25
Чёрной сажей забери
Ветры выжженной земли
Это край моей души
Всё горит, как не туши
Чёрной сажей забери
Ветры выжженной земли
И поджигатель бродит там
Ни враг, ни чёрт
Я это сам
(Lumen "Зол")
— Ты серьёзно? Убили?
— Ну, чисто технически они этого не делали, — он поморщился так, словно это в его глазах не имело совершенно никакого значения. — Не приставляли пистолет к ее виску, не перерезали ножом горло. Но это не меняет сути дела.
— Что случилось?
— Она умерла, когда мне было пятнадцать лет. До этого мою жизнь можно было назвать счастливой. Беззаботное детство, в котором самой большой бедой были порой слишком занятые на работе родители. Та компания, в которой ты работаешь, ее создала мама. Отец сначала ей просто изредка помогал, потом, по мере расширения, занимался все больше. А после ее смерти, как видишь, полностью взял управление на себя.
Но в какой-то момент мама стала замечать, что отец все чаще где-то задерживается, срывается на ней по пустякам, все меньше проводит с нами время. Дома почти постоянно были ссоры и выяснения отношений. Но он все отрицал, каждый раз находя какое-нибудь объяснение. Пока в один "прекрасный" день все не встало на свои места — когда он объявил маме, что больше ее не любит, хочет развестись, и вообще — у него давно есть другая женщина, которая ждет от него ребёнка. Был жуткий скандал, крики, слёзы, а я сидел у себя в комнате и мечтал, чтобы это оказался плохой сон.
На эмоциях она уехала, видимо, просто не могла больше находиться с ним в одном доме. И попала в аварию, не справившись с управлением. Нельзя было садиться за руль в таком состоянии, просто нельзя, но он даже не остановил ее. Мог, но отпустил, позволив выехать на дорогу в истерике. Она прожила еще целый день и умерла в больнице, так и не приходя в себя.
Я подошла к нему ближе и обняла, уткнувшись лицом ему в спину. Любые слова тут были излишни. Он коснулся моих рук, сцепленных у него на животе, проведя по ним большим пальцем. Крепко сжал.
— А потом у нас дома появилась Татьяна, а ещё через пару месяцев родился Кирилл. Два месяца, понимаешь? Больше полугода какая-то женщина ждала от него ребёнка, а он уверял маму, что она все себе придумывает и ничего не изменилось. Прекрасно зная, что у него вот-вот родится сын. Татьяна пыталась быть милой, но я ненавидел ее всей душой. Ее и отца. Как можно было так предать маму? Найти другую? Позволить ей умереть? Разрушить сразу две жизни?
Он немного помолчал, а затем продолжил:
— Я плохо помню первый год после ее смерти. Я уничтожал себя и отравлял все вокруг. Я ненавидел их настолько сильно, что это затмевало собой все остальные чувства — не было больше ни боли, ни разочарования, ни печали. Только животная, дикая ярость, разрывающая изнутри. Нет чувства сильнее и искреннее, чем ненависть.
Я связался с какой-то плохой компанией и перестал появляться в школе и дома. Почти всегда был под чем-то. Изводил их скандалами, постоянно доводил Татьяну до слез и истерики, и только это доставляло мне хоть какое-то удовлетворение.
Отец был в бешенстве. Орал, пытался использовать силу, заявлял, что я просто избалованный ребёнок, который требует внимания. Он просто разломал мою жизнь надвое и бросил разбираться со всем этим самому. Я и разбирался — как мог. Я был всего лишь ребёнок, который потерял самого близкого человека, а он старательно делал вид, что ничего не произошло.
Потом, когда директор явно намекнула, что школу я не закончу, Татьяна предложила отправить меня в интернат для трудных подростков. Это было преподнесено, как помощь мне. Место, где мне смогут помочь. Там опытные специалисты, там строгий режим, там я окажусь оторван от влияния плохой компании, да и вообще от всего внешнего мира — вот, что он мне говорил.
На деле они просто не справились. Он даже не пытался. Не попробовал понять и помочь, отмахнулся, как от надоевшей, испорченной вещи. Завел новую семью, а от меня просто избавился, сбросив с себя ответственность.
Я почувствовала, как все его мышцы напряглись под моими руками. И обняла ещё крепче. Мелкие капли дождя стекали по лицу, но я едва обращала на них внимание. Почему нельзя перенестись на много лет назад и просто вот также обнять несчастного мальчишку, которому так отчаянно не хватало человеческого тепла?
— Интернат — это отдельная история. Я не хочу даже вспоминать то время. Я прожил там больше года, и это худшее время в моей жизни. Там было разное, но, что я могу сказать точно — там никому не могут помочь. Добить, сломать, растоптать — да. Но никому из нас так и не помогли. Родители радовались, что избавились от детей, с которыми слишком тяжело, и в их домах снова воцарилось спокойствие. А мы просто пытались выжить и сохранить остатки себя. Все, чего я достиг за время проведённое там — я больше никому не показывал все, что было внутри. Злость никуда не делась, но теперь я научился ненавидеть тихо.
— Это ужасно, — пробормотала я, но он, похоже, меня даже не слышал, продолжая говорить.
— После выпуска я поступил в институт. Отец постарался, видимо, решив, что этим исполнит свои родительские обязанности. Затем купил мне квартиру, чтобы я пореже появлялся в их доме и портил им нервы. И отправил в самостоятельную жизнь.
Сначала было много разных людей, реки алкоголя, тусовки, компании, от которых лучше держаться подальше. Потом я понял, что так больше продолжаться не может — я просто закончу свою жизнь в тридцать лет в какой-нибудь подворотне. Не мог доставить им такую радость. Взялся за ум, закончил институт постарался начать нормальную жизнь. После окончания мой однокурсник предложил уехать в Лондон — у него там жила вся семья. Помог с документами, жильём и работой. Я, не раздумывая, согласился. Это оказалось удивительно правильным решением, и жизнь там заиграла новыми красками.
Влад замолчал. Я поняла, что по моим щекам вместе с каплями дождя стекают слезы. Уткнулась носом в его спину, чтобы не разрыдаться в голос. Он не торопился продолжать, а я боялась задать вопрос. Почему? Что он здесь сейчас делает? К счастью, мне не пришлось, он заговорил сам.
— Он позвонил мне около месяца назад. Мы не созванивались ни разу за эти годы, ни разу. И тут — звонок. Сказал, что у него рак в четвертой стадии, и ему осталось совсем немного. Попросил приехать, чтобы взять на себя управление компанией. Напомнил, что ее создала мама, и именно я должен быть во главе. А я... Страшно сказать, но первое, что я ощутил — это злорадство и удовлетворение, что ему воздалось по заслугам. Потом стыд за эти мысли, всё-таки он — мой отец.
Мне пришлось приехать, его слова про маму не оставили мне шанса. Но счастливого воссоединения семьи не вышло — моего отношения к нему не может изменить ни болезнь, ни близкая смерть. А уж к Татьяне и подавно.
— Влад, я... — я не знала, что сказать. — Как я могу помочь тебе?
— Помочь? — он хрипло рассмеялся. — Полин, мне не нужна помощь. Мне просто нужна ты. Я впервые за очень долгое время чувствую внутри что-то, кроме иссушающей ярости. Мне хочется верить — тебе. Но откуда мне знать, смогу ли я справиться с собой? Что, если одной любви окажется недостаточно?
Я резко развернула его лицом к себе, а он даже не сопротивлялся. Его глаза оказались прямо напротив моих, и я обхватила его за шею, обняв так крепко, как только могла.
— Ты меня задушишь, — усмехнулся Влад.
— Бояться — это нормально. Все чего-то боятся. И если одной любви окажется недостаточно — это не страшно. Есть еще моя.