Глава 32
Адам
[К прослушиванию рекомендую: Way Down We Go — KALEO]
Запад, как и его возлюбленная, по-видимому, ожидали, что после смерти ещё одного члена семьи, и в особенности женщины, даровавшей жизнь большинству из них, Адам погрузится в состояние, которое гражданские привыкли называть депрессией, однако на сей раз этого не случилось.
Мальчик возмужал, как сказала о нём Мания.
Стоило ему сомкнуть веки, и во внутреннем взоре вставал образ обидчика матери, поставленного на колени и обречённого на муку, где не существует смерти, но есть лишь бесконечное, растянутое во времени страдание. Если для человека по имени Ховард существовал ад, то Адам обитал в нём уже долгие годы; и если бы ад был не метафорой, а реальностью, он согласился бы провести в нём десятки, сотни, тысячи лет, лишь бы сохранить привилегию наблюдать, как его враг горит, не обращаясь в пепел.
Если бы не соблазнительная одержимость возмездием Ховарду за то, что он довёл его мать до смерти, и не внутренняя необходимость защитить собственный дом от Соединённых Штатов, узурпированных неким Рунном, у него попросту не осталось бы причин продолжать жить.
— Она повесила трубку, брат, — тихо сообщила Эвелин. Сидя на постели, она виновато подняла на него взгляд, опасаясь его реакции.
Когда Эвелин вбежала в его спальню с телефоном в руках, показывая входящий вызов с неизвестного номера, он сразу предположил два возможных источника этого звонка. Либо это был отец, что представлялось крайне маловероятным, поскольку ублюдок де-факто развязал войну и, подобно крысе, покинул тонущий корабль; либо звонила Меган. Кратко и без лишних объяснений он велел сестре, что следует говорить, а что — утаить, если вызов окажется американским, после чего приказал ей перезвонить.
И хотя именно он стал инициатором дистанции между ними, слово, данное Меган, оставалось для него нерушимым: он поможет найти её телохранителя и приложит все возможные усилия, чтобы она вернула своего компаньона. Последним, чего он желал, было видеть, как она страдает, особенно по его вине.
— Что дальше прикажешь делать?
— Иди в свою спальню и спи крепко, — он поднялся с края постели, вложил между губ свою любимую сигарету и, не спеша, с особым вкусом прикурил её. — Возможно, это наша последняя беззаботная ночь.
— Ты сделаешь это завтра?
— Да.
Эвелин, не испытывая ни тени смущения, поднялась с постели в одной тонкой сорочке, прошлёпала босыми ногами по холодному деревянному полу и остановилась прямо перед Адамом, всматриваясь в его лицо так, словно искала там подтверждение собственным страхам.
— Власть, монархия и прочие давно устоявшиеся преступные союзы не потерпят объединения трёх британских семей. Нам просто не позволят разделить Соединённое Королевство!
Её болтовня ввинчивалась в мозг, вызывая нарастающую боль.
— Мы и есть власть, Эвелин.
— Чтоб тебя... — она осеклась на полуслове, вовремя вспомнив, с кем говорит, и сделала это не зря. — Сейчас у нас нет никакой власти, Адам. Страна ненавидит нас, так же, как и независимая итальянская семья, засевшая в Шотландии, за то, что своей выходкой отец перекрыл торговлю с Нью-Йорком. Ла Торре, если не ошибаюсь, чёртов клан Каморры! А китайские триады и турецкая мафия?! — Сестра повысила голос, и в нём впервые прозвучал гнев. — Амбиции Адама Делькасто похоронят нас всех рядом с матерью, сёстрами и племянником!
Это было оскорбительно. Она назвала попытку защитить остатки семьи... амбициями.
— Тебе не кажется, — холодно отозвался он, — что в последнее время ты слишком глубоко лезешь в дела, которые никогда не были твоими?
— Господи... — Эвелин провела ладонью по лицу. — Просто оставь нас в покое. У нас есть дети, Чарльз и сын Артура. А ты... ты просто не понимаешь, что прежней семьи Делькасто больше нет и не будет. Наша система работала, пока мы были живы и едины, а теперь что? Ни матери, ни отца, ни сестёр, ни мужа Шантáль. Даже испанская крыша для нас закрыта без деда. Нам банально не хватает людей!
Мужчина читал сестру, как открытую книгу, и ныне, когда на неё накатила оторопь, за неё говорили уже не слова, а оголённые инстинкты человеческого выживания.
И всё же её стало чрезмерно много.
В какой-то миг он понял, что утомлён не самим разговором, а болью, которую он воскрешал.
— Потому нам и надлежит соединиться с другими, — произнёс он. — Война с Западом уже стоит у порога. Если она не разразится сегодня, то случится завтра. И мы обязаны быть готовы.
— Нас убьют. — Плохая попытка вразумить его, потому что он был последним человеком на Земле, который боялся смерти, поскольку собирался пожать ей руку. — Перебьют, как скот. Наших детей разберут на части, а женщин изнасилуют до последнего вздоха, если узнают, что ты созвал Триумвират.
Если бы существовал Бог, в которого он не верил, тот, пожалуй, уже лишил бы его сестру дара речи — настолько невыносимым для него стало бесконечное семейное нытьё.
Его рука впилась в щёки Эвелин, пальцы сжали лицо так, что она была вынуждена смотреть прямо в его глаза. Он молчал намеренно, зная, насколько пугающей может быть исходящая от него тишина, давая ей понять, что его терпение лопнуло и он больше не намерен слушать её жалобы.
— Что... что ты делаешь?
— Ты внучка Матиаса, Эвелин.
— О нет. Только не это.
— Я напомню тебе твоё полное имя.
— Не... смей.
— Эвелин Делькасто Алькасар.
— Иди на хуй, — прошипела она.
— Семья Алькасар, во главе с твоим прапрадедом, стояла у истоков преступной организации Санграль, от слова sangre, с испанского кровь.
— Это детская... страшилка.
— Тогда выслушай её ещё раз, — назидательно и ласково произнёс он у самого её уха. — Сангры отличались предельной жестокостью. Их предназначением было внушать страх самой монархии.
— Адам, мне больно, — проскулила сестра.
Он усилил хватку, сжимая её щёки так, что ей пришлось разомкнуть губы.
— Во время пыток и казней они отсекали мачете головы, руки, пальцы и гениталии жертв, скармливая их собакам. Ради устрашения сангры не останавливались ни перед групповыми изнасилованиями, ни перед массовыми расстрелами мирных людей и противников. В отличие от более воспитанных кланов, они не избегали и прямых вооружённых столкновений с полицией. — Он сделал паузу. — Девизом трёх семей Санграль был клич Mata, Viola, Controla. Напомнить перевод или справишься сама?
— Нет.
— Эвелин, не выводи меня, — предупредил брат. — Отправлю тебя к Алькасарам на месяц, и они быстро напомнят, что твоя плоть и кровь наполовину принадлежат Испании.
— Убивай, насилуй, подчиняй, — без промедления перевела она, зажмурившись.
— Вот и хорошо.
Он разжал пальцы, отпуская её лицо, сделал глубокий вдох и отвернулся.
Из всех историй, что рассказывал им дед, Адаму больше всего импонировал один лозунг: «Живёшь ради Бога и матери, умираешь ради банды». В нём была простая и жестокая логика, не требующая оправданий.
— Открою тебе одну вещь, — сказал он тише. — По моим источникам в Испании ходят слухи, что Санграль поднимается из пепла. И если это правда, то всё, о чём я только что говорил, перестанет быть угрозой и станет практикой в ближайшее время. Потому если наших детей, как ты выразилась, разберут на части, а женщин изнасилуют, то тем, кто это сделает, не будет пощады. Сангры ответят тем же, но вдесятеро жестче. Они будут резать детей и ломать женщин с такой яростью, что ад покажется милостью.
Пару дней назад Адам узнал от сутенёра борделя в Кадисе, что в заведении появился молодой человек и потребовал записать трёх восемнадцатилетних брюнеток на счёт сангров. Прежде это логово порока принадлежало его отцу, но после позорного бегства Жерара перешло под контроль Адама, а потому подобные запросы не могли остаться незамеченными. Совпадений здесь быть не могло. Если Санграль и впрямь восставал, то Делькасто-младший слишком хорошо помнил дедовы рассказы, чтобы не понимать: испанская мафия, тем более столь древняя, способна как сыграть ему на руку, так и оторвать её вместе с плечом.
— Чушь, — ответила Эвелин, глубоко вздохнув. — Дедушка умер сразу после мамы. Даже если истории о санграх не вымысел, в чём я сомневаюсь, восставать попросту некому.
— У него остались дети от второго брака, — спокойно напомнил Адам. — Дочь и сыновья. Чистокровные испанцы.
— И что с того? — отрезала она. — Ты разве не помнишь, какими они были в последний наш приезд? Мальчишки, едва вступившие в возраст, ещё не знавшие ни женщин, ни власти. О какой способности удержать контроль вообще может идти речь?
— Эвелин, испанцы жестоки. Не недооценивай. Их воспитывали иначе, не так, как нас, — он сделал паузу. — Чего стоит одно лишь то, что Матиас назвал свою дочь Аталией, а сыновей Аидом, Авраамом и Áстером, сокращённо от Аластора. Достаточно открыть книги и посмотреть значения этих имён. Или, если угодно, воспользоваться вашим интернетом.
— Я знаю их значения, — устало отозвалась она. — Идеологический псих.
— Потому мы и старались приезжать туда как можно реже, — продолжил он, не повышая голоса. — Мать на ночь запирала нас по спальням, закрывая двери на ключ, чтобы Матиас не приходил со своими рассказами о том, что у трёх главных семей Санграль существовал обычай запирать женщин во время менструаций и держать их взаперти, пока кровь не иссякнет. Святая кровь сангров, так он это называл. Её собирали, смешивали с ядом и поили предателей, утверждая, что всякий рождается между ног женщины и умирает, вкушая ту же кровь.
— Меня сейчас вырвет, — прошептала Эвелин. Она потянулась к графину, налила воды и осушила стакан залпом.
— Они, — Адам втянул в лёгкие дым, задержал его на миг, — поднимаются, — медленный выдох. — А если так, Европе впору уже сейчас готовиться к двум войнам одновременно.
— Этого... не может быть, — сбивчиво произнесла Эвелин, обхватив себя руками, словно от холода. — Мы слышали эти ужасы только в Кадисе, когда в детстве гостили у Алькасаров. Дед пугал нас историями о Санграль, чтобы мы быстрее шли спать, Адам.
— Чутьё подсказывает мне, что это были не сказки.
— Допустим, — она сглотнула, — допустим, это не испанская версия бабы-яги, которой запугивают славянских детей. Почему тогда, по-твоему, они объявились именно сейчас?
— Не знаю, Эвелин.
— Ты уже говорил об этом Мании, Реджу, Артуру? — почти шёпотом спросила она. — Что они думают?
Ей было страшно не от самой мысли, что сангры реальны, а от того, с какой убеждённостью в них верил Адам.
— Реджи знает, — ответил он после паузы. — И его женщина тоже.
— А Артур?
— В запое, — серьёзно ответил он. Адам любил брата, но презирал его пристрастие к тяжёлому алкоголю и лёгким женщинам, зная простую истину, проверенную веками: мужчина, не способный держать в узде собственную похоть, никогда не удержит власть. — Я ему не говорил. И завтра на встрече его не будет.
Эвелин скрестила руки под грудью и презрительно фыркнула.
— На собрании обязаны присутствовать все Делькасто, — сказала она, сделав два шага к нему. — Нас осталось слишком мало, чтобы позволять себе изгонять кого бы то ни было за слабость.
— Я не изгонял его.
— За слабость после смерти нашей матери, — не отступала она.
— Он сделал выбор.
— А ты позволил ему его сделать.
Адаму было невыносимо смотреть на сестру и видеть в её чертах Ренату так же ясно, как и слышать в её голосе интонации матери. Та скорбь, которую он замуровывал в сердце, карабкалась вверх по выстроенной им каменной стене, сдирая плоть до кости.
— Слабостям отныне не место в семье Делькасто.
— Произнося это, ты не решаешь проблему брата, — возразила Эвелин. — Ты лишь углубляешь её.
— Чарльз будет присутствовать, — безразлично ответил Адам. — Если один брат отрёкся от долга, то, благодарение матери, она родила ещё одного.
Глаза Эвелин расширились от ужаса при мысли о том, с какой лёгкостью он допустил саму возможность втянуть двухлетнего ребёнка в чёртов Триумвират.
— Я не узнаю тебя, — её голос сорвался в хриплый шёпот, в котором презрение смешалось с отчаянием.
— Я себя тоже.
— Тогда посмотри в зеркало.
— После её смерти зеркала завешаны.
— Значит, пришло время их открыть, Адам. Иначе ты становишься тем, кем не был. А я знаю, что ты не такой. Хватит траура и тоски по американке.
— Именно от таких рук, — ответил он глухо, — наши сёстры, племянник и мать встретились с Богом раньше времени. И если мы хотим выстоять и не исчезнуть следом, остаётся лишь одно — стать хуже тех, кто пришёл за ними.
Сердце кровью обливалось, когда мысли возвращались к Меган и к тому, что лишь она одна поддержала бы его. Не утешала и не спорила бы, а спокойно разложила всё по местам, напомнив, что враг равнодушен к чужой боли и именно потому первым воспользуется слабостью, ударив в неё с утроенной силой.
Она не пришла бы в восторг от союза, но встала бы на его сторону, потому что понимала простую истину: против противника, превосходящего тебя в десятки раз, не воюют поодиночке. Его побеждают лишь объединяясь.
— Шантáль сказала бы, что насилие рождает лишь новое насилие.
Имя покойной сестры ранило его глубже, чем смерть матери. Он резко развернулся и направился прочь из спальни.
— Разговор окончен.
— Адам, — женский голос прозвучал приторно, и в нём вновь проступили материнские интонации.
Задержав руку на дверной ручке, он обернулся к Эвелин, набрав воздуха в лёгкие.
— Она мертва, Эвелин, — отрезал он. — И если бы она не держалась этих убеждений до последнего, возможно, её тело сейчас было бы тёплым, а не лежало глубоко под землёй, разлагаясь среди голодных червей, пожирающих остатки её плоти.
Проблем накопилось катастрофически много и каждая из них тянула за собой следующую, словно звенья одной тяжёлой цепи. Исчезновение отца, его бизнес, шаткое положение в стране и в Палате общин, надвигающаяся война с Западом, вынужденное объединение трёх семей и вызванное этим недовольство прочих кланов; слухи о возможном восстании сангров и, наконец, поиски телохранителя, ставшие для него делом личным.
Адам не знал, как разрешить всё разом, но понимал одно: первым шагом должно было стать обретение союзников, какими бы жестокими они ни оказались.
♡ ♡ ♡
На следующее утро, облачённый в свой лучший тёмно-синий костюм, Адам стоял перед зеркалом в гардеробной и всматривался в собственное отражение, размышляя о механизме, который собирался запустить. О цепи решений, что не остановится до тех пор, пока все её звенья не будут либо подчинены, либо уничтожены, и о последствиях, которые этот путь неизбежно повлечёт именно для семьи Делькасто.
Стук в дверь оборвал ход мыслей.
Он вышел в спальню, на ходу поправляя жилет с пистолетом, скрытым под пиджаком, и встретился взглядом со своей правой рукой. Энтузиазма на лице Реджа было не больше, чем у него самого.
— Кортежи Мойблэков и Камойсов будут через пять минут, они уже подъезжают, — без малейшей попытки придать словам бодрость сообщил тот.
Адам понимал, отчего Реджу была противна сама мысль об этом союзе. Во-первых, он давно и осознанно отрёкся от своей семьи, а во-вторых, слишком хорошо знал, что за люди скрываются за их фамилией, бесславные ублюдки, с которыми заключают договор не ради чести, а ради выживания.
— Хорошо, — тихо сказал Адам, подойдя ближе и положив ладонь ему на плечо. — Ты готов?
— Я никогда не буду готов к встрече с Робертом и Джоанной, — ответил Редж, намеренно не называя этих людей отцом и матерью.
В последний раз они виделись на светском приёме в поместье Мойблэков, когда Реджу было восемнадцать, а Адаму девятнадцать; день тот запомнился не просто тяжёлым, а чудовищным.
— Они нужны нам, брат, — прошептал Адам и по-мужски сжал его шею, не ласково, но поддерживающе.
— Я ненавижу отца, — выдохнул Редж и опустил взгляд в пол.
— Посмотри на меня. — Он не подчинился. — Реджи, посмотри на меня. — Тот поднял голову. — Ты не сделал этого по своей воле, — спокойно, почти жестоко напомнил Адам. — Твой отец и мой заставили нас отнять жизни девочек. Вдвоём. Это не твой грех.
— Но я своими руками... — голос Реджа задрожал от душевной боли. — Они доверяли мне...
Есть вещи, о которых не говорят даже по прошествии двенадцати лет, потому что сама память о них требует платы. Одной из таких вещей было начало дружбы Адама и Реджа.
Роберт Мойблэк, отец Реджа, свято блюл традицию своего рода, восходящую к нескольким поколениям: в семье Мойблэков должны были рождаться только сыновья. Девочки считались ошибкой крови, слабостью плоти, и потому его жене, Джоанне, было прямо запрещено рожать дочерей, как если бы природа подчинялась воле фамилии.
Однако судьба, не склонная к послушанию, распорядилась иначе. Джоанна забеременела и, родив, принесла на свет тройню девочек. Она умоляла мужа оставить детей или, по крайней мере, отдать их на воспитание в монастырь, чтобы сохранить им жизнь, но Роберт не желал слушать.
В его глазах она была виновна тем, что позволила этому случиться, и ответственность за рождение девочек он возложил целиком на неё тоже.
Он долго колебался и не мог привести себя к решению о казни, из года в год откладывая роковой день, потому что намеревался покончить с девочками именно в их день рождения, превращая ожидание в пытку не только для них, но и для себя самого и для Джоанны, вынужденной жить под гнётом этого знания.
Когда у Роберта и Джоанны родились близнецы-мальчики, а тройняшки тем временем подросли, партнёры семьи Мойблэк начали всё чаще посматривать в их сторону, прикидывая будущие союзы и обсуждая возможность объединения фамилий, как только девочкам исполнится восемнадцать лет.
Тогда Роберт осознал, что затянул слишком долго, позволив ошибке крови пустить корни и обрести ценность в глазах других.
Ходили разговоры, что даже Жерар однажды рассматривал возможность связать Адама браком с одной из дочерей Мойблэков, и этого оказалось достаточно, чтобы Роберт понял, насколько опасным стало его промедление.
Сам он не решился довести задуманное до конца, и потому переложил исполнение ликвидации на своего старшего сына, приказав ему сделать то, на что у отца так и не хватило яиц.
Редж противился, и тогда Роберт, утратив терпение, обратился за помощью к Жерару, осторожно выспрашивая, способны ли его сыновья исполнить подобный приказ и поднять руку на детей. Жерар ответил, что способны, поскольку с малых лет обучал своих мальчиков кровавому ремеслу и верности. Но взамен он потребовал плату, равную самому преступлению, а именно власть над северной частью Англии, находившейся под тайным влиянием дома Мойблэков.
Артур отказался, будучи старшим и уже осознавая, какой неискупимый грех ляжет на душу того, кто решится на подобное, тогда как младший сын, Адам, выбора не имел, ибо приказ отца был для него законом, не подлежащим обсуждению или отсрочке.
Когда до Адама дошло, что сыну Мойблэка велено собственноручно лишить жизни своих младших сестёр, а в случае ослушания Роберт без колебаний убьёт Джоанну, он пришёл к Реджу, младше себя всего на год, молча пожал ему руку и сказал, что возьмёт всё на себя, несмотря на то что сама их семейная система была ему глубоко чужда и вызывала отвращение.
Так и родился союз двух мужчин, не по собственной воле продавших душу дьяволу и навсегда принявших на себя бремя, от которого не существует очищения.
Они прибыли в один из домов Мойблэков, куда Роберт заранее привез дочерей, убили нянь, прочли детям сказки на ночь у камина и напоили тройняшек вечерним чаем, в который был подмешан яд. После их тихой и безболезненной кончины предали особняк огню, дабы смерть детей можно было списать на потерю сознания от гари и гибель в пожаре.
Спустя час семья Делькасто вместе с Адамом и Реджем появилась на светском приёме в поместье Мойблэков; в тот вечер была сделана фотография, на которой Адам и Редж пожимают друг другу руки с опущенными уголками губ, тогда как их отцы, широко улыбаясь, с откровенной гордостью смотрят прямо в объектив.
Двое аморальных мужчин сломили собственных сыновей, отдав им приказ убить невинных детей, и всё это ради власти на севере и слепого служения извращённым традициям. Три жизни были обменяны на деньги и иллюзорную чистоту родовой истории, три жизни девочек стали платой за спокойный сон отцов, три жизни за право продолжать носить фамилию без пятен на бумаге, но не на совести.
Истина о случившемся была известна лишь Жерару и самой семье Мойблэк. Сёстры Адама, мать и даже его старший брат не догадывались, что гибель трёх девочек частично лежала на руках Адама.
После этого вечера Редж отрёкся от своей семьи и переселился в дом Адама, разорвав все прежние узы, которые связывали его с родом, отдавшим приказ на убийство собственных детей.
Реджи поклялся Адаму в верности за то, чего тот не должен был делать и чего никогда не должен был совершать, а Адам, в свою очередь, поклялся, что однажды Роберт получит по заслугам за самый гнусный поступок, на который только способен человек. Отношения Адама с отцом с того дня рассыпались окончательно, утратив даже видимость сыновнего подчинения; между ними осталась лишь холодная дистанция и невысказанное презрение.
В течение двенадцати лет ни Адам, ни Редж не присутствовали ни на одной встрече Жерара с Мойблэками, словно сам факт этих собраний был для них напоминанием о крови, которую невозможно смыть.
— Я и ты, Реджи. Это сделали мы вдвоём, но... это был приказ. Мы были детьми и не имели права ослушаться. Сейчас всё иначе. Мы соберём Триумвират, потому что иначе нас раздавят, и потому что только так можно обезопасить будущее наших семей, ты меня понял? — Адам наклонился ближе, понизив голос. — А когда придёт время, мы ударим в слабое место твоего рода и взыщем по полной за то, что они сделали. После этого ты займёшь место своего отца, изменишь саму систему семьи, породишь наследников с Манией, и сыновей, и дочерей, и вернёшь имени Мойблэк силу без крови и мерзости. Тогда Делькасто и Мойблэки смогут заключить союз не через грех, а через верность и расчёт. Но прежде нам придётся сжать зубы, вступить в отвратительный союз и пережить всю ту ненависть, что накопилась за двенадцать лет.
— Мои братья... — глухо начал Редж.
— Ты старший сын, — жёстко оборвал Адам. — У близнецов ещё молоко не обсохло на губах. Они не имеют права на власть. И если потребуется, мы убьем их. Ты понял меня?
— Так точно, — ровно ответил Редж.
— Вот и отлично. Значит, готовимся к собранию, — кивнул Адам и коротко хлопнул его по плечу.
Реджи сел на край постели, достал сигарету и прикурил. Хозяин спальни сделал то же самое, позволив дыму на мгновение заполнить пространство.
— Мания обязательно должна присутствовать?
Адам усмехнулся, посмотрел на друга с откровенным намерением его поддеть.
— Это в тебе отцовский инстинкт заговорил?
— Не знаю, — устало хмыкнул Редж.
— О вашем браке не знает никто, о беременности тем более. Там она будет не Манией Мойблэк, а моей советницей, — Адам затянулся, выдохнул и небрежно махнул рукой. — И ты прекрасно знаешь свою женщину. Запретить ей что-либо сложнее, чем приказать дьяволу перестать совращать людей и толкать их к греху.
— Я понимаю, но... — Редж замялся. — Я не хочу, чтобы она нервничала или пострадала. И этот срок... три месяца.
— Во-первых, я бы не стал утверждать, что пострадает именно она, — сухо ответил Адам. — Скорее окружающие. Во-вторых, живота как такового ещё нет, а её восточные наряды скрывают куда больше, чем округление пуза. Никто ничего не заподозрил до сих пор и не заподозрит теперь.
Адам поднялся, протягивая руку другу, однако тот не двинулся с места и продолжал смотреть на него с до боли знакомым выражением. Таким взглядом приносят новости, которые лучше бы никогда не услышать.
Это был дурной знак.
— Говори, — коротко приказал он.
— Выпьешь? — вместо ответа предложил Реджи.
— Воздержусь, — настороженно отозвался Адам.
— Мне доложили, что к нам вылетел частный самолёт из Вашингтона.
— Нет, — понял он прежде, чем услышал продолжение, и это «нет» прозвучало почти как мольба.
— С пересадкой в Севилье. Дальше испанский борт.
— Я всё же выпью.
— К вечеру мисс Дааран будет в Лондоне, чтобы... цитирую: «объединить ресурсы и силы для поисков телохранителя, похищенного проклятым англичанином».
— Блядь, — Адам закрыл лицо ладонями, медленно выдыхая. — В мой дом съезжаются две самые мрачные семьи Англии... и для этой грёбаной Тайной вечери не хватало только Меган.
ПОСТАВЬТЕ ЗВЕЗДОЧКУ И НАПИШИТЕ КОММЕНТАРИЙ💛