Пепел моей боли

Красота — пустяк. Ты и сам не понимаешь, как тебе повезло, что ты некрасив, ведь если ты нравишься людям, то знаешь, что дело в другом.

Ч. Буковски

Человек — удивительное существо, способное создать огонь для выживания, но способное этот же огонь использовать во имя хаоса и разрушения. Он говорит, что врать — это плохо, но ложь во имя блага для него допустима. Часто отказывается от того, что казалось для него очень важным, но в то же время гордость ставит на первое место. Непредсказуемость порой прекрасная штука, ибо часто невозможно предугадать, что ждёт впереди, но... Непредсказуемость граничит с безумием. Эта тонкая грань, отделяющая их друг от друга, так мала, что невозможно отличить одно от другого.

Пока мое окружение готовилось к предстоящему празднику — я стояла в стороне. Привычные краски из жизни исчезли. На их место пришла серость, тоска и уныние. Эти трое стали моими верными спутниками в депрессии. Казалось, что я полностью ею поглощена. Даже яркая одежда, которую я носила чуть ли не каждый день, сейчас валялась где-то в тайном углу моей комнаты. На уборку не было времени. Нет, даже не времени, а сил. Раскиданные вещи в шкафу, незаправленная кровать и пыль на учебном столе прекрасно передавали мое внутреннее состояние. Беспорядок в душе — беспорядок и в жизни.

Возиться с чем-то столь муторным, как уборка, общение с семьёй или со сверстниками, казалось ужасно занудным. Улыбающиеся в безмятежии лица лишь сильнее выводили из себя. Хотелось стереть эту улыбку и громко сказать, что сейчас мне плохо. Что мне не нравится видеть, как они счастливо возятся с ёлкой, как радостно говорят о празднике и заранее планируют с кем его провести. Возникал лишь мучительный вопрос — а с кем встречу новый год я?

Мама с младшим братом Адамом уезжали к бабушке, отец с Бобом и его друзьями решили отпраздновать вместе, а Кейт приглашала домой своих подруг, чтобы встретить праздник в кругу «самых лучших». Все шло к тому, что я снова оставалась одна. Почему же так происходило? Почему даже Меган решилась отправиться на праздники к своему любимому? Неужели дружба перестала что-то значить для нее?

Я думала об этом каждый раз, сидя на крыше заброшенного здания. Морозный ветер дул в лицо, а угольные волосы развевались ему в такт. Красные от холода руки были спрятаны в карманах теплой куртки так же, как и шапка. Никогда не любила головные уборы.

— Итан, где же ты?..

Сидя на краю многоэтажного здания и смотря, как быстро за горизонтом садится солнце - я думала только о нём. Думала, что поступила жестоко, раз уж ни разу не ответила на телефонный звонок. Что если, быть может, он желал помощи, а я была его единственной надеждой, которая почему-то решила его проигнорировать? Правильно ли я это сделала — однозначно нет. Жалела ли я — всем сердцем.

Сколько дней прошло с тех пор, как Итан Смит исчез из моей жизни? Две? Три? Неделя? Каждая минута была сравнима с вечностью, что мучительно натягивала петлю на шею.

Единственное, что я могла делать — ждать. Как велел Стефан, который, почему-то, после случившегося не появлялся в поле моего зрения. Он только звонил по вечерам и говорил, что Итана должны выпустить завтра. Но завтра наступало, и история повторялась вновь. Казалось бы, меня дурачат, словно маленькую дуру, но не верить в происходящее просто не было смысла. Ведь, если не в больнице, то где ещё? Дабы узнать о случившемся получше, мне даже пришлось позвать в гости Иззи.

Иззи Кровнс, которая врёт как дышит. Каждому слову, исходящему из ее уст, не верилось, но смысл в них всё-таки был. Будто она и не врала вовсе, а просто не договаривала. Больше всего она любила говорить про парней. Любила обсуждать интимные темы и почему-то искренне считала, что каждый прохожий её страстно желает. Ее странные реплики и до боли отвратительный смех вызывали во мне ещё больше отвращения, чем прежде. Но она была моей единственной надеждой. Единственной, кто хоть как-то знал Итана.

Хотелось ли мне знать о нем больше? — «да». Но почему-то знала и слышала я очень мало. Знала, что у него есть два брата и маленькая сестра, о которых он почему-то не любил говорить. Будто боялся, что они перетянут одеяло на себя и я обделю его вниманием. Знала также, что Итан любит синий цвет.

Темный оттенок, который я никогда не замечала в своей жизни, но, кажется, после его слов, начала видеть его в каждом углу. Ненавистный мне когда-то цвет стал неотъемлемой частью моего существования. Также от Иззи мне удалось вытянуть про его бывшие отношения со Стеллой. С девушкой, о который я слышать, или даже думать не желала.

Со слов «подруги», они общались только пару месяцев, после чего решили остаться друзьями. Друзья, которые очень много времени проводили вместе и чуть ли не каждый день переписывались. Но если это так, зачем в этой истории я? Если у Итана есть кто-то, кто скрасит его серые будни, зачем ошиваться со мной? Зачем тратить время на такого человека?..

С каждым разговором с Иззи внутри создавался список вопросов, на которых я желала ответа. Список был слишком длинным, но ответа на них я бы все равно не получила. Ведь тот, кто сможет ответить, в больнице — неизвестно где, с кем и как, но он там. «Попал в небольшую аварию. Не волнуйся. С ним все хорошо» — именно это сказал Стефан после трёх попыток дозвониться и пару сотен сообщений в WhatsApp. Он будто бы нарочно пытался вывести меня из себя. Специально вел себя словно маленький дурачок, который не в курсе того, что творится во внешнем мире.

Но страннее всего этого было поведение лучшей подруги Меган, которая просто отдалилась от меня на пару дней. Вместо слов поддержки я слышала от нее лишь грубость и нежелание продолжать разговор. Она обрывала диалог и, громко выругавшись, могла уйти, сбросить звонок и всячески старалась надавить на рану сильнее.

Пока мир крутился вокруг, словно волчонок, я старалась понять, что не так. Что и где я упустила, раз уж все изменилось так быстро? Почему Стефан и Меган начали вести себя странно после попадания Итана в больницу? Связаны ли эти истории друг с другом — я не понимала, но знала точно, что рано или поздно занавес откроется. И единственным зрителем сия спектакля буду я. Восторженный зритель в первом ряду, что всем сердцем будет надеяться на счастливый конец.

Но счастливых концов в моей жизни никогда не бывает. Значит ли это, что жизнь оборвется так же быстро, как и началась? Наверное... Но прошлое забыто, а будущее скрыто. Так было велено автором моей книги, так было решено задолго до моего рождения...

Вибрация телефона, что лежал рядом на краю крыши, заставляет медленно перевести на него взгляд. На экране светится имя «Элисон», от чего по спине пробегает мелкая дрожь. Элисон. Так зовут мою мать, которая, по всей видимости, звонит, чтобы вылить накопившуюся на душе грязь. Это были её попытки вывести злость, избавиться от стресса и угрызений совести, которые собрались внутри, словно мухи. Все происходило настолько часто и стало таким привычным, что я просто не заметила, как стала её личным баком для отвода негативных эмоций.

— Да? — Мой низкий еле слышный голос раздается в тишине вечернего города, пока на другом стороне провода слышится шум.

— Ты где?

— Задержалась на учебе. Иду домой, — позволяю себе наврать, лишь только для того, чтобы избежать громкого скандала. Сегодня на учебу я не ходила и вовсе, но ей об этом лучше не знать.

— Бабушка Лида звонила. Ей нужна помощь. Можешь остаться у нее сегодня.

— Она живёт на другом конце города, а завтра у меня экзамен по педиатрии. Мой лекционный материал дома и ещё мне нужен компьютер. Я чисто физически не успею подготовиться там. Я не могу...

Мои проблемы мать пропускает мимо ушей и начинает визжать о том, что я не благодарная, что совершенно не забочусь о здоровье ее матери, которая сейчас лежит с высокими показателями на тонометре.

— Я сказала ты пойдешь туда! Меня твои проблемы не касаются.

— Тогда зачем ты лезешь ко мне? — Огрызаюсь в ответ и чувствую, как сильно все внутри сжимается от страха. Если я не прекращу, она и вправду сломает мне всю жизнь.

— Потому что я тебе плачу!

— Несколько долларов на неделю? Серьёзно? Ты в курсе, что все это уходит на дорогу?

— Скажи спасибо, неблагодарная свинья! Ты думаешь, что у меня в твоём возрасте была такая свобода? Ты делаешь что хочешь, гуляешь с кем попало...

— Что за чушь ты несешь? Ты контролируешь каждый мой шаг и проверяешь мое местоположение!

Наверное, сейчас ей это не удалось, ибо я давно узнала про встроенную программу и навсегда от нее избавилась. Но мать мастерски не подаёт виду. Будто это вовсе не она копалась в моем телефоне и не скачивала туда всякие проги для отслеживания и прослушки.

— Заткнись! Сделай, что тебе велено, иначе в дом я тебя не впущу!

— Вот и прекрасно!

Выключаю телефон, несмотря на то, что мать продолжает что-то истошно кричать в трубку. Например, что я ещё поплачу за сказанное, что она заберёт документы из колледжа, да и вовсе, запрёт меня дома. Её угрозы всегда заставляли дрожать в страхе. Наверное, потому что я знала, что именно так обещала и поступит она. Ведь ей не составляло труда бить меня скалкой за каждую полученную четверку и с силой ударять горячим утюгом от того, что в тайне от нее я подала документы в медицинский.

Может, она не любила меня, потому что даже несмотря на внешнюю схожесть, я поступала по-другому? Хотела сделать из меня такого же закомплексованного агрессора, как она сама, но не получалось? Ведь мама не знала, что я всегда делаю то, что она бы никогда не сделала. Если бы Элисон выбрала между книгой и журналом — журнал, я бы выбрала книгу. Если бы она предпочла небо, я бы выбрала землю. В голове всегда был некий диссонанс. Быть максимально другой. Ни ходить, как она, ни говорить, как она, ни думать, как она. Чтобы в один прекрасный день не произошло такого, чтобы я проснулась и поняла, что я точная копия. Как внешне, так и внутренне.

Быть может, я не любила себя, потому что не любила её?

— Я не жертва.

Может Элисон сумасшедшая, или у нее какой-то сбой в системе? А, может, у всех людей так, и такова мера родительского воспитания? Любовь можно почувствовать только в деньгах, которые она давала на неделю? Только манипуляциями и угрозами заставить ребенка делать то, что угодно твоей душе?

Странно... Для меня это все стало столь обыденным, что я могу говорить об этом без дрожи в голосе. Может, я взрослею?

Смотрю на время и, глубоко вздохнув, встаю, отряхивая мокрый снег с одежды. Бросив усталый взгляд на закат, разворачиваюсь и спускаюсь вниз по пожарной лестнице. И времени меньше, и возможность не столкнуться с бомжами с последнего этажа. Мало ли что. Может они там пьяные?

Снег хрустит под ногами, в ушах музыка группы «Chase Atlantic», а в сердце тоска. Такая же сильная, как и в словах песни: «heart on your sleeve like you've never been loved». Любили ли вовсе? Или все было наигранно? Говорят, первая любовь самая сильная и никогда не забывается. Не забывается, но точно не сильная. Помню свою первую любовь, которую встретила в четырнадцать. Тогда я ещё была в девятом классе, а он учился в одиннадцатом. Ботаник, который, кажется, так сильно любил книги, что ложился с ними спать. Может, это меня в нем и привлекало? Его замкнутость, холодный, полный отвращения взгляд, который так и говорил «я лучше всех». А он и был лучше. На каждой линейке его расхваливали, учителя приводили его в пример и все хотели дружить с ним. Только потому что он учился на отлично и шел на золотую медаль. Он ее, кстати, получил. Алексис всегда получал то, что хотел.

Даже внешность его была вполне специфичной: угольные волосы, шоколадный цвет кожи, высокий рост и черные глаза. Настолько черные, что терялся зрачок. Иногда мне казалось, что у него их нет и вовсе.
Именно этими дьявольскими глазами он смотрел на всех с высока...

В кино ботаников всегда показывают в роли неудачников и жертв буллинга, но Алексис не был жертвой. Он всегда выступал в роли зачинщика. Ненависть к окружающим, нарциссизм и эгоизм — три высказывания, которые прекрасно описывали его сущность. Он считал себя настолько идеальным, что других людей для него просто не существовало. И для романтической души, что готова была пасть к его «величественным» ногам, это значило многое. Я настолько романтизировала его темную сторону, что не заметила, как стала героиней банального фанфика с Фикбука.

И будучи уверенной в том, что смогу спасти очередного брюнета с грустным прошлым от тягот жизни — написала письмо.
Длинное, в меру любовное. В нем я выразила все свое восхищение этим человеком, предложила стать его настоящим другом, которыми не достойны были стать остальные. Я протянула ему руку помощи, в которой он, к сожалению, не нуждался. Громким, отвратительным смехом и язвительными шутками Алексис вернул письмо на второй день.

«Слишком серо, тухло и лишено всякого смысла. Пожалуйста, возьмись за орфографию и правила постановки запятых. Уверен, что толк из тебя выйдет. Хотя, нет, прости. Толк из тебя вышел давно и оставил после себя начальную стадию олигофрении».

Знала ли я, что вообще такое «олигофрения», и поняла ли, что исправленными ошибками на письме и выставленной оценкой, он унизил меня перед всей школой — нет. Но в тот день я увидела в его черных глазах то, что прежде не видела никогда — дьявольское зло.
Он склонился надо мной, словно зверь, и смотрел с таким омерзением, что образ хорошего, чуть замкнутого в себе героя, выдуманного мной романа, полностью испарился.

С того дня образы тихих ботаников не вызывали во мне жалости. Те, кто читает книги, всегда хранят в себе что-то страшное, алчное и жестокое. Но, в отличии от остальных, они умеют это скрывать и всегда пользуются темной стороной по-умному.

Поэтому, Алексис, ты всегда останешься для меня лишь очередной темной фигурой на шахматной доске. Но ложь и коварство долго не живут, а все фигуры — пешки, ферзи и короли — оказываются в одном ящике.