул, и Матвей это заметил. Вспомнил, что за это нужно зацепиться — и зацепился.

— Я полностью протрезвела, когда пошла на этот шаг, — соврала Лена, начиняя злиться на злость Матвея.

Его злость была оправдана, её злость была вызвана его глупой, никчёмной злостью. Да, она поступила плохо, когда решилась уйти посреди ночи чёрт знает куда и не предупредить свою семью. Да, она виновата. Но ведь можно это выражать как-то более... лояльно?

— Я у подруги! — воскликнула Лена ещё раз, на этот раз громче.

Мия терпеливо сидела за столом, смотрела на своё отражение в зеркале, а потом поворачивалась к монитору ноутбука и принималась что-то печатать, звонко и спокойно ударяя по клавишам.

— Я не помню названия улицы, — послышался тихий голос Лены спустя ещё одну Матвееву тираду. — Этот район мне незнаком. Ми... Моя подруга тоже не знает, она только недавно сюда переехала.

И ты пошла к ней домой? Посреди ночи? Вот так, не взяв ничего из вещей, не предупредив, вот так ушла, на голом энтузиазме? И почему ты такая беспечная? Как ты только не потерялась со своим топографическим кретинизмом? Гугл-карты открой, посмотри, на какой улице ты находишься.

Лена свернула окно звонка, глазами начала шарить по разноцветным слепящим иконкам, запоздало понимая, что...

— Тут нет гугл-карт, — ответила Мия, не отвлекаясь от сложного дела — нажимания клавиш на клавиатуре.

— Нет у нас гугл-карт, — повторила Лена, чувствуя смутную радость.

Откуда вылезло это робкое, виновное чувство радости? Как давно оно там сидело?

Матвей застонал, что-то недовольно прокричал (Лена и не догадывалась, что он умеет впадать в такое бешенство), и, не сразу взяв себя в руки, спросил об опорных знаках, по которым он может её найти.

— Тут напротив магазин есть, «Бежин луг». Знаешь такой? Точно знаешь — он должен быть где-то неподалёку. В пределах пятисот метров, дальше уйти за такое короткое время я не могла.

Так ты одна шла, Лена? Так это не подруга тебя забрала? Так ты, получается, самостоятельно сбежала?

— Отстань, Матвей. Просто приезжай за мной. Дом тридцать (не спрашивай, почему я запомнила только это!), квартира... Какая квартира?

— Двенадцать, — ответила Мия, и совсем тихо добавила: — И опять идут двенадцать, за плечами — ружьеца...

— Квартира двенадцать, — повторила Лена и, прошептав что-то ещё, повесила трубку.

Они остались в полной тишине.

Лена положила телефон на стол, за которым сидела Мия. Взглянула в монитор ноутбука, увидела вдруг россыпь букв, что хаотично разбрелись по вордовскому полю, испугалась было, но только моргнула — и всё успокоилось. Прекратилось буйство букв, исчез хаос, остались только ровные рядки слов, следующих друг за другом и вытекающих одно из другого.

— Что ты пишешь? — спросила Лена.

— Потом расскажу, — ответила Мия.

Лена оттолкнулась руками от стола и, поймав своё отражение в зеркале, подошла к окну. Пристально вгляделась в лавочку по ту сторону дороги, которая буквально сияла в убежавших лучах солнечного света, привлекая к себе внимание сотни прохожих.

Перевела взгляд выше, на магазин, который, точно покровитель лавочки, возвышался над местом отдыха, отбрасывая небрежную тёмно-зелёную тень.

— Господи, — воскликнула Лена, прислоняясь к окну вплотную.

Уж не кажется ли ей это?! Вместо продуктового магазина с литературным названием «Бежин луг» магазин повесил кричащую зеленоватую табличку: «Кануны».

«Кануны». Что происходит?

— Это окно ведь выходит на ту сторону улицы, где мы встретились? — спросила Лена испуганно.

Неприятная, липкая зелень растекалась по её телу, точно проглатывая нетронутые участки кожи так медленно и вязко, что Лена начала задыхаться.

Она по-прежнему присосалась к окну, таращась на внезапно сменившееся название — и ведь это был единственный опорный знак, который она дала Матвею, чтобы он смог её найти!

— Ну конечно нет, — ответила Мия. — Окно выходит... в другую часть района. То место, откуда мы пришли, вообще нельзя разглядеть из моей квартиры, как я поняла, окно на это место должно было выходить со стороны ванной — но в ванной окон нет, поняла?

— Более чем, — вздыхая, буркнула Лена.

Вязь не отпускала. Изумрудная патока планировала затечь глубже в нутро, осесть болотными комками на дне желудка — перекрыть воздух, выгрызть дорогу в самое основание человеческого тела. Спустилось вниз живота, неприятно защекотав изнутри. Лена поморщилась.

— Не волнуйся ты так, — проговорила Мия, когда её гостья принялась ходить из стороны в сторону.

А Лене было из-за чего волноваться. Мало того, что она заставила волноваться всю свою семью своим внезапным и спонтанным побегом, так ещё и местность не смогла толком описать! Улица, район, дом и квартира — всё это было словно ненужным, бесполезным мусором, который Лена выбросила из своей головы — вместе с Мией. Разумнее всего сейчас было скачать карты на телефон (если бы он у неё был) и назвать улицу по определению GPS.

Но телефона не было. А просить о чём-то Мию ей показалось невежливым.

— Я не могу не волноваться. Мне кажется, он меня не найдёт, — пожаловалась Лена, роняя голову в трагично сложенные руки.

— Ну смотри, — Мия повернулась лицом к Лене. — Улицу мы назвать не смогли (и мне за это очень стыдно — надо было уже запомнить её, наконец), но смогли выделить один опорный знак — магазин. Если твой муж неглупый и если он умеет искать (а он умеет), то он сможет найти такой магазин в два счёта, тем более, мы поблизости. Наверное, даже на одной улице. Дом мы тоже назвали, уж номер дома ты сама прекрасно видела и запомнила — я могу подтвердить, что это номер тридцать. А с квартирой вообще не стоит париться, уж её-то я запомнила с ходу! Номер двенадцать, третий этаж. Не сложно же?

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица...

— Номер двенадцать, — повторила Лена нерешительно. — Третий этаж. Не сложно.

— Так ты расскажешь, что ты сейчас писала? — спросила Лена.

Почему-то ей казалось это очень важным, хотя и далёким, призрачным. Мия, заведя короткий прямой локон за слегка покрасневшее ухо, перевела взгляд на окно, которое совсем не давало света.

Они сидели в темноте, и лишь полупридушенный свет донимал и так уставшее от тягот жизни воображение. Оранжевый, практически красный, свет, вытекающий из горящей большой ароматической свечи, освещал их лица как-то криво, карикатурно. Лена видела горящий нос своей собеседницы, выпуклый широкий лоб, линию розовых губ (от наложения света они стали непонятного кирпичного цвета). Всё остальное кропотливо поглощал мрак, и он же почему-то оставлял на свету глаза — не выпуклые, но достаточно крупные, чтобы быть засвеченными. Глаза Мии сияли, — они с радостью принимали и отражали текущий от свечи свет.

Они сидели за низким газетным столиком, который Мия принесла откуда-то из своих комнат. На столике стояла красноватая свеча, пахнущая кислым клюквенным запахом, жар от огонька бесцеремонно залезал в глаза, невыносимо их подсушивая. Мия отодвинулась от единственного источника света подальше.

У Лены горели щёки, горело всё лицо, отчего её голова становилась похожа на раздутый огненный шар — с пламенем вместо белокурых волос. Это неравномерное распределение света по телу что одна, что вторая воспринимали как нечто совершенно нормальное, так что мы удивляться тоже не будем.

— Да так, одну никому не нужную историю, — проговорила Мия.

Её голос, оттолкнувшись от глотки, вылетел в воздух и там повис, не зная, куда устремиться дальше: Лене в уши или в окно.

Покачавшись в воздухе, решил влететь Лене в голову — там уютнее, хотя и теснее.

— Почему не нужную? Разве не все истории кому-нибудь нужны?

— Если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно? — ухмыльнулась Мия, вновь вглядываясь в мерцание звёзд за окном.

— Значит — кто-то хочет, чтобы они были, — парировала Лена. — Был у меня дружок, который тоже говорил, что его стихи никому не нужны. Тебе самой разве не нужны?

Мия, задумавшись, пригладила ладонью растрёпанные волосы. После домашних дел её аккуратный пучок растрепался — все волосы вылезли, обхватили лицо, и прилипли к глазам, губам, носу — чтобы щекотать и мешаться. Перевязывать разрушенную причёску было не просто лень, а ужасно лень, к тому же, под рукой не было ни зеркала, ни яркого света, ни расчёски.

— Мне? Мне не тексты нужны, мне нужны эмоции. Когда я пишу, я либо выплёскиваю свои эмоции на страницы, либо даю почувствовать эмоции другим. Так как сама я в последнее время эмоций не испытываю, то не могу вложить их достаточное количество в свой текст. Они получаются сухими, неброскими, короче говоря, гадкими. Кому нужны такие тексты?

— Тому, кто хочет получить гадкие эмоции, — проговорила Лена, рассматривая свои пальцы.

Позволила подпустить кожу близко к огню и поиграть с ним — со светом, с тенью, с блеском и цветом, который как будто кто-то выкрутил на максимум.

Всё было таким насыщенным, что впору было подавиться этим цветом, взбеситься и куда-нибудь выплюнуть ошмётки красок, окружающих их. Жаль, в окно нельзя впустить звёзды — тогда вместе с одинокой оранжевой свечой комната осветилась бы светом белым, прохладным.

— Такие есть? — спросила Мия, хотя прекрасно знала ответ.

— Конечно же есть.

Так чем же они занимались весь оставшийся день? Мия писала, а Лена выслеживала своего мужа, который вот-вот должен был приехать. Удивительно, но одно воспоминание о Матвее заставляло сердце Лены болезненно сжиматься — выдавливать слёзы, которые всё прибывали и прибывали, и вспоминать о маме, состояние которой можно обозначить шестью буквами и двумя слогами.

Мер-тва.

Но муж так и не приехал. Не раздавалось больше звонков, трубку никто не брал, уточнений никаких не было. Лену словно просто забыли и выкинули — либо сама вернётся, либо нет. Вообще плевать.

Ей тоже было в какой-то степени плевать. За последние сутки такая смертельная тоска навалилась — хоть бери и вешайся. Но то путь радикалов, а Лена ведь совсем не такая, куда ей вешаться? У неё семья, у неё муж и дети... у неё этого больше нет.

«Не отчаивайся», — подбодряла Мия, уткнувшись в клавиатуру — и глазами и пальцами.

А разве она отчаивается? Просто грустит, просто тоскует, просто — некому руку подать в минуты душевной невзгоды!

— Может ты и права, — проговорила Мия, прикусывая кирпичную губу.

— Так о чём твоя книга?

— О... о обо мне. И о моём друге, который меня не любит — его мыслями завладела другая девушка. Её он воспитывает и искренне любит. Иногда так рьяно, что доходит до абсурда, — пояснила Мия печально.

Огонёк дёрнулся, как от резкого дуновения ветра, но тотчас выровнялся, плавно зашатался, мерцая и дрожа.

— Интересная идея. Сколько ты уже написала? — спросила Лена.

Мия наблюдала за конвульсиями огня.

— Около половины. Чуть больше. Я на самом деле редко пишу, но тут меня как будто прорвало. Всё, чего я хочу — это писать. Хочу написать эту книгу и обозвать её «главной» в своём творчестве, хочу, чтобы её ставили другим в пример, а может, просто куда-нибудь ставили. Мне невыносимо хочется быть нужной. Полезной хочу быть, короче.

В Лене зашевелилось что-то — один из спавших доныне червяков вдруг поднял голову, вдруг испугался того, что услышал, вдруг поднял тревогу. «Полезной!»

Полезной!

Будь полезной.

Эта фраза уже точно когда-то звучала. Если не в голове Лены, то где-то извне, — из чужих уст. Кто говорил ей эту фразу, она не помнила, не знала, напрочь забыла. Всё забывается, кто бы что ни говорил.

— А сама-то ты чего не рисуешь? — спросила Мия вдруг.

— А зачем? — в тон ей ответила Лена, не успев придумать толкового аргумента.

Действительно, зачем? Она никогда этого не понимала. Зачем люди тысячелетиями пачкают холсты, бумаги, ткани этими гадкими красками — для чего это, а? Чтобы любоваться?

А разве человеку так нужно чем-то любоваться? Разве это стоит во главе пирамиды Маслоу? Во главе пирамиды — не самореализация, ибо потребность эта приобретённая, навеянная нашим современным обществом. Потребности первичные — в самом низу, спрятались на первом уровне, как наиболее важные. Пирамиды ведь откуда строятся? Правильно, снизу.

— Как зачем? Во имя искусства! — воскликнула Мия.

— А зачем оно? Если так подумать, если отбросить всякую чушь про роль эстетики, философии и самого созерцания в нашей жизни, то искусство совершенно не важно. Человек может прожить и без него, понимаешь? Искусство, творчество, культура — это всё верхушка пирамиды потребностей, до верхушки мало кто добирается.

— Ты считаешь искусство бесполезным? — уточнила Мия, багровея то ли от света свечи, то ли от собственного гнева. — Послушай, ты сказала: «Если отбросить всякую чушь про роль философии, эстетики и созерцания» — значит, ты отбрасываешь важные вещи в сторону, как будто без них легко можно прожить. Человек не был бы человеком, если бы не умел созерцать и видеть в искусстве эстетику. Ты ведь понимаешь, что своей небрежной фразой только что лишила нас самого важного в жизни? Это всё равно что сказать: «Если отбросить роль нашего носа и дыхательной системы, то человек не сможет дышать».

— Если человек не сможет дышать, он погибнет. Отсутствие в человеческой жизни искусства человека не губит.

— Губит! Он превращается в животное — он не развивается, не самореализуется, он деградирует.

— Но он живёт.

— Он лишь существует.

Они посмотрели друг на друга. Свеча будто запылала ярче, танцуя пламенем по кругу, но не покидая спасительный фитиль. Лена оперлась локтями о столик и подпёрла руками подбородок.

— Допустим, — сказала она. — Но я всё равно не понимаю, зачем мне нужно рисовать, а вам — на это смотреть.

Мия негромко хлопнула по столу, приближаясь лицом к самому огню:

— Признайся, ты ведь в глубине души совсем не так думаешь. Тебе ведь это — навязали. Тебе промыли мозги, шепнули на ушко, мол, Лена, ненавидь искусство. Ты сама себе не можешь объяснить то, почему ты его ненавидишь. Тебя к нему тянет, но ты отчего-то думаешь, что как только прикоснёшься к этому — тебя съедят или утащат во тьму. Ведь так?

Мерцали звёзды, непрерывно горела зеленоватая вывеска магазина «Кануны», где-то под окнами промчалась громкая, массивная, бойкая машина. В остальном, Лену окружило безмолвие, темнота, сопровождаемая лишь тусклым оранжевым светом, да двумя пылающими от гнева и возбуждения глазами. Лена смотрела на свет, смотрела в чужие глаза и ощущала странную опустошённость.

Всё, что окружало её до этого вечера, казалось лишь иллюзией. Всё — ненастоящее. А вот ты, Мия, да, ты, та самая красивая рыженькая девушка, ты — настоящая. Такое чувство, будто только ты и существуешь.

И все противоречия, что Лену раздирали изнутри, вдруг развеялись, рассеялись, издохли. Случился неведомый переворот, нет, не дворцовый, случился настоящий переворот души. Что-то перемкнуло.

Лицо Лены распалось, размылось видение, горизонты растеклись по пространству, обнажая неведомые формы её собственного «Я». Мир — не сетка, натянутая на планету, мир не ограничивается законами физики. Мир это не правило, не закон и не истина. Мир — это просто мир.

И он может принимать любую форму, подвластную твоему воображению.

— Гляди шире, Лена, — послышалось Лене, и она распахнула глаза.

А такое чувство, будто только что закрыла.

Повсюду был свет — он лился не из единственного в комнате окна, нет, свет был отовсюду и ниоткуда. Он просто повис в воздухе, как материя, точнее, как отсутствие материи, он замер и всё — осветил. Лена увидела себя. Отчётливо разглядела Мию, удивилась тому, как чётко она ей видна.

У неё есть веснушки и мимические морщины меж бровями. Удивительно! Почему раньше она этого не замечала?

Теперь они сидели посреди бескрайнего поля. Мия держала в руках жёлтые цветы.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Вариант «Я больше розы люблю» ещё в силе?

— Ты не любишь розы.

— Я знаю. А ты откуда знаешь?

— Ты говорила.

И они уставились друг на друга.

Мия, поглаживая свежесодранные жёлтые цветы, вдруг сказала:

— Да уж, с тобой спорить — всё равно, что с самой собой в шахматы играть. Силы равные, а победить хочется обеими сторонами.

— Я принимаю поражение. Твоя сторона интереснее моей. Давай на ней и останемся, — сказала Лена, не сводя глаз с собеседницы.

Мия улыбнулась, Мия кивнула. Вновь посмотрела на охапку цветов, что так любезно упали ей в руки — будто бы с небес.

— Это всё — результат того, что ты всё осознала, — сказала она, перебирая цветочки, считая стебельки. — Теперь ты ни от чего не зависишь. Ты хочешь начать свою жизнь сначала?

— Всё, что я нажила в старой жизни, останется? Мне бы не хотелось это безвозвратно терять, — пробормотала Лена.

Смутно она понимала, о чём говорит Мия, но уточнить не мешало бы.

— Думаю, что нет. Я сама, если честно, не знаю. Никогда не пробовала начинать новую жизнь. — Мия тяжело вздохнула и уставилась куда-то поверх головы Лены. — Поэтому пока что рекомендую хорошенько подумать — взвесить все «за» и «против», а недели через две дать окончательный ответ. Хорошо?

— Хорошо, — слетело с губ Лены.

Когда Лена очнулась, свечка уже доживала последние минуты перед окончательной смертью. Мия сидела рядом, безмолвная и пугающе тёмная.

— Ты мне снилась, — пробормотала Лена.

— Ты мне тоже, — послышался хриплый ответ.

Лена вновь была в свете тусклой свечи, Мию же укрыла собой тьма, отчего тяжело было распознавать — человек ли сидит перед Леной, или же мёртвая статуя.

— Я тут подумала, — проговорил голос, отдалённо похожий на голос Мии, — Ведь наш разговор об искусстве вновь зашёл в тупик. Сколько бы я ни пыталась обсуждать это с другими людьми, или сколько бы я ни пыталась написать большущее эссе про роль искусства, я всегда — все-гда — приходила тупик. Три стены — сплошной непробиваемый камень, уходящий ввысь в небеса. А та стена, которую я уже сломала, ведёт только туда, откуда я пришла. Ломать ещё? Или попробовать вскарабкаться наверх?

— Попробуй изменить. В нашем мире всё поддаётся деформации, — сказала Лена.

— Ага. Поддаётся. Вот только нужно сильное желание. И ещё — доступ к комнате Создателя, — Мия хихикнула.

Лена лишь пожала плечами.

— Какая-то миногарная гора получается, — пробормотала Мия, приближаясь к умирающему свету.

— Какая гора? — не поняла Лена.

Её вдруг зазнобило. Взгляд в окно — оно закрыто. Пол прохладный, но от него не дует. Взглянула на Мию — а она сама продрогла, вон, сидит и трясётся. Вот от кого веет холодом. Лена подхватила её ладони — давай, погрею. В ответ поймала полный благодарности взгляд.

— Миногарная, — ответила Мия, передёргиваясь. — Ты знаешь легенду о ней?

«Мурашками окатило», — подумала Лена, массируя холодные ладони.

— Нет.

— Тогда слушай, — произнесла Мия. — Миногарная гора — это тема, обсуждение которой неминуемо заходит в тупик. Понятие происходит из легенды про сказителя Миногара и горы, которая не хотела быть нарисованной.

— Расскажи, — попросила Лена ослабевшим голосом.

Ей вдруг захотелось спать.

— Шёл однажды старый сказитель Миногар из западного города свой родной город, да наткнулся на прекраснейший пейзаж, где отдельного упоминания стоит большая гора. Едва Миногар увидел эту гору, как тут же лишился дара речи: его воображение захватила живописность открывшегося перед ним вида. Долго он смотрел на эту прекрасную гору, и никак не мог налюбоваться. Тогда решил он рассказать об этой живописной горе своей жене, что жила в городе с утраченным названием. Встал Миногар, пошёл по направлению к дому, а сам держал в голове готовое, прекраснейшее описание возникшей перед его глазами горы. Но, чуть Миногар приблизился к родному городу, чуть подошёл к дому, где терпеливо и тоскливо ждала его жена, как сам вид горы вылетел из головы Миногара, как вылетают самые важные мысли во время серьёзного разговора.

И Миногар не смог поведать своей дорогой жене о всей красоте того пейзажа, что он увидел. Тогда Миногар взял холст, краски из дома и пошёл обратно, чтобы прямо там взять и нарисовать это чудо природы.

Путь казался ещё дольше, чем был на самом деле. Сказитель шёл часто в гору, отчего у него затекали ноги, и тяжёлый холст приходилось закидывать на спину, а краски изо всех сил прижимать к себе. И вот, вновь живописная гора открылась перед Миногаром во всём своём великолепии. Миногар сел прямо там, где стоял, и начал рисовать.

Рисовал он долго, несколько часов рисовал — но всё что-то не получалось. В конце концов, будучи довольным хотя бы тем, что есть, Миногар пошёл обратно по направлению к своему дому. Но, как только Миногар вступил за стены своего города, полил дождь — дождь такой силы, что взял и смыл картину с холста и с лица Земли.

Миногар просто спихнул это на природную стихию, которая, между прочим, ни в чём не была виновата, и, взяв новый холст и обернув его в парусину, Миногар пошёл к горе в третий раз.

Лена, выпустив руки Мии, легла прямо тут, на холодном полу, отчего Мии пришлось умолкнуть и принести из другой комнаты огромное пушистое одеяло.

— Пришёл Миногар, ещё раз подивился живописности этого прекрасного места, сел, и начал рисовать. Рисовал ещё дольше, чем в прошлый раз, теперь на это у него ушёл целый день и половина ночи. При ярком свете луны работа была закончена и Миногар, довольный ещё больше прежнего, пошёл домой.

Пока он шёл, нарисованную картину пытались украсть, а самого сказителя убить. Но Миногар был человеком не только мудрым, но и хитрым. Он легко заговорил убийц и воров, отчего они сами забыли, что хотели с Миногаром сделать. Так сказитель и двигался, очень желая показать нарисованную гору своей жене.

Когда добрался до дома и показал жене нарисованный пейзаж, Миногар с ужасом увидел, что картина, которую он нарисовал, показывала вовсе не гору, а равнину с озером — то место, где должна была выситься гора, просто-напросто отсутствовало.

Вместо того чтобы пойти к горе ещё раз, Миногар взял жену за руку и взмолился, прося её пойти с ним. Жена очень любила сказителя, поэтому не могла ему отказать. Ранним утром они вышли из города и пошли к горе.

Когда жена воочию увидела открывшийся перед нею вид, она заплакала от восторга.

Она воскликнула: «Да, эту гору действительно невозможно ни описать, ни нарисовать! Чуть начнёшь — и сотой доли правды не поведаешь. Тупик!»

— Хорошая история, — пробормотала Лена сонно. — Такая жизненная...

— Спи, мышка, — прошептала Мия, поглаживая голову Лены, отчего у той свело от щекотки поясницу. — Свою миногарную гору ты ещё нарисуешь.

Так и стояли они втроём: жена сказителя, Миногар, и его гора.