Часть 1: Последний день Джека
Джеку было семнадцать, но ощущал он себя гораздо старше — так чувствуют себя те, у кого каждый день похож на пытку.
Школа для него была чем-то вроде зоны строгого режима: с утра до вечера — взгляд в пол, плечи опущены, губы сжаты. Говорить бессмысленно. В ответ всегда смех или плевок.
Джек был низким для своего возраста, с узким лицом и тонкими руками, которые дрожали, когда он пытался что-то записать на уроках. А писали там немного: в его тетрадях страницы часто были порваны, вырваны, измазаны чернилами или даже клеем.
Первые унижения начались в десять лет, когда он случайно пролил сок на футболку школьной звезды — парня по имени Брендон. Вроде мелочь, но именно с того дня за ним закрепилось прозвище:
"Мокренький."
Оно не имело смысла, но звучало гадко. Каждый раз, когда Джек проходил мимо коридора, где стояли старшие ребята, кто-нибудь обязательно шептал:
— О, глянь, мокренький идёт... Сейчас опять обоссится.
Со временем всё стало хуже. В начале средней школы его начали ждать возле раздевалки после физкультуры. Брендон и его компания отбирали одежду и забирали её с собой, оставляя Джека стоять в одном нижнем белье среди серых шкафчиков, пока уборщица не прогоняла его прочь.
Он пытался жаловаться — дважды говорил учителю, один раз написал анонимную записку в ящик для жалоб. Но после этого ребята из компании Брендона узнали. Как — он не знал. Но в тот день его завели в туалет на втором этаже и втроём избили так, что у него соскочил ноготь на одном из пальцев.
С того дня он понял: говорить бесполезно.
Джек научился закрываться в себе. Слушал музыку в старых наушниках, смотрел в пол, не дышал громко. Но от этого легче не становилось. Было ощущение, что мир просто разучился видеть его как человека.
Однажды весной Брендон придумал новое развлечение.
— Давай, Мокренький, крутись. Крутись, как пёс на цепи.
Они стояли у школьного двора после уроков. Брендон держал в руках палку, на конце которой была примотана верёвка с железным крюком — самодельный бич.
— Если не закружишься — получишь, понял? — Брендон усмехался, его друзья снимали всё на телефон.
Джек стоял молча. Тело само начало кружиться. Тупо, медленно, руки прижаты к бокам, голова опущена. Вокруг слышался только хохот и щелчки записи.
Когда он остановился, первый удар пришёл в спину. Крюк зацепил футболку и разорвал её вместе с кожей.
После этого что-то внутри окончательно треснуло. Джек даже не закричал. Просто посмотрел на землю и пошёл прочь, пока они смеялись у него за спиной.
Он не вернулся домой сразу. Было уже поздно, начинался дождь. Тяжёлые капли били по асфальту, размазывая в лужах грязь и пепел от сигарет. Джек шёл, куда глаза глядят, пока не оказался у старой барахолки на окраине города.
Он видел её раньше из окна автобуса, но никогда не заходил. Там торговали старыми вещами: ножами, сломанными магнитофонами, шапками, пыльными статуэтками.
В этот вечер там почти никого не было. Лишь один прилавок стоял, покрытый серым брезентом. За ним сидел старик — сморщенный, почти беззубый, в тёмной одежде. В глазах было что-то... другое. Не доброе и не злое. Как будто этот человек знал, как устроены миры внутри людей.
На прилавке стоял чёрный куб.
Куб был размером с ладонь. Шестигранник, чёрный как сажа. И на каждой из шести сторон — лицо. Искажённые, уродливые рожи, будто вылепленные из воска, но невероятно детально. Одна пасть была разорвана до ушей, другая — с пустыми глазницами, третья вообще выглядела как застывший крик.
Джек остановился, не в силах отвести взгляд.
— Хочешь забыть, кто ты? — сказал старик, не спрашивая имени. Голос его был сухой, шершавый. — Хочешь, чтобы боль перестала быть твоей?
Джек молчал. Старик протянул руку и толкнул куб ближе.
— Всё, что нужно, — бросать его каждый день. Один раз. Не пропускай.
— А если пропущу?.. — голос Джека прозвучал чужим даже для него самого.
Старик улыбнулся. Губы тонкие, почти синие.
— Тогда куб бросит тебя.
Джек залез в карман — мелочь, ключи, проездной. Всё, что у него было. Он положил всё это на прилавок. Старик кивнул.
— Теперь он твой.
Джек взял куб. На ощупь — холодный, почти ледяной. И казалось, что внутри что-то движется, живое.
Он шёл домой под дождём, сжимая его в кармане. Мир казался другим — будто краски выцвели, лица прохожих стали неузнаваемыми.
И только в глубине себя Джек впервые за много лет чувствовал не боль и не страх.
Там, внутри, жило странное, тёмное... нет, не спокойствие. Ожидание.
Как будто его настоящее имя было написано где-то на одной из сторон кубика. И теперь оставалось только бросить его.