Это не Я

10 Сентября

Я вскакиваю с кровати, как по тревоге: душ, спешная сборка рюкзака, ноутбук под мышку, блокнот — в зубы, и бегом к остановке. Лавирую между людьми, молясь, чтобы автобус не ушёл без меня и чтобы форма не превратилась в тряпку. Опять кто-то задевает меня в толпе, мнёт пиджак. Ну конечно. Хоть бы раз... Хорошо хоть форму выдают в лицее, потому что, честно, не представляю, как бы я выглядела среди этих пафосных, глянцевых "золотых детей" в своей обычной одежде.

Всё меняется, как только я переступаю порог лицея. Холл сияет, словно вход в другой мир — не мой. Всё такое чистое, блестящее, чужое. Я молюсь, чтобы хоть сегодня боги были ко мне благосклонны. И вот они уже здесь, на месте. Ощущаю на себе взгляд Яна. Его присутствие заставляет мою грудь сжаться от беспокойства. Его взгляд, наверное, и стену сможет прожечь! Компания весело болтает в углу, но Ян совершенно невозмутим, словно вчерашний инцидент был пустяком. Как и надеялась, день начинается спокойно, но я не могу избавиться от ощущения, что меня ждёт какая-то херня.

Он стоит у стены, не отрывая глаз. Конечно, я пытаюсь скрыть своё беспокойство. Удираю со всех ног — не нужно портить мне день с самого утра. Но за мной никто не спешит, он решает немного подождать, прежде чем снова подойти ко мне. И с этого момента начались какие-то тупорылые кошки-мышки. Ну или я сама это придумала, не знаю точно.

— Ты в порядке? — тихо, почти шепчет мне на ухо сзади.

Оборачиваюсь и вижу хитрые глаза моего мучителя. Он в моём классе, оказывается! Видимо, вчера прогуливал или уже перевёлся? Мысли в голове со скоростью сто километров в секунду. СУКА! В порядке ли я? И этот козёл ещё спрашивает! Такой тон, будто не его дружок меня вчера унижал. Не знаю, что ответить, выбираю идиотскую стратегию игнора и бегом обхожу глыбу, чтобы уйти. Он точно не тронет меня больше при всех! Тогда я ещё не знала, что ему плевать на всех.

Мой личный маленький школьный ад начался. Ян и его свита не давали мне продыху. Типичные школьные издевки, но в их исполнении — это было почти искусство.

На мою парту подкидывали "подарки" — чек на оплату обеда, подписанный "пособие для малоимущих". Однажды распечатали мой старый школьный аттестат — с обычной районной школы — и повесили в туалете, приписав жирным маркером: "Эталон бездарности". А в столовой ставили рядом со своим столом пустой стул с табличкой "Место для прислуги" и громко обсуждали: "Нужно ведь где-то сидеть нашей новой горничной".

В раздевалке я однажды нашла на своей куртке приклеенную записку:

"Фонд помощи нищебродам благодарит за участие. Теперь ты выглядишь почти как человек."

Однажды, проходя мимо кладовки на третьем этаже, кто-то толкнул меня внутрь и захлопнул дверь. Я слышала, как снаружи ржали. Я просидела там до вечера — компанию мне составили швабры и тряпки. Благо заключение закончилось, когда бригада уборщиков меня нашла. Они, блин, даже не удивились, увидев меня. Походу это местечко видело не одну несчастную судьбу.

На уроке физики кто-то незаметно приклеил мне на спину листок:

"Ищу спонсора. Недорого." Я узнала об этом только, когда преподаватель попросил снять "рекламный щит".

Ощущаю себя персонажем дерьмового кино. Униженной, разбитой и вымотанной.

Мучениям нет конца, и я чувствую себя как мышь, что застряла в ловушке. Кажется, время остановилось, но страдания не прекращаются. Недели тянутся в вечность. Я не могу расслабиться, не могу даже сделать шаг без страха. Каждый шорох — как удар, каждый взгляд — как нож в спину. Мне тяжело выходить из дома и ещё тяжелее возвращаться туда, где ждут эти... существа.

Я не хочу засыпать, потому что знаю: утром мне снова нужно будет вставать и идти туда. Снова к ним.

Родители пытаются что-то сказать, но их слова — пустота. Я отвергаю их помощь, не хочу их видеть, не хочу слышать. Они, сами того не понимая, затолкали меня в эту дыру и теперь, как ни в чём не бывало, пытаются убедить меня, что это всего лишь моя хандра и протест. Но это их вина. И каждый день, когда я возвращаюсь домой, всё становится чуть более мрачным.

Я передвигаюсь по дому как тень. Каждое слово, каждый взгляд — как искры в тёмной ночи, и я чувствую, как всё внутри меня потихоньку умирает.

Дома из-за меня обстановка тоже накаляется: молчание, напряжение, раздражение... Всё это утягивает меня в болото отчаяния.

Ян то и дело бросал на меня самодовольные взгляды, но слишком близко не приближался и уж тем более не "пачкал руки". Иногда он тихонько что-то говорил своим плебеям, и те покорно исполняли указания. Марат вертелся вокруг него как уж: взгляд его был хитрый и насмешливый, в то время как у Яна — холоднокровный и надменный.

10 Октября

Помню, как впервые, увидев меня, мои мучители назвали меня «свежая кровь». Так вот, всего через несколько недель на горизонте объявилась ещё одна.

Новенький парнишка — Илья. Он выглядел точно так же, как и остальные: хорошие манеры, светлая и сообразительная голова, дорогая машина на школьной парковке. Он был свой. Однако его настигла ещё худшая участь, чем меня.

— Ну они всё лезут и лезут, Ян! — потягивает Марат. — Аки чудо какое-то! Давно не было столько новеньких. Может, наше учреждение теряет статус, раз набирают кого попало?

Сценка разворачивалась в аудитории для медитаций. Да-да, я сама была в шоке, что тут есть предмет «ознакомление с духовными практиками». Ещё более странно преподавать такое бездушным существам. Но некоторые богатенькие и особо утончённые натуры любят всякую такую чушь и могут взять этот предмет в качестве факультатива.

Илья распластался на полу, тяжело дыша. В глазах его была лёгкая пелена. Кулаки Марата уже имели слегка багровый оттенок.

Нового питомца «приручали» не по лицу, чтобы спрятать побои. На лице Яна был скучающий вид — он разглядывал свой маникюр и потягивал сигарету. Это ему тоже было позволено.

— Будет только хуже. Надевай по-хорошему, — Ян наконец-то обращает взгляд на жертву.

Илья поднимается, пошатываясь; в его глазах ещё есть небольшой жар и отвага.

— Нет, — он сплёвывает слюну с кровью на пол к ногам Марата. — Сколько раз объяснять?

Илья злобно смотрит снизу вверх, но в этом взгляде уже меньше ярости и больше пустоты.

Марат довольно ухмыляется, проводя рукой по набухшим костяшкам пальцев.

— Твои проблемы, — равнодушно бросает он и оборачивается к Яну.

Ян стряхивает пепел с сигареты, наблюдая за Ильёй, будто за упрямым животным, которое вот-вот сломается.

— Думаешь, ты первый такой? — тихо, лениво тянет Ян. — Все сначала ломаются. Потом умнеют. Или валяются на свалке.

Илья встаёт и тяжело дышит, руки дрожат, но он делает шаг назад. Один, второй... Пытается уйти.

Щелчок пальцев — и Марат вновь оказывается рядом. Удар — быстрый, точный. Илья валится на колени, будто марионетка, которой перерезали нитки.

Ян подходит ближе, приседает напротив.

— Последний шанс, малыш, — его голос мягкий, почти ласковый. — Или сам наденешь, или мы сделаем это за тебя.

Он протягивает тонкий кожаный ошейник. Чёрный, блестящий.

Илья с стиснутыми зубами смотрит на него... и впервые за всё это время в его взгляде появляется страх.

Илья тяжело сглатывает, глаза бегают, ищут хоть какую-то лазейку.

Он вскакивает на ноги, делает попытку рвануть к двери — но слишком поздно. Марат, как по команде, перехватывает его за шиворот и швыряет обратно в центр пустой аудитории.

— Куда собрался, щенок? — усмехается он, наступая тяжёлыми ботинками ближе.

Ян, всё это время спокойно наблюдавший со стороны, наконец отрывается от стены и медленно идёт к ним. В его руках верёвка — тонкая, прочная, с узлами в нужных местах. Всё продумано. Всё привычно.

— Раз не хочешь по-хорошему... — голос у Яна по-прежнему спокойный, почти равнодушный.

Илья в панике пытается сопротивляться, бьётся, кусается, но силы неравные. Его заламывают, скручивают руки за спину. Узлы затягиваются на запястьях — туго, больно. Секунда — и ещё виток вокруг локтей, ещё сильнее стягивая их вместе. Он уже не может пошевелиться.

Ян, никуда не торопясь, продолжает плести свою паутину: пропускает верёвку под мышками, через плечи, через грудь, затягивает ловушку всё выше и выше. Каждый рывок верёвки словно режет кожу, вдавливается в плоть. Никакого изящества — только грубая практичность и расчёт на боль.

Последним штрихом Ян крепит конец верёвки к массивному крюку в потолке. Лёгкий рывок — и Илья, сорвавшись с ног, остаётся полусидеть-полувисеть в воздухе: скрюченный, жалкий, беспомощный.

— Привыкай, — холодно бросает Ян, отходя назад и оглядывая свою работу. — Здесь таких, как ты, долго не жалеют.

Илья тихо стонет сквозь зубы, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение, но любая попытка только усиливает боль.

Аудитория снова наполняется тишиной. Только его прерывистое дыхание и натужный скрип верёвки под потолком нарушают её.

Они оставили его там висеть на несколько часов.

Собственно говоря, там я его и нашла — измученного, почти уничтоженного.

— Твою дивизию! — я ошалела от увиденного, влетая в аудиторию и пулей бросаясь на помощь. Уроки давно закончились, а он всё ещё здесь.

Изо всех сил пытаюсь справиться с этой чёртовой ловушкой, но получается паршиво. Верёвки не поддаются, скользят под пальцами, будто издеваются. Тело Ильи побелело, местами стало ледяным от недостатка крови. Этот тиран всё рассчитал: подвесил его так, чтобы не оставить серьёзных увечий, но причинить максимум страданий.

Освободить Илюшку помогает мой складной ножик. Ношу его с тех пор, как дружки Яна однажды привязали меня к школьному стулу и бросили в каморке с садовым инвентарём. Тогда они ещё прилепили на меня табличку «перегной». Ирония была в том, что вокруг валялась куча острых предметов, но воспользоваться ими я не могла.

И вот ножичек пригодился снова.

"Спасать Илью" стало моим новым хобби. Я невольно вспоминаю, как Марат говорил мне при первой встрече, что если бы у меня был член, то он бы непременно мне вмазал. И вот я могла воочию наблюдать, что бы было со мной на примере Ильи. А эту жестокость, поверьте мне, очень сложно наблюдать.

14 Октября

Илью выволакивают на задний двор, туда, где камеры не достают. Его привязывают к трубе — руки растянуты, ноги подкошены. Ян без спешки снимает ремень и бьёт по спине. Каждый удар аккуратен, рассчитан на боль, а не на серьёзные травмы. После десятого удара Илья уже почти не держится на ногах.

16 октября

На уроке физкультуры Марат незаметно стягивает у Ильи шнурки, потом Ян командует: "На карачки!" — и Илью заставляют ползти весь урок по бетонному покрытию спортплощадки. Колени в кровь, руки содраны. Тренер отворачивается.

18 Октября

На большом перерыве Илью снова ловят. Теперь они привязывают его запястья за спиной тонкими, тугими стяжками и подсовывают под одежду металлические линейки, заставляя их давить на кости. Никаких видимых следов. Но лицо Ильи, перекошенное от боли, запоминается навсегда.

21 Октября

В раздевалке после уроков Илью валят на скамейку и ломают пальцы — аккуратно, чтобы не совсем перелом, а только вывих. Тонкая работа: суставы опухают, пальцы синеют, а он даже не может нормально держать ручку на следующем уроке.

Я наблюдала за этим, как за затяжной казнью. Ничего не менялось, кроме способа боли. Ян медленно и методично показывал мне, что меня ждёт. Илья ломался на моих глазах — медленно, по кусочку. С каждым днём он становился тише, сутулей, как будто старался уменьшиться до состояния невидимости.

Я ненавидела себя за каждую секунду, когда смотрела и ничего не делала. Но куда бы я пошла? К кому бы обратилась? Здесь у власти были они.

Каждую ночь я засыпала с тяжестью в груди и просыпалась с этим же давящим страхом. Мои собственные ноги едва слушались меня, когда я тащила себя в школу.

Илья страдал открыто. Я — молча. Мы оба были пленниками в этом круговороте страдания.

На фоне общего горя мы с ним странно сблизились.

Два крепких орешка, затерянных в одном разбитом спасательном круге посреди чужого шторма.

Мы не дружили в открытую — не болтали, не сидели вместе, не объединялись на проектах. Мы вообще почти не разговаривали. Но каждый раз, когда я вытаскивала его из какой-то новой ловушки, чертыхаясь и дрожа от злости, я ловила этот крошечный, упрямый изгиб его губ. И этого было достаточно, чтобы внутри меня теплилось что-то живое. Очередная победа. Не сдался.

А ещё были его слова — короткие, как выстрелы, но прожигающие насквозь:

«Тебе не стоит тут быть».

Мы спасали друг друга — неловко, украдкой, словно сами себя предавали каждым таким поступком.

И только позже я поняла, что всё это время мы сами лезли в ловушку.

Ян не спешил. Он играл вдолгую.

Он ждал, пока мы станем друг другу важны. Пока мы сами вручим ему в руки самую удобную точку для удара.

И мы дали.

Боже, какие же мы были идиоты.

31 Октября

Погода идеально сочетается с моим убитым состоянием. Мрак, промозглая сырость, холод, который словно пропитывает кости. Будто сама природа вступила в сговор с Яном. Здесь всё против меня: сломанный ноутбук, автобус, обливший ледяной водой, чай, обжёгший язык. Всё, сука, против.

День начинался, как и любой другой в этом аду: пара новых унижений, пара косых взглядов. Даже Карина больше не рисковала приближаться ко мне — я стала ядовитым пятном, которое все стремились обойти стороной.

После уроков Марат загнал меня в ту самую аудиторию, где впервые сломали Илью.

Я шла как на заклание — без страха, без надежды. Тело двигалось само, ведомое одной лишь инерцией страха.

В полумраке комнаты я вижу его: Илья стоит на коленях посреди зала, будто приговорённый. Наши взгляды встречаются — в них немой крик. Удивление, страх, смертельная усталость.

— Что ты опять задумал? — голос Ильи срывается, хриплый от отчаяния.

Ян едва улыбается. Легко. Нехотя. Как будто это всего лишь очередная остановка на давно спланированном маршруте.

— Ты уже понял, — отвечает он спокойно.

Илья рвётся вперёд, но Ян с пугающей лёгкостью удерживает его — одной лишь волей.

Король держит свою пешку на коленях без лишних усилий.

Марат медленно закатывает рукава. Я вздрагиваю, сердце стучит в ушах. Они никогда меня не били. Никогда. Но сегодня всё иначе.

— Стой! — Илья рвётся ко мне, но его голос тонет в густом, тяжёлом воздухе.

Ян вытаскивает из кармана тонкий кожаный ремешок и протягивает его Илье. Без слов. Без угроз. Просто как данность.

Илья молчит. Его пальцы дрожат, когда он берёт ошейник.

Раз — кожа стягивает его шею, как мягкая удавка.

Два — Ян хлёстко бьёт его по лицу. Щёлчок удара разносится в тишине, кровь медленно ползёт от носа к губе. Первый удар по лицу за всё это время.

Три — ремешок оказывается у меня на шее.

Моё согласие? Оно тонет где-то между страхом, отчаянием и холодной пустотой. Я сама его надеваю. Не хочу смотреть как они его избивают.

Внутри что-то ломается. Нет — не ломается. Умирает. Без шума. Без крика. Просто тухнет, как выброшенный на мороз огонёк.

Ян смотрит на нас с триумфом.

В его взгляде нет ни торжества, ни злости — только удовлетворение.