Сердце зимы

7. Ронни проводил меня до двери. «Чтобы всякие бешеные балерины не преследовали», — сказал он, и я почему-то расчувствовалась. Мои эмоции пульсировали чувствительностью, как оголённый нерв; я готова была выплеснуться вся, без остатка — в слезах, например. Но заплакать я всё-таки не смогла. Не знаю, как люди это делают — просто плачут, просто смеются... у меня не выходит.

По-тихому пробравшись на чердак, я переоделась ко сну и плюхнулась на матрас. Мой немигающий взгляд приклеился к лампе накаливания, скудно рассеивающей темноту. Наконец, устав бесцельно таращиться в одну точку, я взялась за «Хоббита» — старую, едва не рассыпающуюся под пальцами книгу. Хотелось отдохнуть от снега и балета — что-то его становилось слишком много в моей жизни. Неоправданно много. Однако мне никак не удавалось сосредоточиться, и, в конечном счёте, «Хоббит» отправился обратно в стопку, кривоватой башней возвышающуюся возле матраса, а на замену ему пришло «Сердце зимы» — целёхонькое, слабо пахнущее гарью.

«Оно приближается. Неотвратимое. Окутанное дымчатым саваном — переплетением ночи и зла.

Взлетают вверх молочно-белые ноги острыми стрелками на четверть часа. Прогибаются спины в немой агонии. Танец тишины сменяется танцем предчувствия. Сверкающие инеем ресницы трепещут, бескровные губы дрожат. Скрип снега — единственный аккомпанемент, доступный безмолвию.

Прикосновение к клавишам лёгким нажатием — взрыв, искажающий танец. Балерины движутся, ломаются, кровоточат. На снегу — крупные капли-вишни, распускающиеся тёмными цветами зова о помощи. Звучит минорный аккорд. Плоть лопается, облезает, обнажает отлитые из стали кости. Лохмотьями обвисает разорванная кожа. Чистота белого запятнана красным. Испорчена красным. Расцвечена красным. Торжество отражается в лицах балерин. Они вытягивают окровавленные руки и танцуют на спицах. А она стоит в тени деревьев — Королева Чёрных Лебедей, безликая и невзрачная. Держит в руках корону из хрусталя и льда, плачет чернильными слезами».

Я захлопнула книгу. Королева Чёрных Лебедей — так ведь я подумала в последний миг, прежде чем перестать дышать. Это просто какой-то бред. Словно я — героиня книги, а этот человек за роялем — мой писатель. Мой композитор. Или будто писатель — я, и я пишу своими мыслями, своими смертями эту мерзкую книжонку.

Прямо передо мной в электрическом свете закружились снежинки. С полупьяным безразличием я подставила ладони, и кожу кольнуло холодом сыплющегося снега. Умирать снова? Ладно. Я не готова, но — ладно.

Откинув плед, я выбралась из своего уютного гнезда и прошлась по чердаку. Снежные хлопья падали из темноты, клубящейся между потолочных балок. Что-то коснулось моего плеча — или кто-то. Я порывисто обернулась, но никого позади себя не увидела — лишь смутную тень на периферии зрения, будто бы человек, дотронувшийся до меня, ускользнул в последнюю секунду.

— Не играй со мной, — сказала я, обращаясь к пустоте.

Как глупо, как жалко это звучало! Я ведь понимала, что одна на чердаке. Понимала, что никто ко мне не прикасался. Понимала, что снег не может сыпаться сквозь крышу.

Помотав головой, отчего мои волосы щекотно заскользили по открытой спине, а снежные хлопья, осевшие на кудрях, взметнулись вверх, я выключила свет и легла обратно на матрас с твёрдым намерением игнорировать продукты своего воспалённого сознания. Ронни был прав: идти к школьному психологу не стоит. Но не потому, что она — мать Марго, а потому, что мне не поможет ни психолог, ни даже психиатр. Тут уже нужен экзорцист. Всё, что происходило со мной, — абсолютно реально. Я себе это не выдумала. Со мной танцевали зимние демоны... или зимние боги.

Королева Чёрных Лебедей — красиво, драматично, но слишком длинно, а вот Терпсихора, муза танца, звучит идеально. Но какое имя дать человеку за роялем?

Заскрипел пол под чьими-то ногами. Зашуршали простыни, соскальзывая со стульев, столов и комодов. Раздался знакомый механический перелив «Танца феи Драже»: играла музыкальная шкатулка, которую я убирала в выдвижной ящик, и которая теперь каким-то образом очутилась на комоде, призывно распахнув дверцы. Сквозь темноту проступали очертания медленно вращающейся балерины.

Я лежала под пледом и, прислушиваясь к звукам, выдающим чужое присутствие, перебирала в голове имена греческих богов. Никакой другой мифологии я толком не знала, а по греческой писала реферат и даже получила за него высокий балл.

На ум пришло имя бога звёздного неба — Астрей. Почему бы и нет. На бога музыки, солнечного златокудрого Аполлона, мой демонический пианист не слишком-то похож. И я рассмеялась, вспомнив, что бог северных ветров, приносящих грозовые тучи и снегопады, был как раз сыном Астрея. Борей, чьё ледяное дыхание замораживало реки и озёра. А ещё Астрей был женат на богине зари. Иронично: в этой страшной сказке я могла бы играть кого угодно, но только не богиню рассвета. Уж скорее я была бы жалким смертным, вовлечённым в разрушительные игры высших сил.

За этими размышлениями я не заметила, как погрузилась в густую тяжёлую дрёму без сновидений, а когда очнулась, в серых предрассветных сумерках на подушке рядом с моей головой алела одинокая роза.