Имя его голода

«Там я выращу тебе бездонный лес, чтобы танцевать с тобой бурю, восторгаясь твоим самым праведным дыханием».

Лондон за панорамным окном лежал внизу, разложенный на огни, — тёмная петля Темзы, красные бусины автобусов на мосту, холодное свечение башен Сити, поднимающихся из вечной мороси. Этот вид — спроектированный самим «Bureau Béranger», увековеченный в глянце как эталон нового столичного шика — казался Валери натянутым, как дорогой шёлк на дешёвом манекене. Она прижала ладонь к стеклу и сквозь его толщу почувствовала глухую вибрацию города: гул, спешку, море света, ей не принадлежавшее. В мерцающем отражении проступил призрак: девочка лет семи, с медным вихрем непослушных кудрей и огромными доверчиво-голубыми глазами, сжимающая руку отца.

Воспоминание обрушилось — ясное и оттого особенно жестокое.

— Папа, смотри! Моя башня выше!

Восторг вырывался звонким смехом, пока она, подпрыгивая, тыкала пальцем в макет небоскрёба, занимавший половину отцовского кабинета, как монумент амбициям Филиппа Беранже. Её собственная башня стояла рядом — из книг, коробки от макарон и трёх карандашей.

Сам Филипп — высокий, подтянутый, с ранней проседью на висках, в костюме, который сидел на нём так, будто был вычерчен по тем же линейкам, что и его фасады, — улыбнулся, но взгляд его скользнул мимо детского восторга к циферблату «Patek Philippe», маленькому безупречному хронометру его жизни.

— Выше, — согласился он, и в голосе была настоящая теплота, рассеянная, как солнечный зайчик по стене. — Только фундамент у тебя из трёх карандашей, а этажей сорок. Она упадёт, солнышко. — Крупная рука, привыкшая чертить линии на чертежах, легла ей на макушку. — Папе надо досчитать. Иди покажи маме, она оценит.

Мать, Элинор, стройная блондинка с той английской красотой, которая всегда кажется чуть холоднее комнаты, парила у окна, воплощённая грация в струящемся шёлке; её голос, отточенный как скальпель, вёл дуэль с кем-то в Гонконге. Рука с безукоризненным маникюром — резкий, отсекающий жест — замерла в воздухе при виде дочери. Прикрыв микрофон ладонью, она мягко шепнула:

— Не сейчас, ангел мой. У них там утро и очень скверное настроение. — И, уже улыбаясь одними губами: — Алисия покажет тебе новую куклу. Беги.

Молодая няня, вечно пахнущая простым мылом и тихой усталостью, увела её прочь — в царство дорогого одиночества, в детскую, засыпанную игрушками, чьи миланские ярлыки были важнее их игровых свойств. Валери садилась на пушистый ковёр цвета слоновой кости, брала карандаши и рождались башни, устремлённые ввысь, мосты, соединяющие невидимые берега, дома с окнами-глазами, смотрящими в пустоту. Она рисовала семью: разросшуюся, тёплую, с бабушкой Викторией, чей дом в Оксфордшире пах яблочным пирогом и мокрой шерстью, и с дедушкой, чьи руки знали толк не только в пациентах. Рисовала папу и маму, которые наконец смотрели на неё. Но чаще всего под карандашом возникали окна. Огромные, холодные, как в их квартире под небом. Порталы в мир, куда нельзя было ступить без руки взрослого — руки, всегда занятой чем-то несоизмеримо более важным.

***

Переход от детства к отрочеству совершился незаметно — как смена декораций между актами пьесы. «Bureau Béranger» парило на олимпе: их детища — аэропорты, похожие на кристаллы, музеи, застывшие в стекле и стали, — росли по всему миру. Валери постигала науки в храме элитарного образования, её гардероб вызывал шёпот зависти, репетиторы оттачивали её ум, как алмаз. Но под рёбрами, где полагалось биться сердцу, зияла пустота — холодная, ровная, как ночное небо за стерильным стеклом. К шестнадцати мир выцвел. Еда лишилась вкуса, музыка распалась на шумовой фон, утро перестало нести обещание чуда и стало обязанностью: дышать, двигаться, присутствовать.

— Ты выглядишь... измученной, солнышко, — заметила Элинор за завтраком; взгляд, скользнув по дочери, вернулся к планшету, где рождался причудливый контур торговой галактики в Шанхае. Ложка бесшумно коснулась края фарфора. — Может, тебе нужно сменить обстановку? Сент-Мориц? Или сразу что-нибудь возмутительно тёплое. Мустик в феврале — это почти терапия.

Филипп, погружённый в колонки цифр, не поднял глаз.

— Ей нужно не солнце, а нагрузка, — сказал он. — Молодая энергия, если её запереть, начинает есть хозяина. Гребля? Я в твоём возрасте вставал в пять, и, поверь, для мировой скорби просто не оставалось часов.

— Она ненавидит воду, Филипп.

— Тогда лошади.

Валери молча опустила вилку. Она не была голодна — она давно уже не понимала, что значит быть голодной или сытой, тело перестало посылать эти сигналы, как будто разучилось. По утрам самым трудным было не встать, а просто открыть глаза и понять, что придётся провести в сознании ещё один день. Руки и ноги наливались тяжестью, которую не спишешь на недосып, — тяжестью, будто под кожей залили бетон. Иногда, лёжа ночью с открытыми глазами, она вслушивалась в собственное дыхание, и оно казалось ей чужим, слишком громким, слишком настойчивым звуком в пустой комнате — как будто кто-то рядом с ней всё никак не мог замолчать. Она не видела пропасти у своих ног — родители различали каприз, юношескую меланхолию, временное неудобство. Не видели того, что она прятала под подолом, —  алых дорожек на белом бедре — ее тихих попыток почувствовать хоть что-то. Не видели того утра, когда она долго стояла на балконе сорок седьмого этажа, глядя вниз, на крошечные ползущие огоньки, и мысль о тишине — окончательной, беззвучной — казалась не ужасом, а обещанием.

Она перестала вставать. Перестала говорить. Просто лежала, уставившись в оштукатуренную стену, пока перепуганный преподаватель фортепиано не сорвал Филиппа и Элинор с презентации проекта. Диагноз частного психиатра, рекомендованного нужными людьми, прозвучал так: тяжёлая депрессия, требуется стационар.

***

Клиника «Renewal» стояла в холмах Суррея среди старых сосен и походила на дорогой отель для тех, кто устал от отелей. Архитектура кричала о спокойствии: полы с подогревом, дизайнерская мебель из светлого дерева, огромные окна, впускающие день, чтобы мягко отдавать его в сумерках. Палата Валери была капсулой безупречного комфорта: матрас, принимающий форму тела; балкон с видом на монотонное великолепие леса; изогнутый экран телевизора. Персонал двигался бесшумно, улыбки были вежливы ровно настолько, насколько положено, голоса держались в диапазоне учтивого участия. Врачи являлись с расписанием в руках, их глаза скользили по пациенту, выискивая точки входа для своих методик.

Доктор Милош, чья седая голова напоминала мудрую голову Зевса, изваянную из бежевого мрамора, восседал в кресле напротив. Кабинет пах кожей и старыми книгами.

— Наша задача, Валери, — не просто снять симптомы, — говорил он, складывая пальцы домиком. — Мы хотим вернуть вам способность к удовольствию. К той медовой капле, ради которой люди, собственно, и терпят всё остальное. Арсенал у нас обширный: когнитивно-поведенческая терапия научит вас спорить с собственной головой; арт-терапия выпустит демонов через кисть и глину; медитация даст якорь; группа станет зеркалом. И, разумеется, фармакология — тонкая настройка оркестра.

— А если оркестр не хочет играть? — спросила она.

Он помолчал, и это была первая честная пауза за три недели.

— Тогда мы начинаем с того, чтобы он хотя бы настроился. Хотеть — это уже вторая ступень, Валери.

Родители являлись по воскресеньям, как паломники к труднодоступной святыне, всякий раз с подарком в шелестящей бумаге — платьем, сертификатом, чем-то, что нужно было развернуть и оценить. Валери разворачивала механически, не чувствуя ни любопытства, ни благодарности — только усилие, которое требовалось, чтобы поднять руки и изобразить радость на лице, слишком тяжёлом для этого. Филипп, в безупречном кашемире, обнимал её осторожно, словно боялся сдавить тонкое пресс-папье.

— Держись, ma petite étoile, — говорил он, и под баритоном уверенности дрожала струна. — Здесь лучшие врачи. Всё, что нужно, у тебя будет.

«Всё, что нужно» — этого не хватало.

Элинор, окутанная облаком парфюма, вступавшего в спор с запахом сосновой смолы, целовала её в лоб.

— Мы страшно скучаем, родная, — шептала она, и в её голубых глазах, обычно таких ясных и командных, плавала подлинная тревога. — Скоро ты вернёшься домой, окрепшая. И мы устроим настоящее путешествие. Выбирай любое место на карте — от Патагонии до Фиджи. Твоя воля — закон.

— А если я выберу здесь? — сказала Валери однажды.

Мать засмеялась — легко, красиво, как смеются на приёмах, когда шутка неудачна, но человек важен.

Их машина уезжала, оставляя за собой вакуум, в котором шелестела дорогая бумага. Они верили, что роскошь палаты и воскресные инспекции с подношениями и есть лечение. Они не могли постичь, что их дочь задыхалась не от отсутствия комфорта, а от отсутствия смысла. Ради чего вставать? Ради чего выздоравливать? Ради возвращения в ту же пустоту?

Вопросы витали в стерильном воздухе палаты, заглушая успокаивающие сентенции доктора Милоша и дни в клинике текли с монотонной точностью швейцарского механизма, каждый — отражение предыдущего. Пробуждение под бесстрастным взглядом медсестры, чья улыбка была так же безупречна и предсказуема, как угол наклона иглы. Завтрак — произведение искусства на фарфоре: ягоды, взбитый в облако йогурт, поджаренный тост.

Потом — сеанс: кожаное кресло, поглощающее тело, разговоры о дисбалансе серотонина, о ловушках негативного мышления, о стадиях принятия, которые доктор Милош цитировал с эстетическим удовольствием.

— Попробуйте оспорить автоматическую мысль: «Моя жизнь бессмысленна». Приведите контраргументы. Факты.

Она кивала и выдавала заученное: заботливые родители, возможности, перспективы. Правильные ответы хорошей ученицы. Факты — да. Основание — нет.

К полудню шла арт-терапия: светлая комната, запах гуаши и глины. Валери брала кисть, и по белому листу расползались линии, тяжёлые, как ртуть, или красные мазки, не складывающиеся ни во что, кроме ощущения хаоса. Рядом, у соседнего мольберта, сидела девушка — хрупкая, как что-то, сделанное из стекла, с огромными серыми глазами. Ей было восемнадцать, когда она потеряла всю семью — пьяный водитель, лобовое столкновение. Она пережила три серьезных попытки суицида и широкие браслеты на её запястьях никогда не снимались. Она рисовала всегда одно и то же: тёмный туннель и крошечный огонёк вдали.

— Они там, — сказала она как-то, не отрываясь от рисунка. — Ждут меня... А это всё — просто зал ожидания. Неудачная пересадка.

Валери посмотрела на свои бесформенные линии — и впервые за долгое время внутри что-то дёрнулось. Не жалость. Скорее зависть, тут же ставшая стыдом. У девушки была причина. У Валери было всё — и ничего.

К четырём — группа: полукруг кресел, люди с потухшими глазами, истории о предательствах, невосполнимых потерях, душевных пропастях. Валери слушала, чувствуя себя самозванкой. Её горе было другого сорта — не от потери, а от отсутствия. От невозможности обрести то, чего  у нее никогда не было.

День заканчивался прогулкой. Охраняемая территория. Сосны, упирающиеся макушками в темнеющее небо. Чистый, колкий воздух. Бессмысленно-радостные трели птиц. Взгляд Валери неизменно притягивал забор. Не колючая проволока — здесь всё было эстетично; но забор был монументален. Он не столько защищал, сколько определял: граница между миром стерильного исцеления и хаотичной, пугающей жизнью.

После ужина она принимала лекарства — маленькие капсулы цвета слоновой кости. Они растворялись в ней, и мир скруглял углы: краски тускнели до пастели, мысли теряли жалующуюся интонацию и превращались в ровный гул. Боль притуплялась. Вместе с ней притуплялось всё: закат за окном, вкус еды, и без того призрачный, даже острота вопроса «Зачем?». И её внутренний ад превращался в унылую равнину под серой дымкой, где не было ни боли, ни радости.

Поздним вечером, перед зеркалом в ванной, Валери ловила взгляд своего отражения. Рыжие волосы, бледная кожа, знакомые черты. Но глаза той девочки, что когда-то показывала отцу свою башню, были пусты. Ни огня, ни любопытства — только глубокая усталость и вопрос, висящий в зрачках. «Чего ты ищешь?» — словно спрашивало отражение сквозь толщу приглушённого сознания. Валери не знала ответа. Выздоровление мерещилось не освобождением, а возвращением: в ту же гонку по лабиринту родительских ожиданий, в ту же пустоту над Темзой. Её одиночество было внутренним и всепоглощающим — беззвучно втягивающим в себя всякую попытку смысла.

***

Три месяца в клинике завершились медицинским актом. Доктор Милош, разглаживая лист с результатами анализов — цифрами, свидетельствовавшими о химическом перемирии в её организме, — вынес вердикт с благодушием садовника, констатирующего прижившийся черенок:

— Прогресс несомненен. Показатели в пределах нормы, вы стабилизировались. Дальнейшую реабилитацию, полагаю, лучше проводить дома.

Взгляд его скользнул по её лицу — маске спокойствия, наложенной на топографию усталости, — и не задержался на глади глаз. Он видел графики.

Возвращение домой походило на въезд в музей после реставрации. Воздух благоухал цитрусовой чистотой. Гигантский букет белых лилий, совершенных, как скульптура, возлежал на столе. «Dom Pérignon» искрилось в хрустальных флейтах, подхваченных руками родителей. Валери держала свой бокал, и рука с трудом удерживала его на весу — не потому что бокал был тяжёл, а потому что тяжело было почти всё, за что бралась рука в последнее время. Филипп, излучая энергию человека, успешно сдавшего сложный объект, поднял бокал; свет лампы отражался в его глазах.

— Добро пожаловать домой, наша сияющая девочка! — Голос его был гулким, как колокол в пустом соборе. — Взгляни на себя: румянец вернулся. Лучшая награда за наши тревоги.

Элинор мягко обвила её плечи.

— Самое мрачное позади, — шепнула она. — Теперь только вверх. Мы уже всё продумали: подготовительный курс в Сент-Мартинс — там сейчас все, кого стоит знать, — а летом стажировка в бюро. Начнёшь с малого, с чертежей, с кофе, как все начинают. Ты будешь в восторге.

— Я начинал с кофе, — вставил Филипп. — Отвратительного.

Их энтузиазм был громогласным, почти агрессивным в своей уверенности. Они пребывали в священной убеждённости, что «Renewal» совершил магический акт: выключил болезнь, как выключают надоевшую программу. Трещина в глубине глаз их дочери — та самая, которую не залатать престижным курсом, — была для них невидима. Они видели ожившую статую, готовую занять предписанное место в пантеоне их безупречного успеха.

Валери улыбнулась — точной копией улыбки, отработанной перед зеркалом в клинике. Поднесла бокал к губам, изобразив глоток. Слушала. Планы на её будущее разворачивались перед ней, как глянцевый проспект: яркие картинки, чёткие сроки, безупречная логика роста. Мир, столь же осмысленно-пустой, как математически выверенный фасад их башен. Они, Филипп и Элинор, были поглощены своей стихией — вулканической активностью встреч, тектоническими сдвигами проектов, стратосферными взлётами амбиций. Её внутренний пейзаж оставался для них запечатанным свитком на непонятном языке. Они не умели его прочесть. И, что страшнее, не испытывали жгучего желания научиться. Им нужна была здоровая, целеустремлённая дочь — живое украшение витрины. Не ходячий вопрос без ответа.

Неделя дома обернулась изощрённой пыткой. Родители исчезали с утра, возвращения за полночь были лишь тенью. Ужины, назначенные утром, рассыпались под натиском срочных звонков из Нью-Йорка и Дубая. Предлагаемые «культурные инъекции» — вернисажи с шампанским и фальшивыми улыбками, закрытые показы фильмов, которые всё равно потом купят для домашнего кинотеатра, — вызывали лишь приступ леденящей тоски. Она бродила по просторным комнатам, и шаги гулко отдавались в тишине. И снова её притягивало окно. Балкон. Вид вниз больше не манил обещанием забвения — теперь он вызывал лишь приступ вертиго: ощущение абсолютной, космической потерянности.

Именно в такое утро — Элинор ворвалась на минуту между совещаниями, как ураган в шёлке, — и прозвучало предложение. Она налила себе эспрессо в крошечную чашку, маникюр постукивал по столешнице.

— Солнышко. Мы с папой по уши... Тот проект на архипелаге «Феникс», помнишь? Это не работа, это сага. Полгода. Может, все двенадцать месяцев. Переговоры адские, площадка — фронт без передышки. Сущий хаос, милая. Не для выздоравливающих нервов.

Она положила свою руку — тёплую, ухоженную — поверх холодной руки дочери.

— Тебе нужен покой. Воздух. Шелест листвы вместо сирен. Виктория звонила... Она, конечно, ничего не просит, ты же её знаешь, но тоскует ужасно. Дом, лес, и тишина. Идеальное место, чтобы окрепнуть. Как ты на это смотришь?

Валери подняла взгляд. Голубые глаза матери были ясны, как вода, и отражали сейчас деловую озабоченность пополам с искренним, но не осознающим себя беспокойством. Предложение читалось без словаря: их мир — мир грандиозных жестов и вечной спешки — не имел вакантного места для хрупкого, незавершённого выздоровления. Бабушка, живущая в измерении тихих вечеров у огня, была естественным, проверенным временем депозитарием. Не предательство. Не жестокость. Всего лишь высшая математика практичности.

— Хорошо, мама, — сказала она ровно и отвела взгляд к чашке с остывшим кофе, где плавала маслянистая плёнка, отражавшая потолок. — Я поеду.

Облегчение, хлынувшее на лица родителей, было почти осязаемым. Оно разгладило морщинки у глаз Элинор, смягчило напряжённые плечи Филиппа. Уравнение решено. Задача под названием «депрессия» аккуратно упакована и отправлена на периферию их эффективного существования.