Аехако
Харлоу нигде нет. Будь проклят этот человек за то, что бросил нас.
Я укладываю бессознательное тело Хэйдена на импровизированные носилки, как вдруг в небе раздается ревущий звук. Подняв глаза, замечаю, как на горизонте появляется черное пятно инопланетного корабля. Сердце бешено колотится в груди, пока я наблюдаю, как корабль медленно ползет по небу. Они улетают? Забрав с собой мою Киру? Страх и беспомощность охватывают меня.
Летающий корабль странной формы наклоняется набок, продолжая свое медленное снижение. Он пролетает над моей головой и направляется прямо к склону ближайшей горы.
– Нет!
Мой хриплый крик эхом разносится по пустынным, заснеженным равнинам. Но он не останавливает корабль пришельцев, стремительно несущийся к скалистому склону. Крушение и огненный взрыв.
– КИРА! – в агонии я падаю на колени.
О, нет, моя пара. Моя милая половинка с грустными глазами. Боль утраты не сравнима ни с чем, что я когда-либо испытывал раньше. Я всегда был счастливчиком, родившимся в большой, любящей семье. Нас обошла стороной болезнь кхуйи, пронесшаяся по пещерам много лет назад. Я никогда не терял никого, кого любил так сильно, как Киру.
Мысль о том, чтобы жить дальше без нее, приводит меня в исступление.
Упав на землю, сжимаю кулаки в ледяном снегу, пытаясь сдержать свою ярость и горе. Хэйдену нужна моя помощь. Но сейчас я ничего не хочу так сильно, как отыскать черные, дымящиеся обломки корабля и найти в них хоть какие-нибудь следы моей милой Киры. Было ли ей страшно, когда она умирала? Было ли ей больно? Всхлип отчаяния вырывается у меня из груди.
Она заслуживала лучшего, чем это.
Я пялюсь на бесчувственное тело Хэйдена. Было бы проще лечь на спину и ждать, когда наступит и мой конец. Сдаться и присоединиться к моей Кире после смерти. Но Хэйден еще жив, и ему нужна целительница, на мгновение меня накрывает волна жуткой обиды на моего раненого друга за то, что он не позволяет воссоединиться с моей половинкой.
Но это не значит, что я не могу скорбеть о ней.
Я сажусь на корточки, не обращая внимания на острую боль в боку. Взяв пригоршню снега, начинаю петь одну из траурных песен, оплакивая свою пару. У меня нет пепла, чтобы осыпать им рога, поэтому я позволяю снегу течь по моему лбу, оказывая моей погибшей паре уважение, которого она заслуживает. Я устрою ей достойную церемонию, как только жизнь Хэйдена будет в безопасности. Я сделаю надрезы на рогах, осыплю лоб пеплом и буду петь песни о нашей любви. Пройдет много времени прежде, чем я смогу продолжить жить без нее.
Если смогу.
Прямо сейчас эта мысль кажется мучительной.
Я сыплю еще одну пригоршню снега на лоб и рога, мои траурные песнопения становятся все громче. Я так погружен в свое горе, что не замечаю шума вокруг, пока тень не проносится над головой. Только тогда осознаю, что в воздухе стоит жужжание и гул, похожий на тот, что в пещере старейшин.
Протираю глаза от снега и вижу объект, похожий на яйцо, темный, как корабль пришельцев, но намного меньше его по размеру. Он мягко приземляется в снег неподалеку, затем дверь со свистом открывается, и что-то тут же выбрасывается наружу. Мне в нос ударяет запах крови и сажи.
Это похоже на… отрубленную руку. Оранжевую руку пришельца.
В следующий момент из яйца, спотыкаясь, вываливается маленькая фигурка и приземляется лицом в снег. Это – человек со светло-каштановыми волосами, в грязной, рваной одежде и с самыми красивыми глазами, которые я когда-либо видел.
– Аехако, – задыхается Кира.
– Моя пара, – рычу я, вскакивая на ноги. Я забываю о своей ране, о траурных обрядах, о Хэйдене, лежащем без сознания неподалеку. Все, что меня сейчас волнует, это то, что моя Кира, моя прекрасная, нежная человеческая женщина стоит передо мной, жива и невредима. Пошатываясь, подхожу к ней и, подхватив на руки, прижимаю к себе так крепко, что боюсь раздавить. Но не могу ее отпустить. Я больше глаз с нее не спущу.
– Аехако, – всхлипывает она, и голос полон смеха, радости и слез. Ощущение ее рук на моей шее – самое прекрасное из того, что я когда-либо испытывал, и когда она, обхватив ладонями мое лицо, покрывает его сладкими поцелуями, я чуть с ума не схожу от счастья.
– Кира! Кира! Моя пара! Как это возможно? – зарываюсь пальцами в ее волосы и прежде, чем она успевает ответить, впиваюсь в ее губы грубым поцелуем. Потребность заявить на нее права, спрятать ее, прежде чем ее снова украдут, переполняет меня. Я хочу поглотить ее целиком и больше не расставаться. Требуется вся сила воли, чтобы перестать целовать ее и дать возможность перевести дух. Но когда она смотрит на меня потрясенным, голодным взглядом, я целую ее снова и снова.
Теперь, когда она вернулась в мои объятия, я буду спариваться с ней ртами днями напролет. Ни один сантиметр ее тела не спасется от моего голодного языка. Я буду поклоняться каждой ее частичке.
Ее задыхающиеся стоны опьяняют, хочу сорвать с себя набедренную повязку и войти в нее. Прижимаю Киру к земле и слышу, как она вскрикивает:
– Аехако, я чувствую запах крови…
– Ничего страшного, моя пара, – успокаиваю я ее между страстными поцелуями. – Позволь мне спариться с тобой языком, прежде чем я спарюсь с тобой своим членом.
Она бьет меня по плечу, и мгновение спустя возглас возмущения эхом отдается в моем ухе:
– Аехако! Ты истекаешь кровью!
Вздохнув, крепко прижимаю ее к себе. Был ли когда-нибудь самец са-кхуйи так счастлив? Я глажу мягкие волосы Киры и вдыхаю ее аромат. Моя пара жива, все остальное не имеет значения.
– Ты ранен! – ее крик стоит у меня в ушах. – Аехако, остановись! Дай мне осмотреть тебя!
Я не могу перестать улыбаться, не могу перестать прикасаться к ней.
– Мои раны не имеют значения, Грустные Глаза. Где ты была? Как тебе удалось сбежать?
– Твои раны имеют значение для меня, – суетится она в полной решимости позаботиться обо мне, и затем стягивает с меня одежду своими маленькими ручками.
В этот момент я бы мог умереть счастливым.
Пока Кира снимает с меня тунику и перевязывает рану, она рассказывает, как сбежала с корабля. Во взгляде читается беспокойство, когда она прижимает толстый кусок кожи к моей ране.
– Я убила их всех, Аехако, и даже не сожалею об этом. В моей голове постоянно крутилась мысль о том, что бы произошло, если бы нас снова похитили. Я не могла этого допустить.
– Ты самоотверженно защищала свой народ, как настоящий вождь, – успокаивающе ласкаю ее щеки. – Я горжусь тобой.
Горжусь и без ума от радости, что она жива.
– Я продолжаю думать о том, что, возможно, мне следовало договориться с ними, – тихо говорит она, оборачивая длинную полоску разорванной одежды вокруг моей груди. – Что они прислушались бы к моим доводам и оставили бы нас в покое. Но я не могла так рисковать.
Ничего не отвечаю. Очевидно, что она справляется с этим по-своему. Все, что я могу – поддерживать и любить ее – две простые задачи.
– И я подумала… – Ее мысли обрываются, она озирается по сторонам, а затем смотрит на меня: – Где Харлоу?
– Ушла, – отвечаю я, не в силах сдержать переполняющее меня раздражение. – Бросила нас, сбежав, как трус.
Кира хмурит брови:
– Не думаю, что Харлоу струсила. Что произошло?
– Она ушла за палками для носилок и не вернулась. Убежала в горы в поисках укрытия от пришельцев. Она поступила глупо и, возможно, обрекла на смерть и себя, и Хэйдена.
Я заставляю себя встать, хотя ничего не хочу так сильно, как остаться в снегу со своей парой.
– Мы должны доставить его к целительнице, и как можно скорее. Не уверен, что он продержится еще одну ночь.
Глаза Киры широко распахиваются:
– Но Харлоу…
– Нам придется выбирать, – мягко говорю я. – Мы можем ждать здесь, надеясь, что она вернется, чем, скорее всего, обречем Хэйдена на смерть, или мы можем оставить Харлоу один на один с судьбой и спасти Хэйдену жизнь.
Я оставляю выбор за Кирой. Не хочу брать его на себя, потому что ни за что не предпочту взбалмошного, ненадежного человека мужчине, с которым я вырос и которого считаю братом.
Взгляд Киры устремляется к носилкам и возвращается ко мне.
– Ты прав, мы не можем остаться, – ее голос тихий и печальный. – Я лишь подумала… – Она качает головой: – Не важно. Бедная Харлоу. Надеюсь, спустя какое-то время она найдет дорогу обратно в пещеры. – Кира поднимается и помогает мне встать, прижимая руку к моей повязке. – Давай доставим Хэйдена живым. Если он умрет, я не смогу себе этого простить.
– Значит, мы не дадим ему умереть, – решительно заявляю я.