Имя его голода

Лес поглощал свет с ненасытной жадностью. 

Не так, как это делают сумерки в городе — постепенно, вежливо, уступая место фонарям. Здесь темнота поднималась снизу, из папоротников, из-под корней, из проваленных барсучьих нор, и окутывала видимый путь. Солнце оставляло на западе узкую багровую щель между вершинами буков, и щель эта затягивалась на глазах.

Валери шла и с каждым шагом всё отчётливее понимала простую и унизительную вещь: она заблудилась.

«Глупо», — подумала она без злости, с той тусклой ровностью, с какой в последний год отмечала про себя всё, включая собственные промахи. Тропа, ещё десять минут назад казавшаяся ей той самой — с двумя поваленными стволами, — растворилась в море папоротника. Теперь под ногами была просто земля: мягкая, устланная буковым листом, пружинящая, без единого следа человека. Ткань ее шёлкового платья, предназначенная для другого воздуха и другой жизни, прилипала к ногам, отсыревая от вечерней влаги.

И лес молчал. 

Это было хуже темноты. Еще недавно, наполненный щебетом птиц и шорохом мелких насекомых, он стал тяжелым и безмолвным. Ни птицы, ни ветра в кронах, хотя верхушки чуть заметно качались. Тишина была плотной, набитой чем-то до отказа. Валери остановилась и услышала собственное сердце — впервые за много месяцев отчётливый ритм.

Свет стремительно угасал, скапливаясь в низинах и оставляя пространство между деревьями чернильно-темным и бездонным. В голове звучал голос Виктории, сухой и непререкаемый: «Везде корни и собаки».

Она сделала шаг назад — и ветка под каблуком лопнула с треском, показавшимся в этой тишине выстрелом. Куст шиповника, невидимый в полумраке, полоснул её по ладони прежде, чем она успела понять, что произошло. Неглубоко — просто царапина, но кровь выступила мгновенно: темная капля на коже, столь бледной, что в сгущающихся сумерках она казалась почти прозрачной. Валери инстинктивно прижала к ранке большой палец. Боль была слабой, чистой и принадлежала только ей одной.

Валери медленно обернулась вокруг своей оси. Во все стороны открывался одинаковый вид. Она выбрала направление и пошла. Её туфли — нелепые, лондонские, выбранные исключительно ради красоты, — скользили по мокрым листьям. Царапина на ладони ныла, отзываясь крошечным, настойчивым пульсом. Она сильнее прижала большой палец к ранке; боль обострилась, и она подумала: «По крайней мере, я это чувствую».

Три минуты. Пять. Лес не редел. Тишина не отступала.

Спустя пару бессмысленных шагов в темноте она почувствовала запах. Что-то едкое пробивалось сквозь запах прелой листвы и сырой земли — слабый, уже угасающий дух, словно призрак костра, прогоревшего много часов назад, но с химическим оттенком, неуместным в лесу, неуместным в октябре. Не дым от дров. Что-то ближе к запаху опаленного металла, или волос, или... она не закончила мысль. Ноги сами собой остановились.

Впереди, на незнакомой ей поляне, земля была взрыта. Листья разлетелись от центра неровным кругом — словно здесь упало что-то тяжелое. Обнажившаяся почва казалась темной — темнее, чем следовало бы, — и на коре ближайшего дуба виднелся странный след: мазок на уровне плеча. Она вгляделась в него. Разум, приученный месяцами терапии ставить под сомнение склонность к катастрофизации, тут же подсказал логичное объяснение: зверь, может быть, лиса; добыча, которую тащил кто-то покрупнее. Объяснение было разумным, но она не верила в него ни на секунду.

Она попятилась. Шаг. Другой.

***

Он стоял в сотне шагов от неё и всё ещё держал в руке перчатку, которую пришлось снять.

Процесс закончился быстро — быстрее, чем требовало приличие, и грязнее, чем ему хотелось. Рутина. Уборка после неосторожного выродка, вздумавшего охотиться на землях, которые ему не принадлежат. И оставляющего за собой то, о чём завтра напишут в местной газете под заголовком «нападение собак». В конце он говорил очень много и очень зря, и половина сказанного была ложью, а вторая половина — чужими словами, вложенными в его рот кем-то, кто сидел много выше и не пачкал рук. 

Он собирался уйти. Уже развернулся, прикинув, каким путём вернётся к машине, оставленной за дальним поворотом просёлка.

В эту секунду тишина леса сдвинулась.

Сначала — шаг. Не животного, не бродяги и не егеря. Слишком лёгкий, слишком неровный. Потом — короткий, испуганный вдох; хруст ветки; едва слышный вскрик, который человек глушит губами. И только затем, с опозданием, которое его самого чуть удивило, — запах.

Кровь.

Капля, не больше. Столько теряет человек, уколовшись булавкой. Каин мог ощутить все, что способна дать смертная кровь: возраст, болезнь, страх, дешёвое вино, выпитое накануне, железо в дурной воде. Он был в этом так же точен, как и равнодушен.

Это было не «прекрасно» и не «невыносимо» — это было неправильно. Сложное, многослойное тепло чужой плоти, — и под всем этим, глубже, как басовая струна, тянущая на себя всё остальное, — кровь. Ничтожная капля. И одновременно — такая, от которой у него в дёснах, немедленно и без предупреждения заныли клыки. Раньше, чем сознание успело поставить запаху цену: молодость, подпорченная фармацевтикой. Тонкая, почти незаметная примесь чего-то редкого.

Он поймал себя на том, что сделал шаг. Затем второй. Отточенный разум, служивший ему безотказно, — взвыл: в лесу лежит свежий прах, у тебя на манжете чужая копоть, а в двадцати шагах — смертная с расцарапанной ладонью. Дурная арифметика.

Каин двинулся в её сторону, оказавшись на тропе — так, будто стоял там всегда, выросший из земли вместе с деревьями; его неподвижность была столь абсолютной, что взгляд просто отказывался его замечать, пока он сам не позволил себя увидеть.

Он сделал шаг вперёд.

Валери не закричала, но её сердце ускорилось. Это был не спокойный, приглушенный лекарствами стук, к которому она привыкла, а настоящий, резкий всплеск адреналина, что наполняет рот привкусом меди и сковывает ноги неподвижностью. Она почти забыла этот трепет.

Аромат ее крови стал сильнее. «Не сейчас», — пронеслось в его сознании, гася вспышку инстинкта. Взгляд смягчился на долю секунды — не жалостью, лишь пониманием чужой беззащитности перед тем, чем он являлся. Он сделал один точный шаг назад, увеличивая дистанцию. Руки оставались на виду — немой, но красноречивый жест в попытке успокоить. 

Голубые глаза незнакомца, лишенные тепла, встретились с ее. Он неподвижно наблюдал за ней.

Угасающий свет падал на него неровно: одна половина лица была освещена последним медным отблеском, другая — погружена в глубокую тень, черты лица исчезали. Он был высок. В длинном тёмном пальто, застёгнутом до горла, и в этом пальто он был здесь настолько же не к месту, как она в своём платье. Чёрные волосы, слегка вьющиеся, падали на лоб; последний отблеск заката ложился на них и пропадал бесследно, не давая ни блика. Он был красив. Пугающе красив и казался частью этого дикого, сумеречного пейзажа, и в то же время — его абсолютным отрицанием.

— Вам не следовало здесь появляться.

Его голос звучал тихо и неторопливо. Ни приветствия, ни смягчающего вступления. Лишь констатация факта, произнесенная с той сдержанной вежливостью, какая свойственна людям, привыкшим к беспрекословному подчинению. В его английской речи угадывался едва заметный акцент, за которым обычно скрывается чужой первый язык.

— Я знаю, — сказала она. Голос прозвучал тверже, чем она ожидала, — и тише, словно тишина леса передалась и ему. — Я заблудилась. 

Она чуть повернула голову. В этом жесте отразилось её живое, беспомощное неведение, и он отметил, как это неведение красиво. Медные пряди упали ей на плечо; кожа под ними была того самого молочного оттенка, за который в Дюссельдорфе конца позапрошлого века платили дороже, чем за фарфор. 

Он ответил не сразу. Его взгляд, до этого прикованный к ее лицу с давящей интенсивностью, на мгновение — невольно — опустился к ее руке.

Царапина на ладони пульсировала.

— Вы меня напугали, — теперь голос вышел ровным. Это удивило её больше всего.

— Не похоже. Обычно на этом месте люди кричат.

— Я подумала об этом. — Она чуть повела плечом. — Не хватило... энтузиазма.

Что-то в его лице сдвинулось на долю секунды. Заминка, как у человека, который наткнулся на деталь, требующую внимания.

— Вам следовало бы бояться.

— Я знаю. — Она посмотрела на него прямо, чего не делала обычно даже с врачами. — Я пытаюсь.

Валери должна была испугаться. Она проверила себя — как проверяют языком место, где недавно вырвали зуб, — и снова ничего не нашла. Только странное, тугое любопытство под рёбрами, где больше года не было вообще ничего.

— Здесь чем-то пахнет, — сказала она.

Он не отвёл глаз.

— Да.

— Вы что-то жгли?

— Убирал.

— Но вы явно не лесник, — произнесла она.

У его рта мелькнуло что-то похожее на улыбку — короткое, почти ленивое движение, в котором глаза не приняли никакого участия.

Он наклонил голову. — Покажите руку.

Валери посмотрела на свою ладонь. Кровь остановилась не сразу — на подушечке пальца ещё блестела капля. Не понимая зачем, она разжала пальцы и протянула ладонь.

— Шиповник, — сказала она. — Я его не увидела.

— Разумеется.

Он не подошёл, глядя издали пару секунд. И за эти две секунды его лицо стало абсолютно неподвижным. И на мгновение — она могла поклясться — по его лицу прошло что-то вроде неприятной досады.

Он медленно повернул голову, его профиль резко вырисовывался на фоне темнеющих стволов. Взгляд скользнул по направлению, словно он видел сквозь деревья.

— Идёмте, — произнес он. — Я выведу вас.

Тропа, которой не существовало для неё десять минут назад, теперь развернулась под его шагами естественно, будто всегда была здесь. 

Они шли молча. Он ни разу не обернулся, чтобы проверить, идёт ли она; он слышал, что она идёт. И Валери, шедшая за ним по чужому, потемневшему лесу, чувствовала, что эта дистанция удерживается не из вежливости. Он двигался бесшумно. Она — нет; под её туфлями лопались буковые орешки, хрустели ветки. Она смотрела ему в затылок — на линию, где чёрные волосы касаются воротника пальто и думала о том, что он ни разу не наступил ни на что.

— Вы живёте здесь? — спросила она и тут же поймала себя на том, что вопрос был озвучен без ее сознательного желания.

— Нет.

— Это не ответ.

Он ничего не добавил.

Тропа пошла вниз, в ложбину, где было холоднее градусов на пять. От земли поднимался легкий туман. Валери выдохнула и увидела, как её собственное дыхание белым облачком расходится в воздухе. Его тень, длинная и четкая в лунном свете, легла параллельно ее, не пересекаясь, как незримая, но непреложная граница.

Он остановился. Резко, без предупреждения, и она едва не налетела на него, затормозив в полушаге. 

— Сколько вам лет? — спросил он.

— А это имеет значение?

— Обычно нет.

Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни грубости, ни того липкого мужского интереса, который она знала по приёмам в «Клариджес» и научилась стряхивать с себя, как паутину. Это было другое.

Валери первой отвела глаза.

— Мы идём?

— Да, — сказал он. — Мы идём. Он больше не заговаривал с ней.

Лес поредел неожиданно. Между стволами замерцал жёлтый огонёк — лампа на кухонном окне Виктории, та самая, с зелёным абажуром, которую она зажигала, как только начинало смеркаться, потому что «электричества эти в Уичвуде экономить всё равно бесполезно, к первому же дождю всё вырубят».

Каин остановился на границе, где последние деревья ещё держали над тропой свой полог, а дальше начиналось открытое, залитое ранним лунным светом поле с уходящей к калитке гравийной дорожкой.

— Дальше вам одной, — сказал он.

— Вы не пойдёте к дороге?

Каин повернул к ней голову — только голову, плечи остались неподвижными, — и посмотрел на неё сверху вниз тем самым взглядом, от которого у неё в первую секунду замерло дыхание.

— Нет.

— Почему?

Он не ответил. Он стоял на самой границе леса, где лунный свет упирался в тьму под кронами, — и не делал ни шага дальше. Носки его туфель были ровно на линии тени, будто вычерченной по линейке.

— Спасибо, — сказала она вместо всего, что могла бы сказать.

— В следующий раз здесь может оказаться кто-нибудь менее приветливый. — Его голос стал ровным и отстранённым, как у человека, закрывающего папку с документами.

Это прозвучало так буднично, что до неё дошло не сразу. А когда дошло в его лице впервые за весь вечер отразилось что-то похожее на живое чувство — не тепло, а какое-то мрачное, обращённое внутрь веселье, от которого ей стало ещё неспокойнее.

— Чем вы?

— Чем я сегодня.

Валери стояла и не двигалась. Ей нужно было пройти тридцать ярдов, и она знала это, и ноги не шли. Что-то держало её на месте — не страх, даже не любопытство — глухая, необъяснимая уверенность, что если она сейчас повернётся, то потеряет то единственное, что нашло отклик внутри неё. 

— Идите, — повторил он.

Она пошла. На пятом шаге всё-таки обернулась. Тропа за спиной была пуста — только тьма под кронами и тонкая полоса тумана над землёй. Ни пальто, ни силуэта. Как будто лес втянул его обратно в себя.

Валери прошла тридцать ярдов до калитки, и с каждым шагом обычный мир собирался вокруг неё заново: гравий под ногами, запах мокрой герани у крыльца, жёлтый свет в кухонном окне. К тому времени, как она различила фигуру на крыльце, сердце уже колотилось совсем от другого.

Виктория стояла под фонарём — в старой куртке, наброшенной поверх домашнего, без сапог, в одних тапках, чего Валери за ней ни разу не видела. В одной руке — телефон, прижатый к уху, в другой — сигарета, которую она, судя по столбику пепла, забыла стряхнуть.

— ...да, я перезвоню, если что. Нет. Нашлась. Только что вошла в сад. — Голос был ровный, служебный, тот самый, каким за сорок один год научаются говорить с диспетчерами. — Да. Спасибо, инспектор. Извините за беспокойство.

Она опустила телефон. Затянулась один раз, коротко, и швырнула сигарету в темноту, не докурив.

— Половина девятого, — сказала она.

— Виктория, я...

— Половина девятого, — повторила она, и вот теперь в голосе прорезалось всё, что она держала под замком последний час. — Ты первый раз в жизни зашла в этот лес — и решила пропасть в нём на три часа. Без телефона. В платье. В туфлях, в которых на нашу тропу-то выйти стыдно. — Она шагнула с крыльца. — Я обзвонила Хиггинса. Я обзвонила Мэри с почты. Я стояла тут и прикидывала, сколько у меня фонарей и кого поднимать, потому что искать в Уичвуде в темноте — это не по дорожке пройтись, девочка, там овраги, там старый карьер, там...

Она осеклась. Впервые за неделю Валери видела, чтобы Виктория не находила слова.

— Я думала, придётся звонить твоей матери, — сказала она тише. — И объяснять ей, что я тебя не уберегла. За полторы недели.

— Прости, — сказала Валери. И это было настоящее «прости», не то, вежливое, которым она отгораживалась от родителей.

Виктория смотрела на неё ещё секунду — на мокрый подол, на исцарапанную ладонь, на волосы в паутине и буковом листе, — и что-то в её лице сдало, отпустило.

— Иди сюда, — сказала она грубовато и, не дожидаясь, сама притянула её за плечо, коротко, крепко, так что Валери ткнулась носом в воротник её куртки, пахнущий табаком, холодом и — почему-то — домом. — Дура, — сказала Виктория ей в макушку, и это прозвучало почти нежно.

Потом отстранила её на длину руки и снова была прежней.

— Рука. Показывай.

— Это просто шиповник.

— Я решу, что это просто, когда посмотрю. — Она развернула её ладонь к свету. Царапина была смешная: тонкая, уже подсохшая, ерунда. Виктория смотрела на неё дольше, чем та заслуживала. — Идём. Йод в шкафу над раковиной. И еда. Ты холодная, как эта калитка.

В кухне, усадив Валери на табурет, она обработала ладонь коротко и профессионально, без единого лишнего движения — годы в больнице никуда не делись. Валери смотрела на её искривлённые артритом пальцы и молчала. За окном стоял чёрный лес, и где-то в нём не было тропы, по которой её только что вывели.

— Больше ты туда одна не пойдёшь, — сказала Виктория, не поднимая головы от её руки. Не приказ — просто то, что теперь было верно. — Захочешь гулять — бери меня, или собаку, или хотя бы фонарь и телефон. Слышишь?

— Слышу.

— Не слышишь. — Виктория затянула повязку и наконец подняла глаза. — Что-то там стряслось? Добавила она.

Валери открыла рот — и поняла, что не знает, как рассказать. «Меня вывел из леса человек, который что-то сжигал и не пытался казаться безобидным». Всё, что было правдой, звучало как бред; всё, что звучало нормально, было ложью.

— Я заблудилась, — сказала она наконец. — А потом нашла дорогу.

Виктория посмотрела на неё — тем долгим, всё понимающим взглядом медсестры, которая за сорок один год выслушала не одну тысячу «я просто упала», — но допытываться не стала.

— Ешь, — сказала она только. — И спать.

***

Спальня встретила её лунным полотном на полу и запахом чистого белья из шкафа — Виктория положила простыни туда еще утром.

Валери закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и постояла так, глядя в потолок, где скользила тень от ветки за окном. Внутри неё, там, где больше года была бетонная, ровная тишина, теперь что-то стучало. Не радостно. Не влюблённо. Иначе.

Она подошла к зеркалу над комодом. Из рамы на неё посмотрело её лицо — то же самое, что утром, но в ее глазах что-то было. 

«Кто ты, — беззвучно спросила она у отражения, — чтобы после года пустоты почувствовать что-то от одного взгляда незнакомца в лесу?» 

Отражение промолчало. 

Она плотно задёрнула штору, до последней складки. Легла, не раздеваясь, поверх одеяла. Грелка под простынёй давно остыла. Лежала и слушала, как где-то в саду, за забором, за границей света от кухонного окна, шелестит листва, ладонь под йодом тихо саднила.

Луна скользила по небосводу, перестав освещать окно. Тьма заполнила комнату. Она смотрела в потолок, но видела лишь его — черные пряди волос и серо-голубые глаза. Слова, звучавшие в тишине ее сознания, были его голосом.

***

Дом Каина стоял в семи милях от Уичвуда, в конце длинной липовой аллеи. Старая постройка георгианской поры, купленная под чужим именем в девяносто третьем и с тех пор трижды переоформленная.

В доме было темно. Каин не зажигал ламп. 

Единственный свет шёл от монитора — синеватый, мертвенный, — и на его фоне комната казалась глубже, чем была: тяжёлые книжные шкафы, палисандровый стол, ковёр, за который в Тегеране когда-то отдали лошадь.

На столе стоял стакан. Пустой. На дне — бурый, засохший ободок.

День назад медсестра из районной больницы в Уитни, бледная, с обкусанными ногтями, приняла у него конверт и отдала холодную сумку-холодильник. Она смотрела в сторону и говорила о списанных сроках годности, и её собственная кровь стучала в горле так громко, что он с трудом дослушал. Транзакция. Купюры — в одну ладонь, пластик — в другую. Быстро. Безлично. Грязно.

Он оторвал новый пакет от стопки, не перелив в стакан — церемонии придуманы для тех, кто ещё хочет обманывать себя изяществом. Клыки вошли в клапан, пластик лопнул с отвратительным хлюпающим звуком.

Кровь была ледяной. Она пахла холодильной камерой и цитратом натрия, и вкус у неё был соответствующий: металл, химия, чужая усталость. В середине пакета попался плотный сгусток крови и его пришлось раздавить языком. Каин проглотил.

Тёмная струйка сорвалась с угла рта, скатилась по подбородку, по шее, ушла под воротник. На белом полотне рубашки расползлось пятно, сначала алое, потом стремительно бурое. Ещё одна. Он не заметил.

Часть его — та холодная, наблюдающая часть, которая никогда не теряла хватки, — отстранённо фиксировала происходящее. «Ты пьёшь как зверь из канавы. Ты, Вентру, шестого поколения, ты сидишь в собственном кабинете, залитый чужой мёртвой кровью, и не можешь остановиться».

Он выпил его в четыре глотка, не почувствовав ничего, кроме того, как жидкость проходит по горлу. Пакет опустел и смялся в кулаке с сухим треском. Каин швырнул его в корзину под столом. Там уже лежало два таких же — смятых, вывернутых, с бурыми потёками изнутри. Призраки насыщения, которого не было.

Он не остановился. 

Четвёртый пакет. Кровь пошла по языку — и снова прошла мимо, как проходит вода. Никакого вкуса. Никакого насыщения.

Голод был утолён ещё на втором. Тело получило своё, но жажда осталась. Жажда сидела ровно и смотрела в одну точку, и в этой точке была тропа, медь волос и ладонь с тремя каплями, к которой он не прикоснулся.

Он опустил руку с пакетом.

Пятый.

Он выдавил его в стакан — впервые за вечер снизошёл до посуды — и поднёс к губам медленно, заставив себя. Кровь была той же самой, что и в первом пакете. И в четвёртом. 

Никакая из них не была достаточна.

Он мог взять её, не убивая — этого и не требовалось. Дисциплина, взгляд, два слова — и она забыла бы всё, а наутро списала бы слабость на осенний холод и таблетки. Он проделывал это сотни раз, в сотнях городов, с сотнями людей, чьих лиц не помнил уже на следующую ночь.

Сегодня он не позволил себе даже этого. И не понимал, почему.

Он сидел в темноте, и в темноте шевелилось то, чего он не звал: тепло чужой кожи, которого он не трогал; тонкая арка позвонков под волосами; и сбивчивый стук, который его слух записал целиком, помимо воли, и теперь прокручивал заново, как заигранную пластинку.

Последний раз такую остроту он чувствовал в первые годы после пробуждения — когда ещё выл от голода в гостиной чужого дома и не знал, как назвать то, что с ним происходило.

В глубине особняка застонали старые водопроводные трубы. Он не услышал.

Он поднёс руку к лицу — привычным жестом, отработанным веками, чтобы стереть с губ то, что там было.

За триста сорок лет он не совершал такой ошибки.

Каин медленно вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. Пальцы были в крови.

За окном сизая мгла начала светлеть — снизу, от самой земли, тем пепельным, невидимым ещё человеческому глазу свечением, которое означает, что до восхода осталось меньше часа. Он должен был встать, спуститься, закрыть за собой двери.

Он сидел неподвижно, пока пальцы не сжались на подлокотнике и дорогая кожа не лопнула с тихим сухим звуком — так же, как лопался пластик.

Монитор погас, погрузив комнату в темноту и в ней, как единственная яркая точка, горели его голубые глаза.