Это не Я

1 Ноября

Первый день после "церемонии" проходит как вялотекущий кошмар. Дальше выходные. Несколько дней свободы от школы, чтобы в одиночестве прожевать своё новое положение. Большое спасибо, конечно.

Я почти срослась с кроватью, врубив музыку на такой громкости, что соседи, наверное, уже готовят мне проклятия. Мамин голос про то, что я оглохну и сдохну с голоду, звучит где-то на фоне — как раздражающий комар. Отправляю всех в игнор. Им с отцом, впрочем, не до моих проблем. Они пашут 24/7, чтобы я могла учиться в аду и благополучно умирать дома. И я ещё и виновата остаюсь.

4 Ноября

В понедельник я готовлюсь к новому раунду ада, но... ничего не происходит.

Нет ядовитых шуток. Нет летящих в спину кусков бумаги.

В холле Ян встречает меня коротким взглядом. Подходит.

Я машинально отворачиваюсь, но чувствую, как его тёплая рука уверенно ложится мне на шею, проверяя ошейник. Легко, привычно. Как будто это нормально. Как будто всегда так было.

Тело дёргается, но я заставляю себя стоять спокойно.

Этот жест быстро становится чем-то вроде дурной привычки. Как дыхание. Как мигание.

Но и нет больше их "веселья". Нет унижений на публику.

Просто молчание. Холодное, вязкое, как густой смог.

Ян больше не играет.

Он уже выиграл.

Теперь я — фон. Пустое место. Призрак.

Никому не надо объяснять, кому я принадлежу.

Все всё прекрасно понимают.

После небольшой передышки я узнаю, что питомцы короля непременно должны обедать в его компании. Точнее — довольствоваться объедками после него. Ну мало же нам унижений, правда?

Мы сидим в столовой. Вернее, Ян сидит, а мы с Ильёй ждём. Ян треплется о чём-то с друзьями и нехотя ковыряется в салате, гоняет листья по тарелке, а потом, едва взглянув, отодвигает поднос к Илье. Тот, раздумывая, принимается за еду. Я вечно притворяюсь, что не голодна.

— Ещё не ест из твоих рук? — хмыкает Марат, кивая в мою сторону. Сам в ошейнике, между прочим, но в другом — словно порода у него попородистей.

— Ещё будет, — отвечает Ян спокойно, и это спокойствие пугает больше, чем любой приказ.

Со временем я узнаю, что обязанностей у меня — ого-го.

И силы мне бы очень понадобились.

Я должна быть рядом. Всегда. Стоять бесшумной тенью.

Подносить воду. Прикуривать сигарету. Носить его книги.

Собирать вещи. Затягивать шнурки на его ботинках.

Бегать по мелким поручениям в библиотеку.

Никто не вешал на стенах расписаний. Никто не объяснял правила. Всё передавалось одним взглядом, одним жестом. Илья быстро втянулся, а мне ещё сложно. Но оно и понятно — наверное, жизнь без побоев намного приятнее.

И самое отвратительное — всё это начинает казаться нормой.

Единственное, что изменилось — меня больше никто не трогает. (Кроме Марата. Этот всегда рад попытаться.) Ошейник Яна работает лучше бронежилета. Словно меня накрыли бронированным куполом. Дышать стало легче. Даже появилось что-то вроде... улыбки.

Долго, правда, не радуюсь — жизнь умеет бить в поддых красиво.

21 Ноября

Беда прилетела откуда не ждали:

Два слова — итоговые оценки. Или, если называть вещи своими именами, — официальная справка о моём интеллектуальном банкротстве.

Классный с энтузиазмом раздаёт цифры.

Я — в ауте. Ян тоже, он злой как чёрт.

Отставание? Хоть смотри и плачь. Да я на таком дне, что вижу, как черти снизу шлют мне открытки. Спиной ощущаю взгляд Яна — прожигает, как раскалённый нож масло.

И чего он ожидал? Что после месяцев унижений, побоев и моральных казней я буду бегать по урокам с горящими глазами и учить химические формулы? Учиться тут — всё равно что лечить открытую рану солью и наждачкой. Местный Кембридж, блин.

Он листал мой дневник медленно, словно смаковал каждую двойку, каждое «не сдано», каждое «пропустила без уважительной». На лице — ни тени удивления, только нарастающее раздражение.

— Ты издеваешься? — задаёт он вопрос, подавляя в себе какую-то зверюгу, когда мы остаёмся в классе один на один.

Я сижу, сгорбившись, сжимаю в руках бумажку с итогами за четверть. Алгебра — два. Физика — еле-еле три.

— Я...

— Вот теперь точно поговорим дома, — перебивает он.

Он уходит, а я громко выдыхаю раздражение из лёгких.

После уроков вместо привычной поездки на автобусе он велел садиться к нему в машину. Чёрный мерс блестит на солнце, за рулём — водитель.

Я нехотя плюхаюсь на заднее сиденье.

Он уже там. Его взгляд — холодный, немногословный.

Я чувствую, как всё вокруг меняется. Рядом с ним дышать становится тяжело. В молчании Яна растёт напряжение, и оно давит, давит, давит...

Доезжаем до его особняка. Водитель высаживает нас.

Мы входим в роскошную гостиную, где воздух пахнет деньгами и властью. У Яна даже дворецкий есть.

Я краем глаза успеваю заметить детали: антикварная мебель, мрамор, картины, золотые элементы декора. Но рассматривать некогда.

Ян скидывает пиджак и голосом приказывает Сири включить телевизор.

На огромном экране появляются десятки камер видеонаблюдения.

На одной из них я вижу... отца.

Он возится с сантехникой в одной из ванных.

Я застываю.

Ощущение, будто весь воздух из комнаты выкачали.

Мой отец работает у него дома.

Он работает в офисе, но сейчас буквально берётся за любую подработку.

Ян краем глаза замечает, что я застыла, и чуть приподнимает бровь, словно наконец-то добился нужного эффекта. Он не смотрит прямо на меня — вместо этого наливает себе что-то тёмное в стакан и делает медленный глоток.

Я стою, как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от экрана, где мелькает лицо моего отца.

Ян произносит, лениво перебирая пальцами край стакана:

— Ты думала, я не знаю твою семью? Мне было интересно познакомиться с ними.

Он медленно разворачивается, опирается о спинку дивана, теперь уже глядя прямо на меня. Его взгляд — спокойный, ледяной.

— Ты подвела меня. И, видимо, совсем потеряла мотивацию. Но, как видишь, я умею держать всё под контролем. Кто-то же должен.

На экране камера приближает лицо моего отца — он не подозревает, что за ним наблюдают. Ян делает пару ленивых шагов к пульту, выключает изображение.

Комната погружается в густую, давящую тишину.

— Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы с учёбой, — его голос становится мягче, почти заботливым. Словно это не шантаж, а проявление доброты. Аки строгий, но добрый священник, нимба не хватает.

Я не нахожу слов, не знаю, что сказать.

Кубики льда тихо постукивают в его стакане, нарушая тишину. Ян объясняет:

— Видишь ли, если ты будешь плохой девочкой, я буду вынужден сообщить в нужные инстанции, что твой отец... ну, допустим, взял мой браслет. Просто "потерял голову". Ты же понимаешь, какое будущее его тогда ждёт.

Я в оцепенении. Смотрю на него широко раскрытыми глазами.

Ему нравится мой испуганный взгляд. Медленно делает ещё один глоток, не сводя с меня глаз, как кошка, загнавшая мышь в угол.

Потом он снова говорит, лениво, словно обсуждает погоду:

— Видишь, а ты думала, что я безразличен. Но я просто хочу, чтобы всё было в порядке. Во всех смыслах.

Он подходит ближе, неторопливо, тенью нависая надо мной. Наклоняется, будто собирается поведать секрет, но его голос остаётся всё таким же холодным:

— Если хочешь, чтобы твой отец продолжал чинить краны, а не сидел в тюрьме, — шепчет он почти ласково, — тебе стоит очень стараться. Ради семьи. Ради себя.

Пауза. Мерзкая, давящая пауза, пока его слова просачиваются внутрь.

— Учиться. Быть прилежной, — он на секунду наклоняет голову, изучая моё лицо, словно выискивает малейшую искру сопротивления. — И делать всё, что я скажу.

Он снова делает глоток из стакана, с ленцой откидываясь на спинку дивана. Глаза полуприкрыты, но я знаю — он видит меня насквозь.

— Это ведь не так сложно, правда? — спокойно добавляет он. — Маленькая цена за безопасность.

Он улыбается. Улыбкой, в которой нет ни капли тепла.

— Добро пожаловать домой, птичка.

Какая же у него власть даже вне школы? Этот вопрос пугал.

Ян подошёл к делу основательно и ответственно. Впрочем, как всегда, когда он за что-то берётся.

Уже несколько недель мы занимаемся с репетитором после школы у Яна.

К слову, мой новый учитель — очень приятный мужчина в возрасте, Валерий Аристархович. Добрый, внимательный и почтительный. Ян обычно поднимался наверх, оставляя нас вдвоём в библиотеке. Но сегодня... он остался. Сел в кресло в углу, закинул ногу на ногу и просто смотрел.

Я пыталась сосредоточиться на уравнении, но чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, внимательный, словно он ловил каждую мелочь. Репетитор что-то объяснял, показывал, а Ян — молчал.

Занятия проходят по часу с перерывом на пять минут.

Однажды в перерыве Ян подозвал меня к себе, показал бутылочку с водой.

Я очень хотела пить после всех этих разговоров и потянулась за ней.

— Не так быстро, — остановил меня Ян.

Он держал бутылку, как что-то особенное, будто это был не просто пластик с водой, а средство проверки.

Я потянулась — осторожно, медленно, как будто мои движения тоже теперь под наблюдением.

— Нет, — тихо сказал он, не отпуская бутылку. — Не так.

Удерживая взгляд на мне, он медленно приподнял бутылку к моим губам. Жест был ласковым.

— Открой рот, — сказал спокойно. Почти буднично. Но это была не просьба.

Я подчинилась. Глоток воды оказался прохладным, чуть сладковатым.

Я ожидала, что он отпустит меня после этого, но Ян задержал бутылку, всё ещё держа её у моих губ, не спеша убирать руку.

— Вот и умница, — произнёс он тем же холодным, отстранённым голосом. — Видишь, как всё просто, когда ты не устраиваешь спектаклей.

Да уж, может, он прав?

Возвращаюсь на место и продолжаю разбирать формулы.

Я склонилась над задачником, пытаясь вникнуть в объяснения Валерия Аристарховича.

Он уже уехал, оставив мне ещё заданий, когда в доме резко хлопнула тяжёлая дверь.

Грохот отдаётся где-то в груди. Ян напрягается в кресле.

Молча встаёт:

— Перерыв, — бросает коротко.

И исчезает за дверью. Я остаюсь одна. Словно выпала из реальности.

Через несколько минут по дому прокатывается тяжёлый, угрожающий голос:

— Опять халтура, Ян! Ты не можешь выполнить простое поручение?!

Я, сама не зная зачем, выхожу в коридор. Шаги ведут меня в спальню Яна.

Дверь приоткрыта. Пахнет кожей, дорогими сигарами и сандаловым деревом.

Комната Яна была совсем не такой, какой я её себе представляла.

Тёмные, глубокие цвета: графитовые стены, тёмно-синяя штора на окне, тяжёлая деревянная мебель с идеально отполированными поверхностями.

Никаких ярких акцентов, никаких безделушек — каждый предмет словно занимал своё строго отведённое место.

На полу — толстый шерстяной ковёр цвета выжженной земли. Старинный, но без цветочков и рюшечек — строгий орнамент, как заклинание.

У стены стоял массивный книжный шкаф. Книги — ровные, почти одинаковые переплёты в кожаных обложках.

Пыли нигде не видно. Даже на старом письменном столе, где в аккуратной стопке лежали какие-то папки, тетради и блокноты.

На спинке стула — небрежно накинуто чёрное пальто, будто его хозяин всё ещё в раздумьях: уйти или остаться.

Так странно находиться здесь одной, будто самой важной детали не хватает.

Я осторожно осматриваюсь. Гардеробная пряталась за незаметной дверью.

Внутри — идеальный порядок: костюмы на вешалках, выстроенные по цвету и сезону, дорогие сорочки — как солдаты на параде.

На отдельной полке — аккуратная коллекция часов и запонок, каждая пара в своём бархатном гнезде.

Тёмные ботинки и кроссовки стояли внизу ровными рядами, словно готовые к смотру.

В воздухе пахло чем-то дорогим и холодным — смесью кожи, дерева и тихого одиночества.

Я перебираю руками его личные вещи и, проходясь по какой-то полке, нащупываю скрытый ящик.

Аккуратно нажимаю — и полочка выдвигается.

В этом маленьком ящичке прятался крошечный мирок хаоса: булавки, старинная брошка, пуговицы, несколько детских поделок, старый деревянный детский меч... и фотография.

Я осторожно беру её.

Маленький Ян.

Красивый, озорной мальчишка — чертёнок с открытой заразительной улыбкой.

Рядом — красивая женщина с тёплой, мягкой улыбкой. Светлые волосы аккуратно уложены на плечи. Изысканное платье с перламутровыми пуговками — теми самыми, что валяются в ящике.

А мужская фигура рядом — в строгом костюме — варварски закрашена чёрным маркером. Беспощадно. С яростью.

Голоса становятся громче. Я быстро складываю всё на место и выбираюсь из гардеробной.

Я замираю у двери спальни, слушая.

— Ты лично проверял документы?! — рявкает отец.

— Лично, — глухо отвечает Ян.

— Тогда почему сроки сорваны, а товар до сих пор на таможне?! Ты либо тупой, либо решил играть в самостоятельность!

Пауза.

— Я предупреждал за три недели. Проблемы не в документах, а в твоих... — Ян едва слышно задыхается, но быстро себя обрывает. — В указаниях.

Щелчок. Звук, будто что-то хрупкое треснуло — ручка об стол или, может, кость под давлением.

— Тебе нравится дерзить мне, Ян? Думаешь, ты кто без моей фамилии?

Долгая тишина.

И вдруг Ян, хрипло, едва слышно:

— Никто.

В этот момент я почти физически чувствую, как что-то внутри него треснуло — не громко, без крика.

Тихо. Как стекло, давшее первую тонкую трещину.

Отец снова говорит, голос его становится ледяным:

— В моём доме не будет тупорылых кретинов. Либо исправляешься, либо катись туда, откуда тебя подняли.

Шаги удаляются.

Я спешу обратно в библиотеку, словно меня саму тянет к земле тяжесть чужой злости.

Успеваю сесть за парту, когда слышу, как Ян возвращается.

Он идёт медленно.

И на секунду, когда проходит мимо, я замечаю, как его пальцы мимолётно дрожат.

Я закончила с уроками, а Ян собрался на какую-то встречу. Наверное, с Маратом. Его водитель высадил меня у дома.

В своей крепости я рухнула на кровать. Я так устала, но теперь меня захватывает круговорот вопросов.

Где его мама? Она жива? Это всё были её вещи? Чем вообще занимается его семья, и почему его отец так относится к нему?

Я открываю окно, чтобы впустить свежий ноябрьский ветер. Пахнет сыростью асфальта.

Шторы пускаются в пляс, и по квартире бежит сквозняк.

Слышу, как открывается входная дверь — наверное, родители вернулись со своих подработок.

У меня в груди всё сжимается, когда слышу усталый голос мамы:

— Эва, детка, ты дома? Спустись, помоги папе с продуктами.

Я выбегаю из комнаты и встречаюсь с её взглядом. Она видит во мне какую-то перемену, и на её лице мелькает удивление.

Моя мама тут. Со мной. Она рядом.

Не выдерживаю — бросаюсь к ней с объятиями. Она нежно обвивает меня руками, гладит по голове, как в детстве.

— Эва, малышка, ты чего? Что случилось? Ты хочешь о чём-то рассказать? — её голос мягкий, совсем не строгий. — Если ты сменила тактику, чтобы мы забрали тебя из лицея, то даже не надейся. Эта тема закрыта!

Я вжимаюсь в неё сильнее, вдыхая знакомый родной запах.

— Я просто соскучилась, ма.