Не ходи в лес

Среди тишины в непроглядной глуши
Зверь рыщет в ночи. В лес не ходи.

Замри, не дыши, твой трепет души
Учует вблизи. В лес не ходи.

Если внутри, пощады не жди.
Тебе говорили: В лес не ходи.

Детская песенка

***

Я проснулась от жгучей боли, которая пронзила моё запястье — ощущения были такие, словно на него лили раскаленное железо. Из глаз тут же брызнули слёзы, и, ухватившись пальцами другой руки за свободный конец, я резким движением распустила узел широкой алой ленты, которой было перевязано запястье. Под ним на светлой коже выступал шрам — длинная вертикальная линия и две небольшие диагональные, примыкающие к ней справа снизу и устремленные вверх параллельно друг другу. В обычные дни шрам, как и положено, был белым, но сегодня он покраснел и покрылся волдырями, как от ожога крапивой, — разве что боль была в сотни раз сильнее.

Зашипев и стиснув зубы, я перекатилась и соскочила с кровати. На улице только-только занимался рассвет, деревянный пол был ещё холодным с ночи, и я босыми ступнями быстро пробежалась до маленькой кухни, прижимая руку с болтающейся лентой к груди. Поднявшись на носочках, я принялась вслепую шарить здоровой рукой на верхней полке, проклиная себя за то, что в очередной раз забыла прибраться и разложить вещи по местам. Мучимая сильной болью и начавшая было терять надежду, в конце концов где-то под слоем паутины и пучками засохших трав я смогла нащупать нужную склянку с прозрачной жидкостью. Схватив первую попавшуюся миску, я зачерпнула воду из ведра, набранную вчера в колодце, опрокинула туда содержимое склянки и опустила руку.

Терзавшая меня боль стала отступать, и я с облегчением выдохнула. Какое счастье, что снадобье оказалось дома: в прошлый раз мне пришлось бежать за ним к старейшине прямо посреди ночи, а потом ещё час ждать, пока она его приготовит. Не знаю, что тогда было хуже — невыносимая боль или долгий монолог старейшины на тему моего шрама.

Шрам был у меня столько, сколько я себя помню. Возможно, я родилась с ним, хотя подтвердить это никто бы не смог: родителей не стало во время эпидемии тифа, когда мне было около четырёх, а тётушка, которая меня воспитывала, была слабоумной и с трудом вспоминала, как меня зовут — какие уж тут подробности о шраме? Я и сама не обратила бы на него внимания, если бы однажды он не начал болеть, и с того времени стал периодически напоминать о себе, как сегодня.

Старейшина утверждала, что мой шрам — божья метка. И хотя значение символа являлось для неё загадкой, она была страшно набожной и свято верила, что боги следят за мной и что судьба моя принадлежит им. В её понимании шрам был моей защитой, а боль — ничтожной платой за покровительство высших сил. Возможно, будь её воля, она бы не стала облегчать мои страдания, но, к её вероятному сожалению, ей всё же пришлось пойти на это после того, как я однажды забилась в судорожном припадке, потеряла сознание и неделю пролежала, прикованная к постели. Но с того времени каждый раз, когда она давала мне свою настойку, я вынуждена была слушать о том, какой великой чести удостоилась, ведь больше ни у кого не было ничего подобного.

Когда боль совсем стихла, я вытащила руку и бросила в воду ленту, которую сняла ранее, и та тут же из алой стала кроваво-красной. На самом деле это была и не лента в привычном понимании — всего лишь длинный тонкий обрезок ткани, некогда моё старое детское платье. Каждый раз после очередного «приступа» я замачивала его в снадобье, а потом наматывала на запястье и могла быть уверена, что в ближайшее время шрам не будет меня беспокоить.

После того, как с рукой было покончено, я наконец могла мыслить трезво. Понимая, что уснуть мне вряд ли удастся, я хмуро оглядела кухню. Если честно, мне никогда не нравилось у себя дома: маленький бревенчатый домик с покосившейся крышей, продуваемый, наверное, всеми возможными ветрами в любое время года, — в нём всегда было как-то тесно и неуютно. Ко всему прочему, я не отличалась не только чувством прекрасного, но и особой чистоплотностью, и поэтому внутри всегда было захламлено и пыльно. Может, поэтому при любом удобном случае я сбегала отсюда куда подальше.

Вернувшись в единственную комнату, большую часть которой занимала печка, возле которой ютилась кровать, я скинула сорочку и переоделась в длинное белое платье. Зеркала у меня не было, поэтому я несколько раз вслепую провела по волосам гребнем: мои длинные светлые волосы постоянно путались, так что я давно оставила всякие попытки с ними совладать и просто стягивала голову повязкой, чтобы пряди не так сильно падали на лицо. Обувшись и закончив тем самым свои сборы, я вернулась в кухню и достала из буфета ломоть хлеба, четвертинку головки сыра и банку молока. Сложив свой нехитрый завтрак в корзину, я подошла к двери и сняла с крючка тёмно-коричневую накидку; набросила её на плечи и вышла на улицу.

Пока я разбиралась с рукой, солнце успело наполовину выглянуть из-за горизонта: солнечные лучи подсвечивали стелящийся по земле туман и серебрили утреннюю росу. Пахло сыростью и травой, и я глубоко вдохнула, втягивая в себя запахи нетронутой природы и позволяя прохладе наполнить меня изнутри. Едва я спустилась с крыльца, как ноги сами понесли меня через широкое поле, находившееся неподалеку. Подол юбки почти сразу намок, но я даже этого не заметила — такое ощущение, будто меня влекла вперёд неведомая сила, которой я не могла и не хотела противиться.

Быстро преодолев приличное расстояние, я остановилась возле невысокого бревенчатого ограждения на краю поля. Этот забор был условной границей деревни, дальше которой не ступала ни одна душа — по крайней мере, никто из тех, кто не торопился расстаться с жизнью. Все потому, что за этой чертой начинался Лес.

Говорят, леса могут быть разными. Например, в некоторых деревья растут так далеко от друга, что кроны их пропускают солнечные лучи, и днем внутри светло и совсем не страшно. Бывает, что в лесах темно и мрачно, но люди все равно могут ходить в них охотиться, собирать ягоды или грибы и даже оставаться на ночь. Наверное, отважиться на такое может далеко не каждый, но всё-таки это возможно, ведь опасности, которые там поджидают, предсказуемы и даже потенциально предотвратимы.

Наш Лес не такой. Солнце намеренно не глядит в его сторону и даже не касается лучами верхушек деревьев. Над ним никогда не летают птицы, и ни одно живое существо не было замечено входящим или выходящим из него. Ветер — единственный гость, которому позволено нарушать границу, да и то только если ему хватит сил прорваться через сомкнутые ветви деревьев, стоящих в ряд, точно угрюмые часовые, не ведающие ни усталости, ни лени. Днем в Лесу всегда тихо — даже тише, чем на кладбище, — но ночью... Ночью Лес оживал, и тогда люди в страхе прятались в домах, задвигая плотно ставни и посыпая порог солью в надежде, что беда минует их семью. Потому что раз в месяц Лес выбирал себе новую жертву.

Я глубоко вздохнула, бросила корзинку на землю и забралась на ограждение, пристраиваясь боком. Сегодня Лес имел привычный вид: мрачно и неприступно возвышался перед взором, и нужно было сильно запрокинуть голову назад, чтобы рассмотреть его сверху донизу, тем более с такого близкого расстояния. Но вместо этого я, наоборот, закрыла глаза.

Знакомое ощущение появилось почти сразу: если честно, оно никогда не пропадало — просто мирские дела и заботы притупляли его на какое-то время, делая не таким громким, но стоило только позволить себе отпустить все печали, тревоги и волнения, как оно усиливалось. Это чувство было сложно охарактеризовать: оно напоминало длинную тонкую нить, которая начиналась где-то в груди, тянулась вперёд, а потом, лавируя между ветвями деревьев, исчезала в Лесу. Куда бы она ни стремилась, она, вероятно, достигала какой-то точки, после чего начинала натягиваться, утаскивая меня за собой. И беда в том, что чем дальше я находилась от Леса, тем сильнее натягивалась нить и начинала напоминать толстый канат, который почти силком волочил меня за собой. И зов. Конечно, я слышала зов: Лес не говорил на нашем языке, но я знала, когда он зовёт меня — и что зовёт именно меня. И в такие минуты я действительно боялась того, что не принадлежу ни себе, ни даже богам.

— Винтер!

Резко дернувшись, я покачнулась и едва не свалилась с ограждения, в последний момент найдя опору и поймав равновесие. На секунду мне показалось, что голос доносится из Леса, но это противоречило всем законам логики, поэтому я стала оглядываться по сторонам.

И действительно — со стороны деревни через поле ко мне быстрым шагом направлялась Жизель. Будучи мерзлячкой, подруга не изменяла своему любимому черному платью с вышивкой, слишком плотному для летней солнечной погоды, и, ко всему прочему, слишком длинному, так что ей приходилось приподнимать подол, чтобы не запутаться. За плечами у неё болталась длинная каштановая коса — предмет зависти всех девушек в деревне, к которой она относилась с легким пренебрежением и постоянно грозилась отрезать.

Я подождала, пока она дойдет и остановится поблизости, но прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы поздороваться, та махнула рукой и, шумно пытаясь отдышаться, уперла руки в коленки, склонив голову.

— Я... всю деревню... оббегала, — пожаловалась она, глотая ртом воздух. — Нужно было догадаться... что ты здесь.

Переведя дух, Жизель наконец посмотрела на меня — своим фирменным испытующим пронзительным взглядом.

— Что ты здесь делаешь? — нахмурилась она. — Ты опять слышишь... Его?

Как и все жители деревни, Жизель страшно боялась всего, что было связано с Лесом — и никогда вслух о нем не говорила. Даже сейчас конец фразы она произнесла совсем тихо и боязно повела плечами, бросая взгляд в сторону.

Жизель была единственным человеком, которому я рассказала о Лесе — о том, как тот влиял на меня. В какой-то момент я пожалела и о том, что доверилась Жизель — совсем не потому что опасалась того, что она выдаст мою тайну, а потому что подругу не на шутку встревожили мои слова. В первую луну после моего признания она и вовсе отказалась оставлять меня без присмотра и провела месяц в моем доме, ютясь со мной на одной кровати и вздрагивая всякий раз, стоило мне слегка пошевелиться. Но даже несмотря на то, что ничего не случилось ни тогда, ни много лун после — она все равно не перестала опекать меня.

Конечно, мне не хотелось давать ей лишний повод для волнений.

— Нет, я просто очень рано встала и решила устроить небольшой пикник, — соврала я, не моргнув и глазом, для убедительности кивая в сторону нетронутой корзинки.

Подруга недоверчиво поджала губы.

— Насколько рано? Сейчас почти полдень.

Я с удивлением посмотрела на небо: солнце зависло прямо над нашими головами, но по-прежнему избегало Леса. Может быть, я не обратила внимания, поскольку слишком долго находилась в тени деревьев, хотя это не объясняло того, что я не заметила, как пролетело минимум часов пять.

Очевидно, моя растерянность отразилась на лице, поэтому тревожная морщинка между бровей Жизель стала ещё глубже.

— Ох, Винтер, — вздохнула подруга, грустно качая головой. — Тебе стоит поговорить об этом со старейшиной...

Я решительно мотнула головой: в лучшем случае, старейшина просто запретит мне приближаться к Лесу, а в худшем... в худшем она снова попытается объяснить все это с помощью богов, предназначений и прочей ерунды.

— Со мной все в порядке, честно, — улыбнулась я, напуская на себя уверенный вид. — Не волнуйся обо мне, я ведь никуда не делась.

— Пока, — буркнула себе под нос Жизель, но тут же скрестила пальцы и начертила крест в воздухе — жест, призванный изгонять злые силы. — И вообще, слезь оттуда, а то ещё, не дай бог, свалишься.

Я закатила глаза, но послушно спрыгнула с ограждения. Может быть, мой разум и не заметил прошедшего времени, однако тело мигом ему об этом напомнило: мои ватные ноги подогнулись под весом, и я беспомощно завалилась набок, точно неваляшка. Но, к счастью, как и всякая неваляшка, в последний момент я устояла — но не без помощи Жизель, ловко поймавшей меня за руку.

— Ну и что я говорила, — назидательно поучала она. — А если бы ты грохнулась с другой стороны? Думаешь, я бы полезла тебя вытаскивать из кустов? Вот уж нет!

Сдавленно хихикнув, я выпрямилась: ноги сильно покалывало, но я решила не сообщать об этом лишний раз Жизель.

— Ничего бы со мной не случилось — поднялась бы сама, — отмахнулась я. — В крайнем случае, в мою честь устроили бы славные поминки.

Подруга неожиданно посерьёзнела:

— Не шути так, — попросила она. — Особенно сегодня — ночью будет полнолуние.

Мы одновременно задрали головы к небу, словно могли разглядеть на ясном дневном небе полную луну. Конечно, там ничего не было, но я послушно прикусила язык.

— Прости, я сегодня плохо спала, вот и говорю глупости.

Взгляд Жизель смягчился, и она сочувственно приобняла меня за плечи.

— Опять шрам, да?

О шраме Жизель, конечно, тоже знала, хотя благодаря старейшине об этом и так знали все.

Я кивнула и подняла руку, демонстрируя ещё не до конца просохшую ленту.

— Об этом я уже позаботилась, — успокоила её я.

Жизель, однако, выглядела очень расстроенной и задумчивой.

— Ну что ты, все ведь хорошо, — попыталась ободрить её я, мягко улыбаясь.

— Не знаю, — вздохнула она. — Сначала смерть Нин, потом твой шрам и Его зов... Теперь вот Карина... Иногда мне кажется, что люди говорят правду, и мы все действительно прокляты.

Губы девушки задрожали, и вся она разом как-то съёжилась, становясь в два раза меньше. На самом деле Жизель, готовая любому подставить плечо в трудную минуту, была очень ранимой и тяжело переживала трудности — особенно если неприятности случались с её близкими, о которых она так преданно заботилась. После того, как пропала Ниннин, подруга стала ещё более чувствительной, и поэтому сейчас выглядела так, будто вот-вот расплачется, и я в который раз пожалела, что стала невольной причиной её расстройства.
На этот раз уже я обняла подругу.

— Не переживай, со мной всё будет хорошо, — пообещала я. — Что до Ниннин, то, хоть она и пропала, мы не можем точно знать, что с ней случилось: ты ведь помнишь, она всегда была непредсказуемой и грезила о приключениях, — возможно, она просто сбежала.

Я постаралась вложить в свои слова как можно больше уверенности. Я не врала: мятежный характер Ниннин действительно был известен, и некоторые полагали, что она могла уйти сама. Но были и те, кто верил, что Нин стала очередной жертвой Леса. Вот только не совсем было понятно, почему он выбрал её: как правило, Лес призывал слабых, болезненных и одиноких, кто легко подавался его влиянию. Ниннин же была молодой, очень активной и яркой — и одной из немногих, кто не дрожал перед могуществом Леса. Единственная причина, почему Он мог забрать её — только если она решилась выйти на улицу ночью. Но на такое даже Ниннин не осмелилась бы.
Жизель тихо шмыгнула носом, но плакать, похоже, передумала. Наверное, ей тоже хотелось верить, что Ниннин где-то в целости и безопасности, и эту надежду не мог отнять даже Лес.

— Ты права, не будем об этом, — кивнула Жизель, высвобождаясь из моих рук и возвращая на лицо привычное деловое выражение. Собравшись с мыслями, она сменила тему: — Ты сегодня уже была у Карины?

— Нет, а ты?

Она отрицательно покачала головой.

— Я заглядывала утром, но её родители сказали, что она ещё спит. Может, зайдем к ней сейчас вдвоём? — предложила она.

— Да, конечно, — согласилась я. — Я только возьму корзинку.

Жизель развернулась и пошла обратно через поле, а я, наклонившись, подняла корзинку с провизией, к которой так и не притронулась. Взгляд мой снова упал на Лес: на секунду мне показалось, что между ветвями в тёмной чаще стоит тень и смотрит на меня светящимися зелеными глазами. Я моргнула — и видение сразу исчезло, оставив после себя бесформенную дымку. Развернувшись, я поспешила следом до Жизель, пытаясь избавиться от странного наваждения, вызванного, вероятно, нашим последним разговором.

Только на секунду — но мне действительно показалось, что я увидела Ниннин.