Сердце зимы

10. Жили Райты в квартире на втором этаже утопающего в зелени дома, а на ближайшем перекрёстке находился продуктовый магазин, которым владел отец Ронни.

Ронни частенько там зависал: подменял кассиров, сверял ценники, убирал просрочку, помогал в приёмке товара. Даже делал уроки, закрывшись в подсобке. Мама ходила к ним за продуктами, но без меня: покупки с этой женщиной — лучше пристрелите. Нет, она не скандалила с продавцами, ничего такого, но считала нормальным срывать на мне раздражение из-за отсутствия нужного ей йогурта, а я доставать йогурты из шляпы пока не научилась.

Когда мы с Ронни вошли в ярко освещённый магазин, чтобы купить еды в дорогу, над дверью тоненько зазвенел колокольчик. На этот противный металлический звон обернулась и тут же расплылась в широкой улыбке девушка, по виду не сильно старше нас. Она выставляла товар на полки, вынимая из заполненной доверху тележки по несколько упаковок печенья за раз.

— Привет! — сказала она с сильным техасским акцентом.

— Привет, Барби. — Ронни взял корзинку для продуктов. — Это Амара, я рассказывал. Новенькая.

— Привет, — поздоровалась я.

Девушка протянула мне обе руки, пришлось протягивать ладонь в ответ. Сердечность её пожатия меня удивила. Что такого Ронни успел обо мне наговорить?

— Вы... миссис Райт?

— Она самая! Но, прошу, зови меня Барбарой, ладно? — Она снова улыбнулась и, наконец, выпустила мою руку. — Мне так неловко, когда школьники зовут меня «миссис Райт».

— Потому что ты сама как школьница, — ответил Ронни. — И я не про внешность. Нам нужна еда и кофе.

— Дома же есть кофе.

— Он гадкий.

— Нормальный кофе, — возмутилась Барбара. — Мой любимый.

— Нормальный кофе не должен иметь привкус жженой пыли.

С этими словами он скрылся в лабиринте ярко освещённых рядов. Чтобы не таскаться за ним бесполезным хвостом, я неловко встала возле пустующей кассы. Барбара же, вернувшись к прерванному занятию, поспрашивала меня немного о переезде и принялась воодушевлённо рассказывать о своих первых впечатлениях от Эш-Гроува.

— Я была в ужасе. — Работала она быстро, отточенными движениями составляя коробки ровной шеренгой. — И спросила у Донни: в какую дыру ты меня привёз?

— Донни — это мой отец, — раздался голос Ронни из-за полок.

— Да, Дональд. — Барбара улыбнулась. — Имя очень ему подходит. Вот знаешь, как бывает: смотришь на человека, он представляется, а имя будто бы чужое. Как костюм не по размеру.

— Как ты и «Барбара», — снова влез Ронни.

— Я идеально подхожу своему имени, — чуточку обиженно ответила она. — Вот кого можно представить под этим именем?

— Точно не тебя.

Мне стало понятно, что авторитета в этой семье Барбара не имела ровным счётом никакого. Ронни не грубил ей, конечно, но общался в точности так же, как со мной — панибратски. Но, вообще-то, Барбара и впрямь не подходила своему имени. Худенькая и светловолосая, загорелая, ухоженная, с налакированными волосами и разноцветным маникюром — пастельный зелёный чередовался с пастельным розовым, — одетая в футболку с яркими кляксами и голубые джинсы, — такая девушка могла зваться только Барби.

Вскоре Ронни вернулся к кассе и стал выгружать набранные продукты, поочерёдно пробивая каждую упаковку. Потом он сложил продукты назад в корзинку, надел рюкзак, отчего многочисленные железные брелки с логотипами разных групп недружно зазвенели, и бросил:

— Чек под клавиатурой.

— Ты взял что-нибудь нормальное? — всполошилась Барбара. — Кроме хлеба и горчицы? Он может питаться одной только горчицей, — добавила она, обратившись ко мне. — Это жутко вредно.

— Да взял, взял. Отстань.

Ронни толкнул дверь, дополнив звон брелков звоном колокольчика, и вышел наружу. Я зависла, не зная, как попрощаться, но Барбара сделала это за меня — дружелюбно улыбнулась и помахала рукой. Она смотрелась неуместно в магазине — будто шла мимо и вдруг, исключительно из прихоти, решила выложить бесхозный товар.

— Она такая... заботливая, — сказала я, когда мы с Ронни встали на пешеходном переходе, дожидаясь зелёного света.

— С ней бывает. Включает режим наседки и начинает кудахтать, хотя на самом деле ей всё равно. — Он оглянулся на магазин и добавил, прищурившись от яркого солнца: — Думаю, она специально так себя ведёт. Ну, чтобы окружающим казалось, что она проявляет материнскую заботу обо мне, и чтобы они чего-нибудь сомнительного не подумали.

— Сомнительного?

— Ей двадцать три, а мне — семнадцать. Люди что только не придумают, знаешь. Соседи иногда болтают, так Барби расстраивается вместо того, чтобы игнорировать.

Интересно, каково это — иметь мачеху, которая старше тебя всего на шесть лет? С ней ведь, наверное, есть, о чём поговорить, и нотации она читать не станет, потому что сама ещё недавно была подростком. С другой стороны — ну о чём мне-то с такой говорить? Я — сомнительный собеседник даже для двадцатитрёхлетней девушки, у которой в пасынках семнадцатилетний лось в два раза её выше и крупнее.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и Ронни достал из кармана огромную связку ключей.

— От магазина, — пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд, — от склада, от квартиры... от всякой ерунды, в общем.

В квартире приятно пахло, как в Спа-салоне.

— Барби постоянно жжёт благовония, — сказал Ронни, — типа сандаловое дерево, пало санто и всякая такая хрень. Голова от этих палок-вонючек потом квадратная. А ещё брызгает на занавески какой-то сладко фигнёй, и на наволочки, и в шкафы. Думаю, она хочет меня убить.

Кухня, куда Ронни меня отвёл, оказалась крошечной и практически пустой. Из-за роста и комплекции он будто бы занял собой всё свободное пространство.

— Мама пришла бы в ужас, — проговорила я, когда Ронни открыл холодильник, из недр которого на меня с тоской взглянул одинокий кусок ягодного пирога.

— У нас некому готовить. Барби только портит продукты, да и мы с отцом так себе кулинары.

Он начал деловито собирать сэндвичи из принесённых в корзинке продуктов: разложил на разделочной доске хлеб из полиэтиленовой упаковки, порезал его на треугольники, накидал в каждый сэндвич огурцов, салатных листьев, кусков копчёной курицы и бог знает чего ещё и приправил всё это смесью соусов, один из которых точно был горчицей. Мне показалось, что ингредиенты он добавлял наобум.

Достав с полки большой термос, он налил в него кипятка, щедро насыпал кофе, корицы, кардамона и коричневого сахара и, закрутив крышку, взболтал всю эту смесь.

— Честно говоря, твой способ делать кофе не внушает доверия, — заметила я.

— Брось, — ответил Ронни. — Это будет лучший кофе в твоей жизни. Он настолько хорош, что даже мой способ заваривания его не испортит.

Сэндвичи он обернул фольгой, потом сложил их в пакет и убрал всё это в свой огромный чёрный рюкзак, который валялся брошенным на полу. Там же, в этих недрах портативной чёрной дыры, скрылся термос.

Тут дверь открылась, и на кухню вошёл двухметровый (с рулеткой я его, конечно, не измеряла, но, клянусь, это самый огромный человек из всех, что я видела) мужчина с короткой тёмной бородой и неаккуратно подстриженными волосами. Поначалу он показался мне каким-то древним и суровым, но, присмотревшись, я поняла, что дело в бороде. Она его старила и придавала лицу злобный вид.

— Это папа, — сказал Ронни, махнув в сторону отца испачканным в смеси соусов ножом. — А это Амара.

— Привет, — пробасил мистер Райт. — В парк?

— Ага.

Больше он ничего не сказал. Только потоптался немного на кухне, бестолково открывая каждый шкафчик в поисках еды, и в конечном итоге вытащил из рюкзака Ронни два сэндвича, а из морозилки — бутылку пива и ушёл со своей добычей в гостиную. Мне сразу стало его жалко. У нас-то дома еды всегда навалом, причём, сугубо полезной. Мама на калориях и пользе для организма просто повёрнута.

Когда мы уходили, из гостиной доносился жуткий сатанинский рык.

— Он у меня любитель дэт-метала, — сказал Ронни, и я кивнула со знанием дела, хотя и не поняла, о чём он.

Пройдясь по залитой солнечным светом улице до остановки, мы сели в автобус и минут пятнадцать ехали под The Cure, надрывно хнычущих в наушниках, один из которых Ронни по обыкновению вручил мне. За дорогой он не следил — сидел в проходе, задумавшись о чём-то своём, и глядел в пол. Очнувшись, он заторопился к выходу и принялся всех расталкивать с поминутным: «Простите» и «Извините». Люди будто отлетали от него сами, спеша уступить дорогу, чтобы не быть сметёнными неловкой неуклюжестью человека, не до конца осознающего собственные габариты.

Мы вывалились из автобуса и пошли по извилистой дороге, со всех сторон обсаженной буйно разросшимися кустами. Асфальт то тут, то там был растрескавшимся, и сквозь эти трещины прорастала трава. Удалившись от проезжей части, мы свернули, потом ещё раз. С каждым поворотом дорога становилась всё хуже, пока вдруг усыпанные желтеющей листвой кусты не расступились, открывая взору распахнутые ворота.

— Тот самый парк? — спросила я, потрогав створку. На пальцах остались сухие хлопья чёрной краски.

— Он самый. Разруха полная, — с восторгом сказал Ронни.

Сразу за воротами нас встретил старый, давным-давно неработающий фонтан. Выщербленные, позеленевшие от сырости, громоздившиеся друг на друга каменные чаши были полны мокнущих в лужицах воды листьев. В фонтане лежала одинокая смятая банка из-под пива, которую Ронни, запрыгнув на край чаши, вытащил и кинул пустую, поеденную ржавчиной урну.

— Тут, вообще-то, убираются, — сказал он, — но как попало.

— Я думала, тебе нравится «разруха», — заметила я.

— «Разруха» не равно «помойка».

Вокруг фонтана на равном расстоянии друг от друга стояли скамейки, возле каждой — пустые урны. Темнели столбы разбитых фонарей. Могучие дубы, раскидистые клёны и, конечно же, давшие парку название ясени возвышались молчаливыми стражами фонтана, скамеек, фонарей и тропинок.