Сердце зимы

7. Дождь быстро перестал, но к вечеру на Эш-Гроув опустилось плотное покрывало тумана. До отъезда Винус оставалось немного времени, и мы с ней поднялись на чердак, чтобы не мешать болтовнёй работающей на кухне маме. Матрас под слуховым окном был устлан простынёй, свежей и приятно пахнущей стиральным порошком, и завален горой пёстрых подушек, которые я натаскала из гостиной. В мягкой уютной тишине Винус разглядывала аудиокассеты с выцветшими вкладышами, а я бесцельно листала журнал с каким-то мужчиной на обложке. Надпись утверждала, что его зовут Дэвид Боуи, и я не видела причин ей не верить.

— Тебе что, совсем тут не страшно? — спросила Винус, откидываясь на матрас и укладываясь спиной на подушки. Её распущенные цветные афрокосы рассыпались по плечам. Пальцы босых ног подёргивались, будто бы в такт играющей у Винус в голове музыке.

— Почему мне должно быть страшно? — не поняла я.

— Ну... — Она хмыкнула. — Темнота, чердак, знаешь... В фильмах ужасов всё самое дурное обычно происходит на чердаке. Либо в подвале.

— Да брось. Самое страшное, что может со мной здесь случиться — это атака пылевых клещей.

— Какой же ты скучный ребёнок! — со смехом ответила Винус. — А вот твой отец в детстве до одури боялся чердаков и подвалов.

— Мне нравятся подвалы, — ответила я, закидывая в рот вишнёвый леденец. — Там хорошо пахнет.

— Запах сырости — фу! — Винус карикатурно передёрнулась и полезла ко мне в карман толстовки, чтобы тоже взять леденец. — Ты не только скучный ребёнок, но ещё и жуткий! Надеюсь, ты не призовешь однажды какого-нибудь демона просто потому, что от него хорошо пахнет. — Похрустывая леденцом, она развернула перед собой сложенный вдвое вкладыш. Внутри оказалось чьё-то лицо, пересечённое линией сгиба. — Как дела в школе?

— О, нет! — Я закатила глаза. — Хоть ты не доставай меня с этим. Я же не спрашиваю, как дела на работе.

— А могла бы и спросить! Мне было бы приятно. Как тебя приняли?

Я пожала плечами.

— Нормально.

— Ох уж это твоё «нормально». Показали школу?

— Показали старый спортзал.

— Когда-то мы бегали туда покурить, — мечтательно ответила Винус. — Ну, Тоби не бегал — он не курил, да и друзья у нас были разные. Наши компании друг друга не переваривали, и мы с ним часто ссорились. Дети! Однажды я заперла Тоби на чердаке, прямо здесь. Ты бы видела его лицо спустя несколько часов!

— За что?

— М-м?

— За что ты его заперла?

— А разве нужна причина, чтобы посмеяться над тем, как кому-то плохо? Особенно если этот кто-то — твой родной брат? — Повисла пауза, и Винус, не выдержав, пихнула меня в плечо. — Не смотри на меня так осуждающе! Тупая я была. Не понимала, что он не шутит, и ему действительно офигеть как страшно. Хорошо, что Лилиан не родила тебе братика или сестричку. Поверь: младшие — зло во плоти. Просто посмотри на меня.

И осклабилась, строя жуткую рожу.

Вскоре, оставив меня валяться на матрасе, она спустилась, чтобы проверить, не забыла ли чего-нибудь важного. Дом будто жил своей жизнью: скрипел ступенями от суетливой беготни Винус вверх-вниз по лестнице, грохотал посудой на кухне, где мама, закончив рабочий день, готовила ужин, разговаривал голосом Леонардо ди Каприо в фильме с выкрученным на полную громкость звуком. Под эту какофонию я задремала.

Наконец, снизу донёсся окрик, и я, сонная, плохо соображающая, выползла на улицу, чтобы попрощаться. Ёжась от вечерней прохлады, я смотрела, как Винус укладывает сумки в багажник такси. Над землёй стелился туман, отчего силуэт Винус казался слегка размытым — как будто она стояла по ту сторону мутного стекла.

— Присмотри за моим непутёвым брательником, ладно? — сказала она, поднимаясь по ступеням и широко раскидывая руки.

«Непутёвый брательник» даже не вышел её проводить.

— Это бесполезно, — ответила я, обнимая Винус. — Лучше я присмотрю за твоими моллинезиями.

Дверь открылась, и на крыльцо в сопровождении доносящихся с кухни аппетитных запахов вышла мама — отвратительно-бодрая, в спортивном костюме и белых кроссовках. На запястье у неё красовался фитнес-трекер, а волосы она убрала в идеально собранный пучок.

— Ну, — проговорила мама, не глядя на Винус. Дисплей трекера был ей явно интереснее. — Хорошего пути.

Та сгребла её в крепкие объятия.

— Твоя дочь не хочет присматривать за моим братом, — сообщила Винус. — Так что возлагаю эту почётную обязанность на тебя.

Выпустив маму из захвата и помахав нам обеим рукой, она сбежала вниз по пригорку и запрыгнула в машину.

— Выбиваюсь из графика, — пробормотала мама.

И, не дожидаясь отъезда Винус, ушла на пробежку. Вскоре раздался гул мотора, колёса зашуршали по асфальту, и машина растворилась в тумане. Я осталась одна.

Привалившись плечом к стене, то и дело зевая, я смотрела на пустынную дорогу. Идти спать ещё не имело смысла, но и уходить с улицы обратно наверх не хотелось тоже. Сухое тепло чердака и его мягкое безвременье убаюкают меня, и я проснусь часа в два ночи, осоловелая и не понимающая, куда деться и чем себя занять.

Я вернулась в дом, взяла полосатый плед, лежавший аккуратно сложенным в изножье дивана, наугад вытянула из стопки с книгами первую попавшуюся и снова вышла на крыльцо.

Вечер был приятным: тихим, сумрачным, пурпурно-серым. Голову кружило от сырого воздуха. Крыльцо влажно поблескивало в свете уличного фонаря. Завернувшись в плед, я села на холодные ступени, вытянула ноги и раскрыла книгу. Это оказалось «Сердце зимы»; кожаный переплёт приятно ощущался под подушечками пальцев. Страницы были хрусткими, волнистыми, пожелтевшими от времени. От бумаги пахло старостью. Мне больше нравились новые книги, только из магазина, пахнущие типографской краской, желательно — с красивыми цветастыми обложками, изображавшими героев или что-то, так или иначе соотносящееся с текстом. Сдержанные однотонные обложки ни о чём не говорят, не дают никакой визуальной информации о содержимом книги, а читать аннотации я не люблю. И как тогда выбирать?

«Сердце зимы» я бы никогда себе не купила.

Хлопнула входная дверь — чудовищно громко, вдребезги разбив гнетущую тишину книжной зимней ночи. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. У порога стоял отец с двумя исходящими паром кружками в руках. Потянуло густым ароматом растворимого кофе.

Напиться кофе на ночь глядя — отличная идея.

Появление отца было настолько неожиданным, что я просто молча смотрела, как он усаживается рядом, как ставит на ступеньку одну кружку, как смыкает свои большие ладони вокруг другой, греясь, как делает первый глоток, и его очки мгновенно мутнеют, запотевая.

— Ты попрощался с Винус? — спросила я.

Меня уязвило то, что вечно неунывающая Винус не только терпела его (и нас с мамой) в своём доме, но и всеми силами старалась поднять ему настроение, а он даже не потрудился её проводить.

— Она заходила ко мне перед отъездом, — уклончиво сказал он. — Что читаешь?

Я продемонстрировала обложку, а когда отец озадаченно нахмурился, раскрыла книгу на форзаце, где красивым почерком, совершенно не похожим на пляшущий почерк Винус, синей шариковой ручкой были выведены имя и фамилия отца — Тобиас Драйден.

— Точно! — Он зажал кружку между коленей и протянул ко мне руку ладонью вверх. Получив книгу, отец раскрыл её на середине, нахмурился ещё сильнее, пролистал к началу и вчитался. — Хм... Не было в этой книге никаких балерин. Странно. Но жути она на меня в детстве нагнала знатно, это-то я помню точно. — Вздохнув, отец вернул её мне. — Впрочем, я многие детские книги позабыл. Даже «Нарнию». Где-то кто-то убил льва...

— Пап.

— Что?

— Спасибо за спойлеры.

— Да брось. Все знают, что льва убили. Так же, как все знают, что кольцо Всевластия всё-таки бросили в жерло вулкана, а Гарри Поттер победил злого волшебника.

— Ну, предположим, про Гарри Поттера я знаю. Может, ещё расскажешь мне, чем закончилась эта книга?

— Может, и рассказал бы, но, хоть убей, не помню.

Разговор сам собой угас. Снова взявшись за свой мини-обогреватель в виде кружки, отец безмятежно любовался туманной дорогой. И неуклюжий разговор о книгах, и это умиротворение в глазах отца, и даже само по себе его присутствие выбивались из привычного сценария. Может, психотерапевт был прав, когда посоветовал ему оставить на время работу и вернуться к истокам.

Я попыталась припомнить хоть раз за последний год, когда отец заинтересовался бы моим времяпрепровождением, и не смогла. Его волновала только жвачка для мозга. Он не хотел ничего делать, не хотел ни о чём разговаривать, а присутствие посторонних и вовсе тяготило его и причиняло почти что физическое страдание. Удивительно, что мама до сих пор жила с ним в одной комнате. Я уверена: рано или поздно отец попытается выставить её из их общей спальни, но выставить Лилиан Драйден откуда бы то ни было невозможно, и всё закончится тем, что он отправится жить в гостиную. А потом маме надоест вся эта возня, и она подаст на развод. Вопрос времени.

Я выпростала из-под пледа руки и взяла кружку. Кофе был отвратным — кислым до жути. Так мы и сидели, в молчании потягивая горячий напиток, пока не вернулась мама. Запыхавшаяся и раскрасневшаяся от бега, она встала перед нами, уперев руки в бока, и спросила:

— Вы ещё не ужинали?

— Нет, — ответила я.

— Тогда чего расселись? — Она махнула рукой снизу вверх, призывая нас встать. — Тоби, не сиди тут в одной футболке, простудишься. И ты тоже, милая, плед не спасёт тебя от сырости.

Будто подхваченный ураганом по имени Лилиан, отец встал и вслед за ней скрылся в доме.

Наш с ним короткий разговор напрочь выбил меня из колеи. Я уже успела забыть, как это здорово — обсуждать с отцом всякую ерунду, о которой мама и слышать не хочет. Раньше мы много разговаривали. Даже слишком много. Отец делал страшные вещи — заставлял меня думать и, что ещё хуже, объяснять ход своих мыслей. Я по глупости раздражалась с отцовских попыток разговорить меня, научить логически рассуждать, а теперь получалось так, что именно этого мне чертовски не хватало.

Вздохнув, я потёрла лицо ладонями и вернулась к чтению. Хотелось дочитать главу, прежде чем идти ужинать.

«...На фатин многослойных юбок крупными хлопьями оседает снег. Балерины неподвижны — изваяния, застывшие вне времени. В волосах, убранных под перистые тиары, мерцает иней. Крепкие сильные ноги будто высечены изо льда, но лица живые, с глазами, полными холодного блеска.

В звонкой тишине таится угроза. Тревожное предчувствие звука обволакивает, проникает под кожу, зудом растекается по телу. В стылой крови — болезненное предвкушение страха и благоговейный трепет перед грядущим ужасом, который последует за морозным безмолвием.

Зло неумолимо. Оно звучит в тишине. Звучит в скрипе снега под ногами неведомого — того, кто неспешно бредёт среди деревьев, сокрытый от неосторожного взора стеной чёрных стволов и переплетением голых ветвей.

Балерины окутаны сонмом снежных искр. Небо безлунно, но ночная темнота не абсолютна — она пронизана слабым, бледным светом, будто сияет сам воздух — морозный и серебрящийся. В скованных позах, в наклонах голов, в положении ног — хрусткое напряжение. И когда балерины, синхронные, подчинённые болезненно-рваному ритму, делают первый шаг, встают на носки обледенелых пуант, напряжение достигает своего пика, реальность трещит по швам, и маски страдания, застывшие на лицах, превращаются в гримасы ужаса».