Метка Мародёров

Лео лежал на земле и смотрел на звёзды. Их, как и всегда было много, и всё же не все из них были видны: некоторые, самые бледные и далёкие, удавалось зацепить лишь боковым зрением, и они тотчас пропадали, стоило взглянуть на них в упор.

Земля была прохладной, и от неё холод просачивался через кожу и ткани. Это было неприятно, и Лео поначалу совсем не хотелось опускаться даже на мох: он просто стоял, задрав голову, и пялился на эти чёртовы звёзды, пока не понял, что голова у него кружится и его неуклонно клонит назад. В дом ему уходить не хотелось, вот и пришлось лечь на землю, чтобы не стоять здесь, шатаясь, как медведь после спячки.

Лео знал, что это была его последняя ночь на Севере. По крайней мере, последняя спокойная ночь, в деревне и почти при всех удобствах. Он собирался уходить, но пока никак не мог до конца осмыслить тот факт, что уже скоро эти места останутся за спиной и что, выходит, он и видит-то их теперь в последний раз в жизни. Он не знал, как правильно нужно прощаться с местом, которое покидаешь: как-то никогда не было на это времени, да и случай не подворачивался. Но теперь казалось неправильным уходить куда-то из этих мест, уходить навсегда – и вести себя так же, как когда выходишь на рынок за продуктами. Поэтому посидеть ночью под звёздным небом, смотреть на него до самого утра, думать... это показалось такой хорошей идеей!

А на деле вышло как всегда – не очень. Земля холодная, голова кругом... И всё же было очень хорошо, как бывает в последние летние ночи, когда небо действительно звёздное и, даже несмотря на надвигающиеся холода, всё ещё достаточно тепло и где-то в темноте, в ветвях, перекликаются время от времени птицы.

Лео услышал очередной их вскрик – протяжный, резкий, совсем некрасивый, но удивительно подходящий к этому месту и к этой летней ночи. Он заёрзал, положил руки под голову и вновь замер. Опять подумал о том, что завтра он уйдёт из деревни и снова отправится в путь. Всё время кидает куда-то, то туда, то сюда... Всё на месте не сидится. Почти как птицам, а? Тем, что кричат сейчас в деревьях, пока люди спят, укрывшись в хлипких домах? Да... Только птицы всегда летят в одном и том же направлении в одно и то же время года. А он, вот, мотается, кажется, без всякого порядке и смысла. Лео вдруг подумал: интересно, а знают ли птицы, куда они летят? Наверное, нет. Их манит куда-то инстинкт, вот и срываются с места, как только приходят холода. Или когда день становится короче?

Впрочем, это всё совсем не то. Гораздо сильнее Лео беспокоило то, что в этот раз неблизкий путь ему предстояло коротать в одиночку. Точнее, не то, чтобы он действительно из-за этого переживал... но мысль была навязчивая, и, сколько бы он не порывался обратиться к чему другому, в конце концов, всё время выходило, что он вновь только об этом думать и мог.

Правда, иногда он мысленно обращался к своей «пациентке». «Пациентка»... Смешно даже, смешно! Кто ему эта девица, кто он для неё? Она – объект эксперимента, она – проба. А он... он – врач. Это они его здесь так назвали, и начал это Равиль, черти его дери! Врач, Господи, какая ерунда! Он всегда был Химиком, какой, к дьяволу, врач? Разве он кого-то лечит? Разве он возится со всеми этими дурацкими порошками? Разве сидит о постели больных, щупая пульс? Единственное, что у него есть общего с пройдошистыми докторами – ужасный почерк. У него на бумаге вечно выходят какие-то закорючки, похожие на мятую проволоку, в которых не то, что другие путаются – дай бог самому потом как-нибудь разобрать... А так никакой он не врач. И девица эта – лишнее тому подтверждение.

Нет, с ней не всё так плохо. Нет, она пока не умерла, но наверняка стоит одной ногой в могиле. Нет, она даже не совсем похожа на живого мертвеца. Ну, может, самую малость. И всё же в её деле намечается небольшой прогресс, вроде как когда на льде лужи наметилась первая трещинка, и не понятно, проломил его кто-то или температура поползла вверх, но все уже говорят о весне и потеплении. Правда, девица больше не вопила благим матом, не насаживала себя на крест, как кусок мяса на вертел, не вопила ничего про демонов и ни разу не кидалась на священников. Последнее, впрочем, происходило, возможно, из-за того, что священников в их жом больше не приглашали, да и крестов не носили. Ну, конечно. Девицу ведь лечили. По крайней мере, так считали её родственники; они же активно, с просто чудовищным энтузиазмом убеждали в этом себя, других, саму девицу и даже Лео, который временами у них объявлялся. Лео всё это не нравилось, но он ничего не говорил и продолжал ходить к пациентке каждые два дня.

Она к нему уже привыкла – или так только казалось. Как бы то ни было, она каждый раз давала Лео себя осмотреть (если бы он ещё умел это толком делать, как полагается настоящему врачу) и всё время его посещения молча наблюдала за ним тёмными серьёзными глазами и, наверное, думала о чём-то своём. Хотя бы о том, какой дурак этот чудик, взявшийся неизвестно откуда и явно сам не знающий, что и как ему делать, но всё время как будто занятый делом – или, вероятно, делающий вид, что занятый.

Равиль, что интересно, тоже повадился заглядывать к больной. И, как бы абсурдно это ни звучало, именно по этой причине Лео был уверен, что если он куда-то и уйдёт из деревни, то сделает это в одиночестве. Он видел, что Равиль теперь помогал не только Катерине, но и родителям заболевшей девицы... Ему даже противно уже становилось от того, что Равилю всё время надо было куда-то лезть и кому-то помогать. Пунктик у него на этот счёт, что ли? Нет, чтобы заняться каким-нибудь своим делом; всё бегает, дрова колет, воду носит – смотреть невозможно! Лео ужасно хотелось притащить его в пустую комнату, запереть и посмотреть, что он станет делать тогда. Хотя Равиль наверняка бы и там нашёл какое-то занятие. Трудоголики – они такие. Хлебом не корми, дай помочь!..

Но, очевидно, у Равиля здесь был ещё какой-то интерес. Скорее всего, связанный непосредственно с девицей. Лео не то чтобы мог утверждать это наверняка, но всё же какие-то подозрения у него закрадывались, и каждый раз, когда он сталкивался с Равилем в доме пациентки, он закатывал глаза и показательно не обращал на второго гостя никакого внимания. Это было глупостью, ребячеством, и Лео это понимал. Он сам себя не то смешил, не то бесил до желудочных колик, и мальчик никак не мог понять, что из этого выражалось в большей степени.

Как бы то ни было, всё это вело к одному основному выводу. Точнее, к двум. Во-первых, Равиль ужом вьётся около девицы и её семейки, а уж потому, что его к ней что-то там влекло (или как об этом говорят?), или по какой другой причине – это не так важно. Во-вторых, выходило, что девице должно было действительно стать немного лучше, потому что иначе даже такой чудик, как Равиль, к ней бы и близко не подошёл. В начале их знакомства она была вся в крови, глядела по сторонам безумными глазами и, кажется. Без зазрения совести разделала бы человека заживо – если бы, конечно, кто-то оказался достаточно тупым, чтобы развязать ей в таком состоянии руки. Лео сомневался, что даже девушки в подобном виде могут у кого-то там вызывать какие-то чувства, кроме омерзения и стойкого желания перекреститься разок-другой.

Последний вывод должен был считаться хорошим, и вроде как Лео даже стоило радоваться ему. Он бы и радовался, наверное, если бы на самом деле всё не было на редкость паршиво. Он знал, что у девицы спал жар, да; знал, что она больше не бредила и не кидалась. Но так же хорошо он знал, что этот эффект был временным. Вроде как бабье лето. Тепло, хорошо – и всё это, чтобы потом – бух! – поздравляем, холод, голод и покой. И в могилку пора. А всё это тепло – бредни и пыль в глаза, чтобы прикрыть наступление этих самых мерзких холодов, дождей и снегов. И, главное, никуда-то от этого не деться.

И Лео стойко подозревал, что облегчение у больной было временное. Он помнил записи Тени – гору тетрадок, исполосованных чернилами вдоль и поперёк. Тень ведь прошёл весь это путь, прошёл облегчение – и ухудшение состояния. Он писал, что эффект от его противоядия, как он это называл, продлился недели две. Тогда ему, больному, загибающемуся на корню, вроде бы полегчало... Нет, не так. Ему действительно стало лучше; самые тревожные и тяжёлые симптомы отступили, болезнь схлынула... Он даже немного приободрился и развернул какую-то деятельность. А потом – ничего не предвещало – его вновь скрутило, и в тот раз он уже не встал на ноги. Правда, парень, видимо, был борец: помучился ещё какое-то время, пописал свои кривые заметки и наблюдения и только потом отдал-таки концы.

В том, что девица будет бороться, Лео немного сомневался. На кой чёрт ей строить из себя героя, когда вокруг голод, нищета, какая-то далёкая революция, про которую все говорят, да и жить, в общем-то, не за чем? Всё равно весь Север катится в преисподнюю. Туда ему и дорога!..

Наверное, думать так было неправильно, но Лео всё же позволил себе это маленький каприз. Девчонка сама всё решила. Если бы ей было что-то нужна, она бы непременно всем интересовалась. Должна была интересоваться. Тем, что с ней делают, тем, для чего это делают. Тем, в конце концов, даст ли её мнимое лечение какой-то результат и когда же от неё отстанут. Это ведь естественно – думать об этом, когда у тебя в доме ошивается неизвестно кто и проделывает какие-то странные манипуляции с твоими руками, лицом, с какими-то непонятными склянками!.. Это, наконец, должно было хотя бы элементарно разозлить. Но девицы было всё равно. Лео не сомневался, что мозги к этому времени у неё должны были встать на место, так что она непременно должна была начать задумываться... Плевать ей было на то, что он там себе думал! Девица продолжала валяться в кровати, так до конца и не отмытой, зачем-то разглядывала всех, кто хоть немного приближался к её персоне и упорно, как партизан, держала язык за зубами. Нет, может, конечно, она с кем-то говорила, может, даже смеялась, – но при Лео из её рта не доносилось ни одного звука, словно человеческой речи она совсем разучилась.

Лео поначалу думал об этом, даже, как бы смешно это ни звучало, пытался как-то оправдать её поведение. Ничего не придумал и в итоге плюнул на девицу, как она сама плевала на его глупые интересы.

Лео даже иногда было интересно, как она себя ведёт, когда приходит Равиль. Он прямо видел эту парочку: сидят, как воробьи на бельевой верёвке, хлопают глазками и молчат. Идеальное совпадение взглядов!

Да даже если и так... Мысли Лео снова вернулись к старому вопросу: как бы то ни было, теперь Равиль точно носу не высунет за пределы деревни. Он же здесь нужен. И ему самому здесь что-то нужно. Даже странно, что Равиль, всё клеившийся к нему как банный лист, теперь вдруг устранится сам собой и будет существовать как-то совершенно отдельно.

А ещё жаль немного, что эксперимент с девицей не удался. То есть, пока, конечно, всё выглядело хорошо, но Лео-то знал, что это только выглядело так. А на самом деле ни черта хорошего не было. Он вдруг вспомнил, как звали эту больную: Анастасия. Имя было красивое, почти что изящное, и оно совершенно не подходило бледной девице с синяками под глазами и жёсткими, похожими на проволоку волосами. Какая из неё Анастасия? Девица – да и всё тут.

И что Равиль вьётся в их доме? Лео казалось, семейка и так справлялась, а он всё равно лез со своей помощью. Ну, конечно: у них ведь дочь больна, такой тяжёлый удар. Равиль сам пережил болезнь и смерть друга, вот и стал таким чувствительным. Он и Лео время от времени всё хотел чем-то помочь, но тот упорно отказывался. С чем ему-то помогать? Да и зачем?

Равиль – такой чудак. Он считал, что Лео хочет найти лекарство от этой треклятой ведьминой хвори. Считал, кажется, совершенно искренне. Он сначала даже спрашивал, как идёт работа, говорил, что если Лео приготовит свою сыворотку, то это будет настоящий прорыв. Ну, конечно, люди перестанут умирать сотнями. Эпидемия будет побеждена. Север будет спасён, к нему вернётся прежнее благополучие, и всё будет замечательно. Лучше не придумаешь! Равиль, видимо, всерьёз решил, что Лео заботится о людях.

Нет, ну не дурак ли? Почему то, что лежит на поверхности, увидеть всего сложнее, а? Делать ему нечего, о людях думать. Смешно! Хотя, впрочем, Равиля понять можно. Чего ещё ради ему, Лео, стараться, как ни ради вымирающих северян? Нет, конечно, если бы ему удалось разработать сыворотку и как-то её распространить, да ещё вдоволь всюду и всем намозолить глаза своей рожей, можно было бы и славы добиться. Известности... Мелочь, конечно, а приятно. Но Равиль всё же идиот. Лео не хотелось его расстраивать, и он даже не то чтобы всерьёз так думал – но мысль шальная иногда всё же забегала.

И ведь, откровенно говоря, у Севера больше не было шанса на счастливое избавление. Несмотря на отданные исследованиям недели, Лео так и не сумел определить причину заражения. Он бы не предотвратил распространения хвори, даже если бы ему было дело до вымирающей цивилизации. Одним только лекарством изобретение дьявола не одолеть, а установить способ распространения заболевания по сей день не удосужилось ни одно живое существо. Может, отравлена была еда? Или причиной всему была вода, поражённая какими-то вредоносными организмами? О, эта теория не выдерживала никакой критики! Лео заболел прежде, чем прикоснулся к их проклятым напиткам и яствам. И, хотя он не считал себя центром вселенной, Лео осмелился предположить, что это уже кое о чём свидетельствовало. Может, болезнь разнеслась по стране с порывами ветра, может, искала щели в окнах, вырывалась во внешнюю среду с дыханием больных? Но почему тогда в соседстве с поражённым недугом человеком под одной крышей преспокойно, насколько это было возможно в подобных реалиях, существовали здоровые горожане и селяне? Оставалось грешить на бесплотных созданий, к которым обращается всякий, кто признаёт своё бессилие перед законами мироздания. Жалкое бегство от суровой, непобедимой, непознаваемой истины. Ведьмина болезнь, будучи частью оной, не поддавалась логике Лео, хотя он отчаянно пытался совладать с её упрямством. Отвратительная ситуация!

Одна из звёзд – не крупных, ярко и резко вырисовывавшихся на почерневшем небе, а мелких, тех, что заметны только боковым зрением, – вдруг соскользнула со своего места и куда-то покатилась. Лео даже не успел заметить, когда она оторвалась от небосвода, но теперь проводил её взглядом, задумчиво поджав губы.

Она летит куда-то, а он не может её остановить, не может даже задержать. Не смог бы, даже если бы очень захотел. Как и всё в жизни, впрочем. Фу ты, тоску наводит.

Лео поморщился и моргнул. А когда открыл глаза, падающая звезда уже исчезла. Ему стало жаль, что она так быстро исчезла из поля зрения, вот он и вперился в небо, ожидая, когда же за той, первой, сорвётся ещё одна звезда. Но далёкие огоньки мерцали спокойно и холодно и даже не думали куда-то лететь и падать.

Лео чуть приподнялся на локтях, хмуро глядя на непослушные звёзды. Он уже подумал уйти – но тут одна из них всё же сорвалась с места и покатилась над лесом. Лео хмыкнул и вновь откинулся на спину. Рано ещё уходить. У него ведь даже вещей нет, чтобы собирать их в дорогу. И чем прикажете заниматься до рассвета? Спать? Это, конечно, хорошо, но Лео казалось, что уж что-что, а наспаться-то он за свою жизнь точно успел, зачем теперь зря время тратить?

Вдобавок, дома надо было поговорить с Равилем. Лео знал, что тот не уйдёт с ним из деревни, а поговорить было надо, и откладывать больше было некуда; но он всё равно тянул. Равилю надо было много чего объяснять, и Лео готов был поклясться, что к концу беседы тот снова будет смотреть на него как-то странно, по-заячьи. Не то с жалостью, не то осуждающе, не то ещё как-то... Словом, понять Равиля мог только сам Равиль. Молчит почти всегда. И помогать лезет. И что тут понимать? Но поговорить всё же надо, а то как-то нелепо выйдет. Да и Лео жутко хотелось с кем-то поговорить, прямо разрывало от этого желания. В этом он, конечно, никому не признавался, сам над собой шутил по этому поводу и пытался понять, действительно ли оно так нужно.

Звезда прочертила дуга между своих сестричек и упала в леса. Лео проводил её глазами и подумал, что звёзды – вещь красивая, но странная до жути.

А ещё он подумал, что идти теперь будет гораздо легче, чем тогда, когда они с Равилем пробирались в деревню от границы. Сейчас ведь было тепло, снег сошёл. Может, конечно, немного его завалялось в низинах да в густом ельнике, где вообще никогда ничего не тает, потому что туда ни солнцу, ни теплу не пробиться; но это не в счёт.

Из-за того, что снег и лёд за лето подтаяли, дорога местами наверняка провалилась, и старая железная дорога исковеркалась пуще прежнего. Конечно, там же половина пути шла по земле, промёрзшей и наполовину состоящей из чистого льда. Мерзлота подтаяла, земля просела – пути тоже просели, и земля просела, и местами должны были образоваться провалы. Но, главное, дорога была на месте, поезда по ней всё равно не ходили, зато, идя по колее, заблудиться можно было, только приложив к тому немалые усилия.

Тут Лео и вспомнил, что сборы, пусть и небольшие, ему предстояли. Нужно было запихнуть в сумку все те склянки и бумаги, которые успели скопиться за последнее время. Пожалуй, с кухни тоже стоит что-нибудь унести – если не провизию, то хоть сухие травы и ягоды. Они иногда пригождаются, хоть и жутко горькие, а от некоторых Лео так и вовсе нос воротил, даже воздухом одним с ними дышать не мог. Травы, конечно, не дышали. Но попахивали они изрядно.

Лео ещё думал взять с собой записи, оставшиеся от Тени и его отца. Они были не такими уж и бесполезными, хоть и написанными по большей части ужасным почерком и местами не имеющими никакого практического значения. Но потом Лео расхотел с ними возиться. Эти документы оставались чем-то вроде памятки. Лео всегда требовались какие-то вещественные доказательства того, что ему нужно было сделать, или того, о чём он узнал. Иначе он становился немного нервным, и ему всё время казалось, что он всё выдумал или ему это приснилось. И всё же он раздумал брать записи Тени. На кой чёрт они ему сдались теперь? Карта его бита... или будет бита вскорости. И всё, что можно было выудить из этих бумажек, он уже выудил. Им теперь дорога одна – в камин. Лео так думал, но, конечно, никогда бы не сжёг. Он обычно даже когда жутко злился, не хотел ничего портить. Просто физически не мог этого сделать. Вон, бывает порой, хочется что-нибудь разбить, разорвать, руки так и чешутся запустить какую-нибудь стекляшку в стену – а Лео берёт это штуку, которую хочется разнести вдребезги, в руки и зло, но аккуратно ставит на место. Ему всегда становится жалко эту штуковину, чем бы она ни была. Потом ведь уже не починишь. Захочешь, а не сможешь. И будешь как дурак сидеть на груде осколков, жутко довольный собой, давший волю бессильной злобе – и наслаждающийся теперь исключительно горой хлама, оставшейся в побитой комнате. Нет, спасибо, лучше не стоит. Правда, после каждой «оставленной в живых вещи» Лео ещё больше злился на самого себя, и сам себе руки выкручивал, чтобы хоть немного избавиться от напряжения.

На небе действительно было много звёзд, и Лео уже стало мерещиться, что они мигают и что их становится всё больше. Вот только он знал, что больше их становится только в его глазах и что на само деле звёзд оставалось ровно столько же, сколько и было.

Он снова подумал, что надо бы всё-таки вернуться в дом, чтобы собрать в дорогу жалкие пожитки. Их и «вещами»-то называть было стыдно. И надо бы всё же поговорить с Равилем. Конечно, для этого придётся его разбудить, и юноша едва ли будет в восторге – хотя, может, он и обрадуется немного, если сказать, что нужна какая-то помощь? Он ведь обожает помогать, особенно в последнее время. Все у них, что ли, в гвардии такие услужливые? Лео сомневался и был даже уверен, что это не так, но думать подобным образом было забавно, вот он и развлекался.

А ещё надо зайти к «пациентке», попрощаться и заодно проверить. Лео не думал, что там его ждали новые и хоть сколько-то важные открытия, но проведать больную было надо, хотя бы из вежливости, если не из сочувствия или, по крайней мере, научного интереса. Но этим лучше заняться под утро – а то, пожалуй, его просто вытурят, едва он зайдёт в сени, и дело будет испорчено. Да у них ещё и дети водятся... Развопятся, перебудят полдеревни, выйдет совсем нехорошо.

Лео слегка потянулся и устроился поудобнее. Идти было пора, но ему совсем не хотелось этого делать. На земле было лежать холодно, но здесь хотя бы было более-менее спокойно, если забыть про змей, волков, холод и прочую нечисть. А идти всё же надо... Но пока на небе оборвалась и поползла куда-то ещё одна бледная точка. И Лео снова замер, провожая её взглядом.

***

Над кладбищем поднялась огромная стая птиц. Они все встали на крыло одновременно, и их громоздкая тёмная масса затмила небо. Это было страшно – и всё же совершенно поразительно и даже прекрасно.

Равиль видел их отчётливо. Это была очень странная смесь: вороны и воробьи. Он никогда не думал, что они могут летать вместе так естественно и спокойно. Он бы и не поверил в это, если бы не увидел собственными глазами... да и, пожалуй, он не верил даже теперь.

Птиц было много, целая армия. И, когда они поднялись в воздух, казалось, что это надгробные плиты рассыпались на тысячи, миллионы воробьёв и воронов. Равиль отшатнулся и молча наблюдал за представшим его глазам зрелищем. Птицы взлетели с резким, свистящим звуком, когда их крылья впервые рассекли воздух, а потом на смену ему пришёл шорох сотен перьев, похожий на шелест миллионов листьев, размётанных ураганом.

Уму непостижимо, откуда взялось столько воронов и воробьёв разом! Равиль долго не мог отвести от них взгляда и заворожённо наблюдал расширившимися зрачками за чёрной стаей, взмывшей в небеса.

Ему казалось, что птицы заполонили весь мир. Они были на могильных плитах, на старых крестах, покосившихся от времени, они закрыли собой небо. И когда юноша обернулся, он увидел, что воздух над деревней тоже был чёрен от птиц: они расселись на крышах, трубах, заборах и забытых снаружи санях, и сотни крыльев мельтешили над самой черепицей, словно дым из труб. Живой, шевелящийся, стремящийся куда-то дым.

Равиль вдруг понял, что этот странный птичий батальон движим единым разумом. Он не знал, почему он так подумал и не смог бы этого объяснить, если бы его спросили; но он был уверен, что дело обстояло именно так. Ему казалось, что птицы тянулись куда-то, дружно взмахивали крыльями и в одно время отрывались от земли и приземлялись. И ещё – они совсем не боялись его. Равиль понял это, когда неуклюжий, упитанный воробей приземлился прямо на его ботинок и замер так. Юноша тряхнул ногой, и воробей неуютно поёжился, но не спрыгнул. Равиль тряхнул сильнее, воробей скатился на землю. Но он и тогда никуда не улетел: уселся на том месте, куда упал, и замер неподвижно, смотря на Равиля пустыми чёрными глазами.

Равиль отошёл от птицы и больше не трогал никого из них. Один ворон чуть было не врезался ему в голову, но он предпочёл не обращать на это внимания.

Юноша вытянул шею и теперь вглядывался в чёрную шевелящуюся массу у себя над головой. Птицы всё прибывали, и он никак не мог понять, откуда они брались. Чтобы они так заполонили округу, вороны и воробьи должны были слететься с многих миль лесов, да и то едва ли их могло набраться такое невероятное количество.

Впрочем, в голове зудела другая мысль. Она была неприятной и в то же время производила странный возбуждающий эффект. Птички-то прилетели на кладбище неспроста – на мертвечину. Только её теперь, пожалуй, больше в городах, чем на старом кладбище в маленькой деревне где-то на отшибе мира. Там они могут трупы хоть на улицах клевать, а здесь нужно стараться, искать, копать. Сплошная морока, одним словом. И всё же птицы были здесь. И двигались всё так же, как единый механизм, подвластный общему разуму. Они всё взмывали и взмывали в небо, которого уже не видно было из-за их грязной чёрно-коричневой громады. Вьются, как мухи в полдень. Глупые твари.

У Равиля холодок пробежал между лопаток от неприятного чувства, будто птицы поняли, о чём он думает, и теперь разом, все вместе, обернулись и уставились на него чёрными глазками-бусинками. Наваждение быстро спало, но ощущение было определённо не из приятных.

Вдруг сотни птиц, ещё остававшихся на земле, встали на крыло, и вся орава понеслась к какой-то точке на горизонте.

Равиль посмотрел им вслед и вдохнул воздух. Он оказался немного прохладным и сильно пах гарью.

Птицы улетели быстро, будто разом попав в мощный воздушный поток. А после них осталось голое кладбище, усеянное серыми деревьями с облетевшей листвой и полинялыми могильными крестами. Ветра не было, но от вида могил и чахлой бурой листвы Равилю казалось, что холодный воздух хлестал его по лицу.

Кладбища, хоть это и гиблые места, по природе своей обязанные нагонять тоску, на них редко действительно чувствуешь грусть или, того хуже, угнетение. Кладбища могут нагонять трепет, хрустнувшая ветка там может отозваться неприятной секундной дрожью. Кладбища могут внушить странное, не с чем не сравнимое благоговение – или отпустить, не вызвав совсем никаких эмоций. Последнее, впрочем, только в том случае, если человеку действительно глубоко на всё плевать и ему вообще по барабану, гуляет он среди могил или по парку с розовыми клумбами. Но кладбища не нагоняют грусть. Что угодно, но не грусть.

Но на сером облезлом деревенском кладбище было действительно тоскливо. Надгробия глядели грустно, а от вида бурых, преющих листьев становилось и вовсе тошно.

Равиль даже пожалел, что птицы улетели. С ними здесь было приятней.

Он поднял голову и посмотрел вперёд, где кривые ряды могил терялись у синевшего невдалеке леса. И тут он снова нахмурился и даже слегка приоткрыл рот, как бы от удивления, и инстинктивно хотел отступить назад, но в последний момент удержался.

Кладбище действительно было голым и серым, но оно не было пустынным. Прямо посреди узкой тропки, оставшейся с тез незапамятных времён, когда родственники умерших ещё приходили отдать им дань уважения, перегораживая проход своей чёрной тушей, возвышалось мерзкое существо с желтоватым рогатым черепом вместо головы. Это определённо был старый знакомый Равиля, вот только видеть его юноша был совершенно не рад, хотя в таких случаях, наверное, полагается быть в восторге. Это же та подлая шуба, напавшая на него в Пустыни по дороге в церковь! И зачем она так настойчиво добивается свидания с ним?

На самом-то деле, Равиль уже плохо помнил и драку, и Пустынь, и церковь, но он отчётливо представлял, как это гадкое существо может снова кинуться на него и начать душить. Это, бесспорно, было очень мило, но Равилю хватило опыта общения с драчливыми шубами на две жизни вперёд.

Поэтому сейчас юноша замер – точь-в-точь как тот воробей, которого он стряхнул с ботинка, ей-богу! – и во все глаза смотрел на чудовище, стараясь дышать и выглядеть спокойно, как при встрече с диким зверем. Следуя той же логике, он решил, что бежать не стоит: эта шуба наверняка его догонит и в этот раз вряд ли отстанет. Но не стоять же ему столбом здесь, в самом деле? Едва ли этому странному существу надоест глазеть на него, и оно так просто решит уйти и оставить свою жертву в покое. Скорее уж ему надоест ждать, и оно кинется на глупого человечишку, решившего поглазеть на живое исчадие Ада... Этот вариант Равилю тоже не понравился. Оставалось только самому кинуться очертя голову на этого монстра, пока он ещё ничего не сообразил. Хотя что-то подсказывало Равилю, что монстр-то как раз уже давно всё придумал, что бы он там ни собирался сделать, а вот у него-то самого никаких путных идей и не было.

Так что он всё же решил остаться на месте и подождать. Может, шубе действительно надоест холодить косточки на кладбище, и она уйдёт. Хищник не нападает, пока ты его не провоцируешь. Нельзя делать резких движений, смотреть в глаза и вообще делать хоть что-то, что может сойти за угрозу. Это каждый охотник знает.

Но чудовище, кажется, совсем не интересовалось логическими закономерностями. Равиль и вздохнуть не успел – а монстр уже был рядом с ним. Он снова перемещался бесшумно, словно скользил над самой травой, и быстро, так что только чёрная смазанная тень мелькнула вдоль могильных плит. Шуба остановилась над самым Равилем и, чуть склонившись над ним, смотрела ему прямо в глаза. Он инстинктивно отклонился немного назад, но взгляд отвести или отступить всё ещё не мог. Он не хотел бежать.

Равиль думал, что чудище будет глухо и сипло дышать прямо ему в лицо, и уже приготовился почувствовать неприятный душный запах, какой исходит от гниющего трупа. Но запаха не было. Чудовище, кажется, совсем не дышало; у Равиля на голове не пошевелился ни единый волос.

Монстр вроде бы ничего не делал, всё так же стоял меньше, чем на расстоянии вытянутой руки, недвижимой громадой, но Равиль вдруг почувствовал, что падает. Медленно, словно в воде, а не на суше. Он неуклюже, едва подставив руки и здорово ударившись, грохнулся на прелые листья; а чудовище, облачённое в шубу из длинной кудрявой шерсти, стояло над ним и бездушными чёрными глазами смотрело на поверженного человека. А Равиль ничего не делал, потому что не знал, что можно предпринять в сложившейся ситуации. К горлу подступил ком, и юноша судорожно втянул воздух. Он вдруг подумал – совсем некстати, – что глаза у монстра похожи на воробьиные, такие же чёрные, пустые и будто бы что-то выглядывающие...

Чудовище плавно, даже изящно подняло голову-череп к небу – Равилю показалось, он тоже смотрел в ту сторону, где скрылись птицы. Юноша попытался зачем-то представить, но вдруг осознал, что совсем не понимает, где какая сторона света лежит. Если знать, где север, всё остальное легко: запад – по левую руку, восток – по правую, юг – за спиной... Но вся штука в том, что он совершенно не представлял, где был север и где был юг. Ему всегда казалось, что он неплохо ориентируется на местности, и всё же сейчас он действительно ничего не знал.

Он всё не поднимался с земли и чувствовал под руками влажноватые гнилые листья, давно побуревшие и утратившие форму. Всю одежду перепачкали, – брезгливо подумал он и, не понимаясь, оторвал от земли руки и принялся их отряхивать. Вот только ни листьев, ни рук – ни черта уже не было видно. Всё стало серым и душным. Равиль подумал почему-то, что это птицы вернулись... Но уже через мгновение сообразил, что в глаза ему лезет тёмная грязная кудрявая шуба. Он зло отпихнул её рукой и только тут сообразил, что с монстром стоило бы обращаться повежливее хотя бы из чувства самосохранения.

Чудовище зашевелилось, и Равиль быстро выставил руку перед лицом – бессильно, бесполезно, но тело само стремилось выстроить хоть какую-то защиту. Юноша сморщился и сощурился, уже приготовившись увидеть перед самыми глазами острые как копья рога...

...а вместо этого увидел нож. Правда, тоже перед самыми глазами. Он чуть не взвизгнул, резко отпрянул – и чуть не свалился со стула.

– Согласен, столы – страшная вещь. Но, может, ты всё-таки не будешь ломать мебель? Мне, собственно, без разницы, но вот Катерина вряд ли собиралась менять интерьер.

И чей это смешливый голос? Не монстра, конечно... Равиль непонимающе заморгал и бессмысленным взглядом обвёл небольшую кухню Катерининого дома, Лео, торчавшего на другом конце комнаты, пучки трав, сушившиеся под потолком и давно грозившиеся рассыпаться прахом от старости, и, наконец, нож, лежавший у него под самым носом на столе. Катерина обычно разделывала им рыбу и нарезала мясо. Нож был старый, немного щербатый, но остро заточенный. Им Равиль лично занимался на днях.

В голове было пусто, и вообще всё как-то смешалось. Юноша понял, что они с Лео должны были о чём-то говорить, силился припомнить тему беседы – и не мог. Он вообще ничего не мог вспомнить, и только на краешке сознания маячили какие-то обрывки про птиц, да и те были путаными и бесполезными.

– Так что ты там говорил?.. – обратился он к Лео, старательно делая вид, что на секунду о чём-то задумался и прослушал последнюю фразу. Так часто бывает, в самом деле. Почему бы и не переспросить?

Его затея, должно быть, удалась бы вполне, если бы предательски вытянувшееся лицо не выдавало его растерянности с потрохами.

– Когда говорил? – от Лео это обстоятельство, кажется, не ускользнуло, и он решил ещё немного поиздеваться. – Только что? Или тебе всё пересказать с самого начала? Или, может, тебе интересно вспомнить, о чём я вообще говорил с тобой когда-либо? Это уже сложнее, но ради тебя, дорогой друг, я просто готов расшибиться в лепёшку. Так что, начинать с нашего знакомства?

Равиль не видел его лица, потому что Лео стоял к нему спиной, хоть это и было не особо вежливо. Но он чувствовал, что чертов мальчишка скалился во весь рот. Или, что вероятнее, корчил гримасы, передразнивая его самого и ужасно переигрывая.

– Можно ограничиться пределами последнего получаса, – проворчал он. В этот момент он сам себя терпеть не мог за то, что снова всё забыл и выглядел теперь полным идиотом. И, главное, он ничего не мог поделать, чтобы хоть как-то выпутаться из этого малоприятного положения. Ну и дрянь же дело, господа!

– Я бы с удовольствием, только, боюсь, мы проговорили минут десять от силы, – елейным голоском пропел Лео, и Равиль снова мрачно на него покосился.

– Мог бы хоть в лицо сказать, а не со стенкой разговаривать, – ядовито заметил он. И даже слегка усмехнулся: Катерина, пожалуй, не поверила бы, что он может с кем-то говорить ядовито.

– Мне казалось, ты уже должен был всё понять насчёт наших тёплых отношений с тобой и стеной, – фыркнул тот, и Равиля как будто даже задело, что на него не разозлились. – Или тебе всерьёз хочется ещё немного полюбоваться на мою рожу?

– Я не... – начал Равиль – и вдруг осёкся. Он непонимающе посмотрел на Лео и понял, что в привычном мире ещё что-то пошатнулось и оторвалось. Он уже и не помнил, когда в последний раз видел мальчика безо всех этих глупых капюшонов и повязок. Кажется, тот не снимал свой балахон и всё к нему прилагающееся даже на ночь, чтобы удобнее было спать. Но сейчас Равиль видел его медно-рыжий затылок, видел, что у него волосы обрезаны неровно и косо, и понимал, что это из-за того, что они мотались по лесам очень долго и ни времени, ни желания наводить марафет ни у кого тогда не было и волосы за это время здорово отрасли. И в это мне было совершенно ничего необычного, но Равилю всё равно казалось странным, что Лео вдруг изменил своей привычке. Может, конечно, это всё из-за того, что летом потеплело и солнце даже действительно грело... но он сомневался, что дело здесь было только в погоде.

– «Я не...», – противным голоском передразнил его Лео. – Мало того, что не слушаешь, так ещё и бормочешь что-то себе под нос. Может, ты сам для себя – очень интересный собеседник, но удели и мне минуточку, а?

Равиль остолбенел от такой наглости... и вдруг рассмеялся. Он смутно сознавал, что смех этот был нехороший, нервный, но ничего не мог с собой поделать.

– Сам споришь, в глаза посмотреть не можешь... Это, кстати, невежливо, в такой позе говорить... а я ещё виноват... – выдавил он, давясь сухим смехом, застревавшим в горле, как рыбьи кости. – Сто раз бы уже поговорили... пока ты огрызаешься...

Лео притворно тяжело вздохнул и, кажется, закатил глаза. Равиль был уверен, что он продолжит гнуть своё; но Лео не только ничего не съязвил – он вообще ничего не сказал. У юноши даже на секунду закралось подозрение, что он обиделся, но это, конечно, было не так. Он понял это, когда Лео развернулся и вразвалочку, как бы делая большое одолжение, подошёл к нему и встал совсем близко, так что Равиль чувствовал его дыхание. Это движение отозвалось в юноше каким-то смутным воспоминанием, блеснувшим вдруг образом, но так и не смог за него зацепиться – только инстинктивно подался немного назад.

– Ну? Так достаточно «глаза в глаза»? Или мне в тебя совсем вжаться, чтобы уж точно было «вежливо»?

– Да что ты делаешь!.. Не дури!.. – скривился Равиль и толкнул Лео в грудь, чтобы тот убрался. Он немного отошёл, встал, скрестив руки, и смотрел на Равиля вызывающе и немного презрительно. Это тоже отозвалось каким-то смутным воспоминанием, и юноша снова не смог за него ухватиться. Он уже вполне раздражился, и разозлиться всерьёз ему мешало только то, что он был растерян. Разве можно в полную силу злиться, когда ты растерян?

– Да ты... – запальчиво начал Равиль, смотря в наглые, замершие на нём презрительным взглядом глаза, и вдруг снова осёкся, так и не договорив. Он случайно глянул на лицо Лео и теперь не мог оторвать от него взгляда. И хотел бы не смотреть, а уже не мог. Его лицо было бледное – не такое, как бывает, если человек редко бывает на солнце, а болезненно-желтоватое, какого-то ужасно неприятного и неестественного оттенка. Под глазами залегли синие круги. И, самое отвратительное, кожа на левой щеке шелушилась, облезала и выглядела ужасно гадко. Она вовсе была какая-то сероватая, рваная и слезала, как чешуя с луковицы.

Равиля передёрнуло, но он постарался взять себя в руки, чтобы по его лицу нельзя было читать, как по книге. Но получалось у него плохо. Он неловко отвёл взгляд, но, проклиная себя, всё равно продолжал коситься на эту чертову щёку, с которой, кажется, заживо сползало мясо.

– Да, теперь говорить определённо будет легче, – усмехнулся Лео. – У тебя лицо прямо-таки засветилось вдохновением.

– Это... что? – нахмурился Равиль и невольно приложил ладонь к своей правой щеке. Как зеркало.

– Ой, ты заметил эту мелочь? – притворно изумился Лео и даже всплеснул руками. – Представляешь, мы об этом и говорили.

– О... твоей щеке?

– Господи, ты действительно дурак или просто очень талантливый актёр? Надеюсь, что второе, но склоняюсь к первому...

– Может, ты объяснишь, в чём дело? – не выдержал Равиль. Он терпеть не мог, когда разговор превращался в пустую перепалку, но, увы, девяносто из ста разговоров с его участием обычно сводились именно к пустым перепалкам. И всё же Лео, кажется, его, наконец, понял. Он устало вздохнул и опустился в кресло, всё ещё смотря на Равиля. Только теперь его взгляд казался скучающим, а не язвительным или презрительным.

– Видишь ли, ваша замечательная ведьмина болезнь, к сожалению или к счастью, не ограничивается только северянами. Ей вполне подвержены и все остальные люди, кроме северян. И я, увы, не вхожу ни в какой замечательный процент счастливых исключений... – объяснял Лео, облокотившись на подлокотник кресла и подпирая голову рукой. «Наверное, боится, что отвалится», – подумал Равиль, впрочем, без тени насмешки.

– ...так что я тоже замечательно заболел этой дрянью. Из-за неё я, кажется, подхватил ещё что-то... - Лео недовольно потёр больную щёку, и один лоскут кожи слетел на пол. Равиль снова сморщился и отвёл взгляд, но не стал ничего говорить и постарался взять себя в руки. – ...Приятное дополнение, так сказать. В общем, я сначала с этим возился, химичил... Сам знаешь, - он немного помолчал. – Но ни черта это не помогает. Разве что моральное удовлетворение приносит, мол, делом занят... А так – чушь собачья. Но мне с ней осталось мучиться месяц-полтора, а дальше уж всё едино. Вот... Поэтому с утра я отсюда линяю. Поеду на Восток. Ну, сначала деньгами разживусь, может, даже билет достану. А то на вашем Севере тоска жуткая. Как-то так, – он вопросительно посмотрел на Равиля. Почти как профессор, ждущий от учеников вопросов после лекции. Только ученики обычно бывают глупенькие и не знают, что спросить. Равиль тоже не знал, потому что правду ему высказали как-то слишком грубо и прямо, в лицо. Он к этому не привык и, наверное, совсем не мог осознать, что и зачем ему сообщили. Но спросить всё же что-то было надо, вот он и поинтересовался:

– А чего хорошего на Востоке? Тебе туда зачем надо?

– Да так... Я же там родился. Люси так говорит... Вернусь к корням, так сказать, может, с ней повидаюсь... Это Люси говорит, что мы оттуда родом... Да и, кроме того, я там никогда не был. Можно напоследок позволить себе одним глазком глянуть, не думаешь?

– Угу, – глупо, как баран уставившись на своего собеседника, выдавил из себя Равиль. И снова его потянуло спрашивать всякие глупости:

– А что твоя сыворотка? Ты же Анастасии её колол? А тебе что, не помогает? Или она чем-то другим болеет?

Вместо ответа Лео выпрямился, вытянул правую руку и закатал рукав рубашки:

– Смотри. Нет, ты смотри, – повторил он, видя, что Равиль и не думает никуда смотреть. – Ну, видишь? Видишь?

Равиль немного нагнулся, не понимая, что же он должен найти на этой самой руке. Но, приглядевшись, он всё же увидел. И понял. На сгибе локтя и повыше, на плече, местами были видны крошечные красные точечки, вокруг нескольких из них расползлись небольшие синяки, уже пожелтевшие.

– Сколько же ты сделал уколов?.. – всё он видел, но спросить всё равно хотелось.

– Не помню. Много. Пара шприцов, правда, сломалась, они не в счёт. Я же не мог сразу пойти людей колоть. Или как ты думал, а?

– Никак не думал... – отозвался Равиль. Это была чистая правда.

– Ну, я, значит, подумал за нас двоих.

– Ага... – пробормотал Равиль. И вдруг словно бы встрепенулся, оживился: – Так как же? Тебе это лекарство помогает? Должно помочь. Анастасия же выздоровела...

– Ничего она не выздоровела, – оборвал его Лео, пожалуй, грубее, чем хотел бы сам. – Не хочу тебя расстраивать и все дела, но она не выздоровела. И вряд ли выздоровеет. Это «бабье лето», понимаешь?.. – спросил он, вспомнив эту странную мысль, пришедшую ни с того ни с сего на ум ещё ночью. И усмехнулся. Равиль-то наверняка ничего не понял и понять не мог. Он ведь не знал про эту штуку, которую придумал Лео. – Я имею в виду, – сжалился он над приятелем, – что ей пока лучше, действительно лучше. Возможно, на какое-то время даже спадут все симптомы болезни... Но именно, что на время. А потом всё вернётся... Как бумеранг. Это-то ты понимаешь? Хорошо...

– Что хорошо?

– Что ты понимаешь. А так – ни черта не хорошо. Она скоро снова почувствует себя хуже. Через неделю там или две... Может, даже через месяц. Не знаю точно. И я заболею. И мы оба счастливо – ну, или не очень – помрём. Только она здесь, а я – на Востоке. Терпеть не могу Север, ты знаешь. У вас климат отвратительный.

Равиль смотрел на него, внимательно слушал... и никак не мог понять, как Лео мог рассуждать о каком-то там климате, когда сам только что сказал, что и он, и Анастасия отдадут концы из-за этой треклятой ведьминой хвори. Ладно бы его не волновала её судьба; это конечно, бесчеловечно, но она ему действительно не мать и не сестра, чтобы за неё переживать. Но на себя-то он не мог плевать... Верно?

– А как же твоё лекарство? – спросил он. Это было бессмысленно, но слова всё же рвались на волю, и он не мог их сдержать. – Ты же столько над ним работал! Записи... Неужели там нет ничего полезного? Я думал, у тебя вышло!

– Ой, думал он, как мило! – не особо радостно откликнулся Лео. – Нет никакого лекарства, ясно тебе? Нет. Есть только малоприятная сыворотка... с краткосрочным эффектом. И у твоего Тени что-то похожее, видимо, было. Он ведь умер, а? Умер... Нет никакого лекарства. Может, и не будет. Или, что тоже возможно, его изобретёт какой-нибудь гений... Но это вряд ли. А я не гений, и я до этого в любом случае не дотяну. И Анастасия, наверное, тоже.

– И ты так спокойно говоришь об этом? – отчаянно спросил Равиль. Ему казалось, что-то здесь было не так. Потому что всё просто не могло обстоять именно так, как говорил Лео. Это ведь было бы неправильно! Об этом кричало всё его существо. – Ну, почему, почему ты такой!.. – он запнулся, не в силах подобрать слова, способного выразить всё ту злость, вызов, страх, что он испытывал. Он захлёбывался, но не мог сказать ничего правильного, нужного. – Попробуй снова, у тебя ведь почти получилось! Почему ты не хочешь даже экспериментировать с этим чёртовым лекарством?! – наконец взорвался он. – Тебе что, вообще на всех плевать? Если есть временный эффект, значит, можно добиться и постоянного!

– Вот ты и добивайся, а я с этим кончил! – заорал Лео в ответ. Он тяжело дышал и глянул на Равиля как-то зло, неприязненно. Впрочем, он тут же снова уронил голову на упёртые в колени руки и задышал спокойнее. А потом, не поднимая головы – отросшая, неостриженная чёлка спадала ему на лицо и закрывала глаза, – сказал тихо, с оттенком грустной усмешки в голосе. – Порой помочь ничем уже нельзя. Помнишь?.. Ты сам это сказал, когда был у нас с Азой в Барре...

– Ты сам скоро поймёшь, что неправ, – покачал головой Равиль, впрочем, без особой уверенности. Он всё не мог понять, как Лео мог над чем-то там шутить. Он его уже почти ненавидел за то, что тот не вертелся как заведённый сейчас с лекарства и не рыдал в голос. Что он там себе думает? Равиль сам не мог пока понять, насколько всё было плохо, потому что голая правда жизни как-то уж слишком больно врезала ему по носу, и он теперь мог только злиться и недоумённо хлопать глазками. И ему даже начинало немного казаться, что Лео был слишком спокоен. Может, даже апатичен. И это его ещё больше выводило из себя.

Лео снова усмехнулся про себя и не поднял головы. Всё он понимал. И ничерта он не был спокоен. Его всего разрывало изнутри. Но, как известно, силыуравновешивают друг друга, поэтому все те многочисленные порывы, которые егокуда-то тянули по отдельности, в сумме приводили только к тому, что он вот так,сгорбившись, торчал в кресле и ходил смотреть ночами на звёздочки. Глупо, да,но что ж поделать, если к этому душа лежит?