26 глава (Разлука)
"Ты сама всё разрушила", - прошептал он, прежде чем стремительно покинуть комнату, с грохотом захлопнув дверь. Лиза, сломленная, осела на пол, слёзы хлынули потоком, обжигая щеки. Она чувствовала себя раздавленной, не зная, как склеить разбитые осколки.
Пока Лиза тонула в пучине отчаяния, автомобиль Чонгука, словно выпущенная стрела, мчался к дому Джой. Остановившись возле её ворот, он замер, словно статуя, пытаясь обуздать бурю внутри. Лицо его было искажено мукой, а руки сильно сжимали руль так, что костяшки побелели. "Бегство - не выход", - шептал внутренний голос, но Чонгук отчаянно пытался его заглушить. Он понимал, что ищет лишь утешения, пытаясь забыться в объятиях другой, но даже это не помогло ему осознать своей ошибки.
Выйдя из машины, он вдохнул ночной воздух, который обжигал лёгкие, но не мог охладить пылающую пустоту внутри. Под ногами хрустел гравий, словно дробя в пыль его последние надежды на искупление. Каждый шаг к дому Джой был шагом к пропасти.
Пытаясь собраться с мыслями, он подошёл к двери и нерешительно нажал на звонок. Сердце бешено колотилось в груди, тишина казалась невыносимой, пока, наконец, не раздались шаги. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Джой, поражённая его внезапным визитом. В её взгляде читалось удивление, смешанное с радостью. "Чонгук? Что привело тебя? Я думала, ты обо мне забыл," - прозвучал вопрос, но он уже не слышал слов. Без ответа, как одержимый, Чонгук впился в её губы, словно ища спасение в этом поцелуе. Яростно, отчаянно, словно тонущий, который хватается за соломинку, он втянул её в дом, захлопнув за собой дверь в реальность, оставив за порогом все сомнения и колебания. Там, в прихожей, как дикий зверь, ведомый лишь первобытным инстинктом, он прижал её к стене и торопливо начал раздевать.
Его жаркие поцелуи обжигали, как первый глоток запретного вина, опьяняли и лишали воли. Джой поддалась этому напору, словно податливая глина в руках страстного скульптора.
Её тело, словно долгожданный цветок, распустилось под лучами его прикосновений, источая аромат желания. Разум её затуманился, словно дымка, а тело горело в огне его ласк, трепеща от каждого прикосновения.
Охваченная внезапной, всепоглощающей страстью, она повлекла его за собой в спальню, где царил таинственный полумрак, словно в глубине пещеры, скрытой от посторонних глаз. Каждый шаг был как полёт в невесомости, пьянящий и головокружительный. Чонгук, не отрываясь, целовал её шею и плечи, оставляя пылающие следы, сравнимые с клеймом собственности. В спальне, словно в эпицентре урагана, время потеряло свой ход, растворившись в вихре чувств.
Он бросил её на кровать, словно драгоценную ношу, и, сняв с себя оковы одежды, жадно впился в каждый изгиб её тела, как художник, запечатлевающий совершенство формы. Его руки блуждали по её телу, словно слепой, ищущий знакомые очертания. Но в каждой ласке, в каждом прикосновении он ощущал лишь призрак Лизы, её незримое присутствие, её невысказанную боль. Её образ, как мираж, возникал в его сознании, заменяя реальность. Губы Джой, податливые и жаждущие, в его воображении превращались в губы Лисы, нежные и манящие.
Он целовал её, словно утопающий, хватающийся за спасительный круг. Вкус её губ казался ему вкусом запретного плода, сладость которого отравлена горечью вины. Джой отвечала на его ласки, не подозревая о буре, бушующей в его душе. Она чувствовала лишь его жар, его напор, его страсть, и это заставляло её таять, как снег под весенним солнцем. Её тело горело в огне его прикосновений, а разум затуманился от наслаждения. Впиваясь ногтями в его плечи, она стонала, теряясь в этом безумном страстном танце. А Чонгук, пользуясь её доверием, использовал её как средство для забытья, в мимолетное утешение своей разбитой души.
В то время как в спальне творилась эта трагедия, Лиса, закутавшись в плед, сидела на диване в полумраке их виллы. Каждый звук машины за окном заставлял её сердце подпрыгивать в надежде.
Она то и дело набирала его номер, но в ответ слышала лишь бездушные гудки. "Чонгук, где ты?" - шептала она, отправляя сообщение, полное тревоги и нежности. Время тянулось мучительно медленно, каждая минута казалась вечностью. Надежда медленно угасала, сменяясь холодным страхом. В конце концов, обессиленная, она уснула прямо на диване в прихожей, ожидая его возвращения в любую секунду.
Утро встретило Лису болезненным осознанием: Чонгука всё ещё не было. Первым делом она схватила телефон, но там по-прежнему не было ни одного ответа. Отчаяние нарастало с каждой секундой. С дрожащими руками она набрала номер его матери, но та сообщила, что не видела его. После безрезультатных звонков друзьям и знакомым отчаяние захлестнуло Лису с головой. Где он? Что случилось? Почему он не даёт о себе знать?
В это время Чонгук, чувствуя себя предателем, осторожно вставал с постели, стараясь не разбудить спящую Джой. Вина давила на него, как груз. Он тихо оделся и выскользнул из квартиры и поехал к матери, надеясь найти там хоть какое-то утешение. Забеспокоенная Юра встретила его с тревогой: "Чонгук, где ты был всю ночь? Лиса звонила, места себе не находила!" Чонгук отвёл взгляд: "Я был у друга, мам. Засиделись допоздна." Ложь давалась ему с трудом, но он не знал, как сказать правду, не причинив ещё большей боли. Юра пристально посмотрела на него, не веря ни единому слову. "У друга? Почему же ты не позвонил жене, Чонгук? Она беспокоится о тебе. Ты хоть представляешь, как она переживает?"
Чонгук почувствовал, как краска заливает его лицо. Он знал, что мать видит его насквозь. "Мы... мы немного поссорились, мам. Я не хотел с ней разговаривать, был зол," - промямлил он, стараясь избежать её взгляда. "Поссорились? Из-за чего же такого, что ты даже не позвонил?" - допытывалась мать, чувствуя неладное. Гук судорожно соображал, что сказать. "Пустяки, мам. Просто недоразумение. Я выпил немного лишнего, вот и сорвался." Юра покачала головой. "Не верю я тебе, Чонгук."
Но не важно. Поезжай домой, к жене. Она тебя ждет, места себе не находит. Она же твоя жизнь, сынок! Не губи себя.
Чонгук послушно кивнул, чувствуя себя загнанным в угол. Попрощавшись с матерью, он сел в машину и вместо того, чтобы вернуться домой, поехал к отцу, ища там утешения, которое не мог найти в объятиях Джой. Ему нужно было время, чтобы разобраться в себе, понять, куда двигаться дальше. Он понимал одно: бегство - не выход, но как вернуться к Лизе после этого предательства, не знал.
После нескольких часов, проведённых в больнице, он всё-таки решился поехать домой. И когда Чонгук, наконец, вошел в квартиру, Лиза бросилась к нему, как к спасению. Её глаза были красными от слёз, в них читалась одновременно и любовь, и отчаяние. "Чонгук! Где ты был? Я так волновалась!" - прошептала она, прижимаясь к нему всем телом. В его объятиях Лису опалило до боли знакомым ароматом - приторным, удушливым запахом женских духов, который она ненавидела всем сердцем.
Она отпрянула, взгляд её заледенел, превратившись в осколок льда. - Почему от тебя пахнет женскими духами? - спросила она тихо, но в голосе звенела сталь, режущая острее бритвы.
Вопрос Лисы поставил Чонгука в затруднительное положение. Он судорожно попытался выкрутиться: - Это... это духи моей мамы. Я был у неё сегодня утром, наверное, запах остался, когда мы обнялись на прощанье, - выпалил он, силясь придать голосу уверенность, хотя сердце его билось в груди, словно испуганная птица, отчаянно рвущаяся на волю. Слова эти прозвучали жалкой, сиюминутной ложью, но ему до судороги в пальцах нужно было выиграть хоть немного времени.
Лицо Лисы сморщилось от внезапной боли, будто невидимая рука сжала его в кулак. - А вчера ночью? Где ты был на самом деле? Только ответь честно. Я обзвонила всех твоих друзей и близких. Они сказали, что не видели тебя.
Голос её дрожал, обнажая такую хрупкость и беззащитность, что Гуку едва хватило сил сдержать рвущийся изнутри стон. Каждое его слово сейчас - хрустальный осколок, готовый разлететься вдребезги от малейшей фальши.
Он набрал полную грудь воздуха, пытаясь удержать ускользающие нити самообладания. - Понимаешь, мне... мне нужно было побыть одному. Сбежать туда, где меня никто не найдёт. Прости, если заставил волноваться.
Бросив эти слова напоследок, он направился наверх, чтобы принять ванную, словно хотел смыть с себя грех, растереть его до крови.
Оставленная без ответа, Лиза не находила себе места, словно в клетке. Она неслышно проскользнула в его комнату и, словно чужая, присела на край его кровати, пытаясь обдумать все вопросы, которые она будет задавать ему, когда он выйдет из душа.
Когда Чонгук, обернутый одним полотенцем вокруг бедер, наконец вышел из ванной, она поднялась ему навстречу, словно призрак.
- Лиса! - выдохнул Чонгук, увидев её, будто его застали на месте преступления с поличным. В глазах плескался неподдельный испуг.
Они стояли друг напротив друга, и напряжение между ними звенело в воздухе, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться. Чонгук сделал шаг к шкафу, чтобы взять одежду, и в этот момент Лиза заметила их.
- Что это? - спросила она, и в голосе прозвучало нескрываемое, болезненное волнение.
- О чем ты? - удивлённо обернулся Чонгук, не понимая, что Лиза имеет в виду.
- Царапины на твоей спине... Откуда они? - Лиса едва сдерживала крик, в её голосе сквозила паника.
Чонгук замер, словно его ударили током высокого напряжения. Он совсем забыл о них, об этих предательских метках его измены, словно клеймо на раскалённом железе. - Это... я не знаю, наверное, поцарапался где-то, - пробормотал он, отчаянно пытаясь прикрыть царапины под одеждой, спрятать правду.
Лиза разочарованно смотрела на него, и в её взгляде было столько разочарования и боли, ей казалось, будто её сердце сейчас разорвётся на мелкие, окровавленные кусочки от его низости и предательства.
Как ты мог так подло поступить со мной? Неужели ты думал, что я ничего не замечу? Неужели ты считал меня настолько глупой? - голос её дрожал, срываясь на отчаянный крик.
- Ты даже не постыдился соврать! Ты, наверное, считаешь меня полной дурой. Причём я и есть дура... Дура которая не заметила засосы на шее мужа, которые отчётливо видны, - устало произнесла она.
- А что ты хочешь от меня услышать? Я должен перед тобой отчитываться? - выпалил Чонгук, чувствуя, как всё вокруг него рушится, превращаясь в пепел. В его голосе сквозила неприкрытая агрессия, попытка защититься от неминуемого краха. Он понимал, что загнан в угол, и любое его слово сейчас будет лишь подтверждением его вины.
Лиза молчала, её взгляд был прикован к его лицу, словно она пыталась разглядеть там хоть каплю раскаяния, хоть намёк на сожаление. Но видела лишь испуг и злость, отчаянную попытку сохранить лицо в этой грязной игре. В её глазах медленно гасла надежда, сменяясь пустотой и безразличием.
- Нет, Чонгук, ты не должен передо мной отчитываться. Я просто хочу услышать от тебя правду. Всю правду. Не прикрывайся, не лги мне больше. Я заслуживаю знать, что произошло, даже если это разобьёт мне сердце, - прошептала она, и в голосе не было ни упрека, ни обиды. Лишь усталость и смирение.
Чонгук злобно усмехнулся. "Правды? Нет никакой правды Лиса. Это моё тело. Моё. И я не собираюсь отчитываться перед тобой за каждую царапину, за каждую метку. Я волен делать, что хочу".
После его слов в комнате повисла тишина, тяжёлая и давящая, словно надгробная плита. Лиса ошарашена смотрела на него не веря услышанному.
"Почему ты так себя ведёшь?", - тихо, сдавленно спросила она, в её голосе звучала неприкрытая боль. "Я всегда отчитываюсь перед тобой, Чонгук. Всегда. Даже за самые мелкие вещи. А ты... ты даже не можешь признаться, с кем ночевал".
Чонгук взорвался. "Ты меня обвиняешь в измене?!", - прорычал он, сжимая кулаки. "Ты сама вчера была в компании другого мужчины и смеешь меня в чём-то обвинять?".
У меня с ним ничего не было, в отличие от тебя! - выкрикнула Лиса, захлебываясь слезами. - И вообще, это ты уговорил меня поехать к Розе! Это отчасти твоя вина!
- Я отправлял тебя туда не трахаться! - заорал Чонгук, чувствуя, как гнев застилает ему разум.
- У меня с ним ничего не было! - упрямо повторила Лиза, мотая головой.
- Ничего не было? Да я видел, как ты с ним целовалась и обнималась в машине! Ты это тоже будешь отрицать? - голос Чонгука дрожал от ярости.
- Я поцеловала его в щеку на прощание, Чонгук! Всего лишь в щеку! Это ничего не значит! - Лиза пыталась оправдаться, но в её голосе звучала отчаянная мольба.
Чонгук презрительно фыркнул. - Ничего не значит? Ты думаешь, я слепой? Я видел, как ты на него смотрела, как смеялась над его шутками, как прикасалась к нему! И ты смеешь говорить, что это "ничего не значит"? Ты готова оправдывать любую свою низость! Ты... ты просто лицемерка!
Лиза отшатнулась, словно от удара. - Это ты всё перекручиваешь! Хан - мой друг, и он всегда поддерживал меня в трудные минуты, когда ты... ты развлекался с другой!
- Поддержал, значит? А кто меня поддержит, когда я вижу, как моя жена флиртует с другим? Ты думаешь, мне это приятно? Ты думаешь, у меня нет чувств? - Чонгук шагнул к ней, его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. - Ты сама меня довела до этого, Лиза. Своим равнодушием, своими вечными претензиями.
- Не перекладывай вину на меня! - закричала Лиза, её голос сорвался на визг. - Это ты изменил мне, ты предал мою любовь! И теперь пытаешься выставить меня виноватой? Нет, Чонгук, так не пойдет.
Слезы градом катились по её щекам, оставляя мокрые, солёные дорожки. Чонгук видел, как её плечи вздрагивают, как в её карих глазах гаснет свет, как любовь и вера, которые она так ценила, превращаются в холодный, безжизненный пепел. Он понимал, что своими руками разрушил то, что было самым важным и ценным в их жизни, то, что он клялся оберегать. - Лиса, пожалуйста, дай мне объяснить...- начал он, но она оборвала его на полуслове, жестом руки останавливая поток лжи. Его жалкие попытки выкрутиться были лишь плевком в её душу. "Не смей лгать мне. Не смей даже пытаться," - прошептала она, и этот шепот был громче любого крика.
Она чувствовала себя униженной, обманутой, словно её самое сокровенное доверие было растоптано грязными сапогами. Её глаза, некогда полные любви и нежности, сейчас полыхали яростью и разочарованием. Не в силах больше смотреть на него, на человека, которому она отдала своё сердце и душу без остатка, о
Лиса развернулась и вышла из комнаты, оставив Чонгука стоять в оцепенении, словно статуя, наблюдая, как она покидает комнату, слушая, как её шаги удаляются по коридору, словно молот, разбивающий его последние надежды.
Он видел, как их мир рушится прямо у него на глазах, и осознавал, что сам стал причиной этой катастрофы. В глубине души ему хотелось догнать её, прижать к себе, поклясться, что это больше никогда не повторится, что он исправится, станет другим,но разумом подсказывал, что сейчас любое его оправдание будет лишь новым оскорблением, лишь углубит ее боль.
Как он мог объяснить ей, как мог загладить свою вину, когда сам чувствовал себя самым отвратительным человеком на свете? Он причинил ей слишком много боли, и теперь ему оставалось лишь принять последствия своего поступка.
Чувствуя себя мерзавцем и предателем, он медленно опустился на край кровати и закрыл лицо руками, чувствуя, как боль сдавила виски, заставляя вспомнить прошлое, размытое временем и болью, словно старая фотография, проступающая сквозь мутное стекло забвения. Вспомнился тот роковой вечер, когда отец, как обухом по голове, объявил о сватовстве. Его сердце, навеки отданное Айю, забилось в агонии, словно птица, бьющаяся в клетке, не желая делить свой мир ни с кем.
Первое впечатление о Лизе сложилось из слухов, из ядовитых шепотков завистников, плетущих интриги вокруг ее имени. Тогда она казалась воплощением всего, что Чонгук презирал: алчной, расчетливой куклой, стремящейся к власти и богатству. Первая встреча, организованная родителями в дорогом ресторане, лишь укрепила этот отвратительный образ. Он был холоден и надменен, пытаясь оттолкнуть ее любыми способами.
Однако у отца были свои планы, подкрепленные жестким ультиматумом: женитьба на Лисе Манобан или крах всего, что он знал. Лишь брак с ней открывал ему путь к заветному креслу заместителя председателя и 20 процентам акций компании - миражу, за который он готов был продать душу.
Он метался в отчаянии, словно раненый зверь, угодивший в капкан, обдумывая каждый шаг, словно шахматную партию, где на кону стояла его жизнь. Отказаться от брака - значило навлечь на себя отцовский гнев, "гнев вулкана, готового испепелить все вокруг". Согласиться - означало предать Айю, навеки похоронив надежду на их совместное счастье.
Спасение виделось лишь в одном - уговорить Лизу добровольно отречься от брака, переложив вину на ее хрупкие плечи, словно "раскаленные угли из печи". Но Лиса, как неприступная скала в бушующем море, осталась непреклонной, разрушив его надежды.
Отказ Лизы превратил его жизнь в лабиринт, из которого, казалось, не было выхода. Мотаясь между двух огней, он ощущал, как в его душе разгорается пожар отчаяния, пока однажды, словно молния в ночи, не озарила его сознание циничная идея:Заставить Лису подписать бумаги, свидетельствующие об отказе от любых претензий на имущество при разводе. Он надеялся, что за два года их формального брака отец, убедившись в его благоразумии, передаст ему обещанные акции и сделает его своим заместителем. Этот план, словно ядовитая змея, обвился вокруг его сердца, обещая спасение, и он начал его воплощать. Первым делом Чонгук пригласил Лизу на ужин в ближайший ресторан, где когда-то признался Айю в любви под аккомпанемент звездного неба и тихой музыки. Теперь же, в этом некогда священном месте, витала лишь тень его коварного замысла. Он смотрел на нее, стараясь скрыть бурю, бушующую внутри, за маской обходительности.
"Лиса, - начал он, его голос звучал фальшиво, словно сломанная скрипка, - я знаю, что этот брак... станет для нас обоих клеткой, золотой, но все же клеткой. Может быть, - он запнулся, словно споткнулся на скользком льду лжи, - может быть, стоит признать, что мы совершаем ошибку? Давай разойдёмся мирно, без скандалов и взаимных упрёков, пока не поздно."
Лицо Лизы исказилось от боли, словно в него плеснули кислотой:
- Я же тебе уже говорила, если не хочешь на мне жениться, поговори со своим отцом, убедите его в том, что нам не следует жениться.
- Я уже говорил, - отрезал Чонгук, - ты прекрасно знаешь, что он больше всего настроен на наш брак.
Лиза вскинула брови, не понимая.
- Чего ты хочешь от меня? - прозвучал в её голосе отчаянный вопль.
Чонгук откашлялся, словно подавился комком лжи. Пытаясь сохранить маску невозмутимости, как у сфинкса, он извлёк из внутреннего кармана пиджака папку с документами и протянул ей: - Я хочу, чтобы ты подписала эти бумаги.
Глаза Лизы распахнулись, как врата в бездну изумления. В их глубине бушевало недоумение, подобное шторму в стакане воды. Не понимая, в какой дьявольской пьесе ей уготована роль, она вопросительно взглянула на бумаги.
- Это всего лишь гарантия... формальность, - проговорил Чонгук, протягивая ей ручку, словно ключ от клетки, которую сам же и сковал вокруг неё.
Просто гарантия отсутствия претензий в будущем.
Лиса подозрительно прищурилась, нутром чувствуя неладное. Она словно видела его насквозь, видела гниль, разъедающую его душу. "Зачем тебе это? - прошептала она тихо, словно эхо, отражающее его собственную подлость.
- Ради безопасности, Лиса, ради моего спокойствия, - пробормотал он, словно повторяя заклинание, чтобы заглушить голос правды.
- А что получу я, если подпишу? И что, если откажусь? - с вызовом спросила Лиза. В её голосе звучали отчаяние и безнадёжность.
Чонгук тяжело вздохнул, задумавшись на секунду, затем чуть лукаво улыбаясь, ответил, стараясь придать голосу убедительность.
- Если подпишешь... Я женюсь на тебе и дам свободу выбора. В его словах звучала ледяная фальшь, облечённая в сладкий сироп лжи. - Ты будешь вправе решать, я не буду контролировать твою жизнь. А твой отец получит работу и достойную жизнь. В случае отказа... - его голос стал жестким, как сталь. - Я уничтожу вас обоих. Сотру в порошок.
Его слова прозвучали как приговор, обернутый в шелка благородства, но в его взгляде плескалось презрение, которое Лиза не выдержала. Она опустила глаза, избегая его взгляда, понимая, что проиграла. Её надежда на взаимную любовь разбилась о скалы его безразличия.
Она понимала, что подписывает себе приговор. Что её семейная жизнь с Чонгуком никогда не станет той сказкой, о которой она мечтала. Но всё же она решилась подписать бумаги, не желая обрекать отца на нищету.
Чонгук почувствовал прилив триумфа, подобный глотку ледяной воды в раскалённой пустыне. Он выхватил бумаги из её рук, словно трофей, и, не проронив ни слова, развернулся и ушёл, оставив Лизу наедине со своей сломанной мечтой.
Этот брак стал для неё сделкой, заключённой под дулом пистолета. Браком по расчёту, ценой собственного счастья.
В день свадьбы она была прекрасна в своём белом платье, словно ангел, обречённый на заклание. Но для Чонгука она была лишь пешкой в грязной игре, билетом в вожделенный мир власти и богатства.
В его глазах не было ни капли любви, лишь холодный блеск хищника. Он смотрел на неё сквозь призму циничного расчёта.
После церемонии, в холодных стенах их роскошного дома, Чонгук отбросил маску любезности. Он обращался с Лизой как с прислугой, напоминая ей при каждой возможности, что женился на ней не по любви. "То, что я женился на тебе, не значит, что я люблю тебя, помни об этом," - бросал он ей в лицо, словно плевок. Лиса, словно сломанная кукла, молча сносила все унижения, в её глазах читалась лишь глухая тоска. "Сердце не выбирает, кому любить," - думала она, глядя на мучителя, ставшего её мужем. В её тихом смирении Чонгук видел нечто большее, чем просто слабость. Она была лишь марионеткой в его руках, дергающийся в такт его лжи, играющий роль, написанную для неё.
Шли дни, превращаясь в мучительные недели. За это время Чонгук даже смирился с ролью её мужа, тихо ожидая конца этих мучительных двух лет, когда он наконец получит желаемое. Но внезапная смерть Айю перевернула его мир, сломала его, как тростинку, "оставив лишь осколки разбитых надежд". Лиса стала олицетворением утраты, мишенью для его неконтролируемой ярости. Боль и отчаяние затмили разум, и вся ненависть обрушилась на неё, "как лавина, сметающая всё на своём пути". Издевательства, упрёки, побои - он методично уничтожал её, превращая её жизнь в ад на земле, "в нескончаемую пытку".
Под эту же шкалу попал и родной отец, каждая их встреча заканчивалась ссорой, он ненавидел его всем сердцем и презирал, пока однажды после их очередной ссоры Юра не выдержала и не рассказала правду - о том, что Джэин настояла на этом браке.
Услышанное обрушилось на Чонгука, словно гром среди ясного неба. "Что ты имеешь в виду?" - голос его прозвучал как рык раненого зверя. Юра, увидев в глазах сына эту твердость, тяжело вздохнула.-История долгая, Чонгук,так что лучше присядь."Я расскажу тебе всё, от начала и до конца. Прошептала она с голосом полной скорби, словно эхо давно минувших дней.
В глазах её проскользнула грусть, бездонная, как колодец забытых слёз,когда она начала вытягивать нить своей исповеди из глубин памяти, возвращаясь в туманную даль молодости. -Твой покойный дедушка и моя мать были не только хорошими знакомыми, но и партнёрами, чьи судьбы переплелись в деловых интересах. Они частенько бывали в гостях друг у друга, словно ладьи, идущие под парусом дружбы. В те дни Сонмин вынашивал планы о женитьбе сына, и мой образ возник в его воображении как идеальная невеста. Однажды, получив благословение моей матери, он явился в наш дом вместе с сыном, дабы представить нас друг другу, словно выставляя на аукцион бесценный артефакт, надеясь сорвать куш. Но судьба, коварная насмешница, уже плела свой узор.
За пару дней до этого визита моя мать приняла в дом новую служанку - юную, приезжую девушку неземной красоты... Её звали Джарават. Она только-только приступила к своим обязанностям, словно нежный цветок, впервые распустившийся в нашем саду. Не предвидя бурю, что она принесёт, моя мать поручила ей накрыть стол для гостей.
И когда Джарават, словно грациозная лань, скользнула в комнату с подносом, Чонсок первым узрел её. Его взгляд, словно зачарованный, приковался к ней, как мотылёк, летящий на свет звезды, готовый сгореть в её ослепительном сиянии. С тех пор он стал частым гостем в нашем доме, прикрываясь желанием повидаться со мной, но я-то знала правду - его манила другая, та, чей образ прочно поселился в его мыслях.
Он стал тенью Джарават, его взгляд следовал за ней повсюду, словно голодный волк, преследующий добычу. Джарават, опасаясь, что Чонсок хочет воспользоваться ее наивностью, сначала отвергала его, но постепенно, под напором его безумной любви, ее сердце начало таять, как лёд под лучами весеннего солнца. Она увидела в нем не избалованного наследника, а страдающего человека, отдавшего ей свою душу без остатка. Со временем между ними вспыхнула искра, превратившаяся в пламя. Их тайные встречи стали глотком свежего воздуха в затхлой атмосфере притворства, и они погрузились в пучину любви, "как два корабля, потерявшиеся в тумане, но нашедшие друг друга по свету маяка".
Но счастье их было хрупким, словно крылья бабочки, готовые рассыпаться от малейшего прикосновения. Джэин, узнав об их чувствах, уволила Джарават и рассказала Сонмину, что его сын тайно ухаживает за ней. Сонмин, чье сердце окаменело от жажды власти и богатства, пришёл в ярость. Новость о единственном сыне, решившему связать свою судьбу с простолюдинкой, обрушилась на него, как гром среди ясного неба, разбив вдребезги его тщательно выстроенные планы. Он вызвал к себе Джарават и потребовал, чтобы та оставила Чонсока в покое по-хорошему.
Джарават понимала, что их любовь - это обречённый цветок, выросший на бесплодной почве. Она не хотела быть причиной раздора между отцом и сыном, не хотела становиться камнем преткновения на пути Чонсока к благополучию. "Лучше любить на расстоянии, чем причинять боль," - решила она, словно мудрая жрица, приносящая себя в жертву во имя высшего блага. И тогда, в тот роковой день, когда Чонсок должен был сделать ей предложение, Джарават исчезла, словно утренний туман, растворившийсья в лучах восходящего солнца. Она оставила лишь короткую записку, в которой просила его забыть о ней и жить своей жизнью. Чонсок, словно корабль, потерявший свой маяк, остался один в бескрайнем море отчаяния и скорби. Его сердце было разбито на тысячи осколков, словно драгоценная ваза, упавшая с высоты.
Остановив свой рассказ, Юри замолчала, оставив Чонгука в томительном предвкушении, словно старая книга, внезапно захлопнувшаяся на самой интересной странице. Он, затаив дыхание, ждал продолжения этой душераздирающей саги. - Почему отец не поборолся за свое счастье? - наконец спросил он, стараясь придать своему голосу хоть какую-то твердость. - Почему он не попытался вернуть её?
Юри вздохнула, её взгляд наполнился грустью, словно отражением прошедших лет. "Он пытался, сынок. Он умолял отца, стоя на коленях, просил вернуть Джарават, но тот был непреклонен, словно скала, о которую разбиваются волны. В его сердце не осталось места для сострадания, только холодный расчет и жажда власти."
Она замолчала, словно собираясь с силами, чтобы произнести самые горькие слова. "Наши родители изначально планировали этот союз, как шахматную партию, где чувства - лишь пешки в игре. Не успел год пролететь, как мы обручились, а ещё через год на свет появился твой брат. Второго ребёнка мы не планировали, но судьба распорядилась иначе, и через четыре года родился ты, Чонгук."
Слова Юри обрушились на Чонгука, словно лавина, погребая под собой все его представления о мире. Он ощутил, как земля уходит из-под ног, превращаясь в зыбучий песок предательства. "Нежеланный ребёнок..." - слова эхом отозвались в его голове, словно похоронный звон. Неужели его жизнь, его рождение - лишь результат циничного расчета, лишённого любви и тепла? Сердце сжалось в ледяной комок, и боль пронзила его, словно осколок разбитого зеркала, отражающего фальшь и обман.
Он смотрел на мать, словно видел её впервые, и в глазах плескалось отчаяние, словно в клетке захлопнулись двери, и не было выхода. "Значит, я... я - всего лишь пешка, нежеланный ребёнок?" - прошептал он, и голос его дрожал, словно осенний лист на ветру. - Теперь я понимаю, почему вы с отцом относились ко мне с пренебрежением, словно к не желанному гостю!"
Юри, словно поражённая молнией, воскликнула: "Нет, Чонгук, это не так! Я всегда любила тебя и Чжонхëн одинаково,вы оба были светом моей жизни!"
Чонгук отвернулся, не в силах смотреть в полные отчаяния глаза матери. Слова её звучали приторно и неискренне на фоне только что открывшейся правды. "Одинаково? Если бы ты любила нас одинаково, я бы не чувствовал себя чужим в собственном доме," - прошептал он, больше себе, чем ей. Горечь и обида переполняли его, словно чаша, готовящаяся пролиться через край.
Несколько минут он молчал, погруженный в свои мысли, прежде чем, собрав остатки самообладания, повернулся обратно к матери. В глазах больше не было бушующей бури, лишь тихая, всепоглощающая усталость. Он понял, что гнев и обида не приведут его ни к чему, кроме ещё большей боли. Ему нужна была правда, вся правда, какой бы горькой она ни была. "Расскажи, какое отношение имеем к этому я и Лиса?" - тихо произнёс он. - Я заслуживаю знать правду. Голос его звучал ровно, без надрыва, словно он уже смирился с тем, что услышал.
Юра сглотнула образовавшийся ком в горле и произнесла: - Ты узнаешь об этом в конце. Затем продолжила свой рассказ: - Время неслось, вы с братом росли, бизнес процветал. О Джарават не было ни слуху, ни духу, пока однажды твой дедушка, словно сбросив с души тяжкий камень, не рассказал о существовании Лисы. Со слезами на глазах он поведал нам об их первой встрече, о том, как увидел маленькую девочку, почти точную копию своей матери.
Произошла эта встреча в день твоего пятнадцатилетия. Он, спеша купить подарок, словно ведомый невидимой рукой, случайно заглянул в открывшийся магазин. И там, словно ангел, затерявшийся в грешном мире, он увидел маленькую Лизу, сидящую в углу и увлечённо разглядывающую детскую книгу. Ей тогда было семь лет, она была ещё совсем ребёнком, словно нежный цветок, распустившийся в суровом климате.
С того момента образ этой малютки поселился в его сознании, словно заноза в сердце, не давая покоя ни днём, ни ночью. Она стала наваждением, преследовавший Сонмина во снах. Он приказал своему человеку выяснить, кто эта девушка, словно одержимый жаждой искупления.
Так он и узнал, что это дитя - дочь хозяина лавки и той самой женщины, чью душу он когда-то безжалостно растоптал, оставив незаживающую рану, словно выжженную клеймом. Совесть терзала его, как голодный волк, грызущий кость, не давая ни минуты покоя.
Помню, как однажды он попросил Чонсока привести меня и Джэин к нему. В тот вечер, словно стоя перед вратами смерти, он излил нам всю свою исповедь.
Он взял с Чонсока слово, что тот позаботится о Лисе.
И с тех пор твой отец, словно таинственный благодетель, окутал заботой их семью.
В то время отец Лисы грезил о собственной мебельной фабрике, и Чонсок, словно щедрый меценат, вложил деньги в его проект, который взлетел, словно ракета, к вершинам успеха.
Спустя два года, страдавший от болезни Сонмин умер, и место заместителя председателя, которое он занимал, перешло к твоему отцу. С тех пор, как он встал у руля, словно по мановению волшебной палочки, дела компании пошли в гору. А ещё через пять лет благодаря Чонсоку SJ Group стала одной из крупнейших в Корее.
Видя, как твой отец умело управляет компанией, Джэин решила оставить пост и передать бразды правления ему, а место заместителя занял Чжонхëн который как раз закончил университет.
А сама Джэин, оставив бразды правления, словно птица, вырвавшаяся из клетки, расправила крылья навстречу новой жизни. Она упорхнула на остров Чеджу и занялась снесением своего старого отеля.
На возведение нового ушло три года, а для полного завершения этого архитектурного полотна требовался штрих гения - мебель, дышащая гармонией и изяществом. И бабушка обратилась к самому Луису Манобану, чье имя за последние годы звучало как музыка для ценителей прекрасного.
Тогда-то и всплыла горькая правда: отец Лизы обанкротился, словно корабль, разбившийся о рифы судьбы.
Услышав эту печальную весть, сердце Джэин, долгое время хранившее чувство вины, дрогнуло, словно хрупкий цветок под первым весенним дождем.
Искупая грехи прошлого, она протянула руку помощи, словно спасательный круг тонущему, дала деньги, посулила работу, но взамен потребовала нечто бесценное - выдать дочь замуж за своего внука. Так она надеялась возместить тот ущерб, который нанесла их семье, затянуть кровоточащую рану, напоминающую о былом, но уже не причиняющую боли.
Чонгук встретил эту новость с настороженным любопытством, словно увидев диковинную бабочку, залетевшую в его отлаженный мир. В его глазах, обычно искрящихся дерзостью, промелькнула тень сомнения. "Почему я? Почему она выбрала меня, а не брата? - с болью в голосе спросил он. - Разве Хён не более подходящая партия? Он всегда мечтал о стабильности и делал всё, чтобы задобрить отца, а Лиза... она могла бы стать для него идеальной женой и партнёром."
Юра, словно сфинкс, окаменевший в тени воспоминаний, печально нахмурилась после вопроса сына, в её глазах плескалась горькая волна тревоги: "Твой брат... твой брат уже тогда носил оковы обещания и был связан узами помолвки." В её голосе звенела боль, словно эхо давно минувшей трагедии. "Прости, дитя моё, но мы, подобно слепым марионеткам в руках судьбы, не могли поступить иначе. Рок висел над нами, словно дамоклов меч!Только ты был способен изменить ландшафт, вырвать с корнем старые обиды и посеять на их месте семена нового начала." Её слова прозвучали как приговор, как эхо давней трагедии, оставившей неизгладимый след на их семье. Чонгук молчал, переваривая её слова, словно яд. В его душе разгорался пожар сомнений и противоречий, а в его глазах плескалось море обиды и разочарования. "Хватит, мама. Я всё понял," - сухо бросил он и, медленно вставая с места, вышел из комнаты, словно из душной темницы на волю.
Вернувшись домой, он рухнул на кровать, словно сражённый молнией. Рассказ матери, как ядовитые змеи, свили гнездо в его сознании. "Козёл отпущения... пешка в чужой игре..." - шептал он, чувствуя, как гнев, подобно лаве, клокочет в самой глубине его израненной души, грозя извергнуться.
С того рокового вечера Чонгук словно восстал из пепла. Юношеская наивность, жажда любви и признания сгорели в адском пламени обиды. На их месте выковался хищник, алчущий власти и мести, а Лиза стала его оружием, его козырем в этой безжалостной игре. Он управлял ею как кукловод наивной куклой - дергая за ниточки её чувств. Она была нужна ему для достижения двух целей: убедить отца в своём "исправлении" и заполучить желанную должность помощника заместителя, а также склонить бабушку к щедрому финансированию его"грандиозного" проекта. Для осуществления последней цели он начал часто возить Лизу на остров Чеджудо. Визиты к Джэин были тщательно спланированным представлением, где Чонгук играл влюблённого, зная, что Джэин сделает всё ради счастья Лисы.
Он играл на её наивности, словно на старинной скрипке, извлекая мелодию покорности, открывавшую двери в чертоги власти и звонких монет. Уговоры вложить сбережения в его "гениальный" план стали его ежедневной молитвой корысти. Он окутывал её льстивыми речами, словно паутиной, сплетенной из фальшивых чувств и затаенных желаний.
Джэин, опьяненная ядом его красноречия и надеждой продолжения семейного бизнеса, пала жертвой его чар. "Я верю в тебя, Чонгук, - прошептала она, сжимая его руку, - я дам тебе крылья для полета к мечте." Золотой поток хлынул в его ладони, превращаясь в горючее для его амбиций, укрепляя его веру в собственную непогрешимость. "Деньги - это кровь этого мира", - таков был его грязный девиз. Он жаждал выдоить из старухи все до последней капли, проникнуть в тайны её завещания, а если потребуется, склонить её волю к новому решению. Ключом осуществления этой цели был её личный юрист, им оказался- Тэиль, отец Сехуна. Чонгук надеялся разузнать у него на кого Джин переписала своё завещание.
Спросить у неё самой напрямую было подобно удару грома среди ясного неба, способному разбудить дремлющую подозрительность в её сердце. А Чонгук меньше всего желал, чтобы завеса обмана пала, обнажив его истинные намерения.
Подгоняемый демоном алчности, он попросил Сехуна стать проводником в мир юридических тайн его отца, и тот не отказав другу в помощи замолвил за него слово, испросив у отца аудиенцию в самый день своего день рождения - дабы, как говорится, «одним выстрелом убить двух зайцев».
Чувствуя себя триумфатором, Чонгук поехал на праздник друга, надеясь выведать тайну у Тэиля. Но судьба, как известно, любит вмешиваться в чужие планы. В тот злополучный день, когда казалось, что всё идёт по плану, Лиза, словно хрупкая фарфоровая кукла, сорвалась с лестницы. Чонгук, чьё сердце, казалось, давно окаменело, вдруг почувствовал укол совести, словно его пронзили кинжалом. Он и представить себе не мог, что эта невинная девушка, которую он считал лишь инструментом, станет для него чем-то большим, чем просто пешкой в игре. Её падение, словно гром среди ясного неба, разрушило его карточный домик, оставив его в полном смятении. Его первоначальный план манипулировать Лизой, используя её расположение, вызвать чувства и затем разбить ей сердце, обернулся крахом.
Ирония судьбы заключалась в том, что он сам попал в расставленные им же сети. Он, волк в овечьей шкуре, сам угодил в капкан любви, расставленный для невинной жертвы. Он влюбился в Лису до беспамятства, до потери пульса, до того момента, когда собственное предательство стало невыносимым бременем на его плечах. Его душа разрывалась от боли и отчаяния. Он предал её, предал себя, предал всё, во что когда-то верил.
Теперь же, когда он стоял на краю пропасти, осознавая всю глубину своей подлости, Чонгук понимал, что цена его первоначального замысла оказалась непомерно высокой. Он готов был отдать всё, чтобы стереть из памяти этот гнусный план, чтобы вернуть время вспять и поступить иначе. Но прошлое, как известно, изменить невозможно.
Но было ли ещё возможно искупление? Мог ли он хоть как-то загладить ту невыносимую боль, которую причинил Лисе? Голос разума шептал, что нет, что он перешёл черту, за которой нет возврата. Но сердце, впервые за долгое время, заговорило иначе. В нём робко, но настойчиво пробивался росток надежды.
Он встал с места, чувствуя себя стариком, сломленным грузом прошлого, и, словно очнувшись от оцепенения, бросился за ней.
У её двери он замер, слыша, как она поворачивает завертку. "Лиза, открой, пожалуйста," - прошептал он, прижавшись лбом к холодной деревянной поверхности. "Нам нужно поговорить."
В ответ - тишина. Только приглушённые всхлипы доносились из-за двери, режущие его сердце, как бритва. "Лиса, я знаю, я поступил ужасно. Но прошу, дай мне шанс объяснить. Я хочу поговорить, по-настоящему поговорить, не лгать," - умолял он, чувствуя, как отчаяние сжимает его горло.
"Уйди, Чонгук," - прозвучал приглушенный голос Лизы. В нем не было ни злости, ни ненависти, только глухая, всепоглощающая усталость. "Я сейчас не хочу тебя видеть. Не хочу ничего слышать. Просто уйди."
Чонгук отступил на шаг, чувствуя себя совершенно беспомощным. Он знал, что заслуживает этого, что причинил Лизе невыносимую боль. Но он не мог просто так сдаться, не мог позволить ей уйти, не попытавшись все исправить. "Лиса, я не уйду. Я буду здесь, пока ты не захочешь поговорить. Я знаю, что мне нет прощения, но я должен попытаться. Прости за всю боль, которую я тебе причинил. Я знаю, что одних слов недостаточно, но я клянусь, я сделаю все, чтобы искупить свою вину. Я готов измениться, стать тем человеком, которого ты заслуживаешь."
Ответа не последовало. Чонгук закрыл глаза, прислонившись спиной к двери. Он чувствовал себя совершенно опустошенным, разбитым, словно его лишили самой важной части его жизни. Он знал, что восстановить доверие будет невероятно сложно, возможно, даже невозможно. Но он был готов бороться, готов пройти через все испытания, лишь бы вернуть любовь Лизы. Внезапно он услышал, как щелкает замок. Дверь медленно приоткрылась, и на пороге появилась Лиза. Ее глаза были красными и опухшими от слез, волосы растрепаны. Она смотрела на Чонгука с выражением нежности, смешанной с болью и разочарованием. "Не клянись," - тихо сказала она. "Просто... скажи мне правду. Больше никакой лжи."
Чонгук тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Он знал, что каждое слово, каждая интонация будут иметь значение. "Лиза, мне очень жаль," - начал он, его голос дрожал. "Правда в том, что... этой ночью я был с Джой," - прошептал он, словно произнося смертный приговор.
Лицо Лисы исказилось от боли. В ее глазах, еще недавно полных надежды, снова появились слезы. Она отшатнулась от него, словно он был прокаженным. "С Джой? После всего, что между нами было? Ты... ты спал с ней?" - ее голос дрожал, срываясь на крик.
Чонгук опустил голову, не смея поднять взгляд. "Я... я приревновал тебя к Хану," - пробормотал он. "Я видел, как вы целовались, как ты улыбалась ему... Меня охватила такая злость, такая ревность, что я просто не ведал, что творю. Я знаю, это не оправдание, но..."
Лиза горько усмехнулась, перебив его: "Ревновал к Хану? Ты серьезно? У меня с Ханом никогда ничего не было. Он просто мой друг, он поддерживал меня, когда ты... когда ты шлялся непонятно где." Слезы градом катились по ее щекам. "Я не могу поверить, что ты так низко пал, Чонгук. Я не могу поверить, что ты предал меня таким образом."
Чонгук попытался схватить ее за руку, но она отдернула ее, словно прикоснувшись к раскаленному углю. "Не трогай меня," - прошипела она, ее голос был полон отвращения. "Я думала, ты изменился. Я думала, ты любишь меня. Но, видимо, я ошибалась."
Он поднял на нее полные отчаяния глаза. "Лиса, пожалуйста, выслушай меня. Я знаю, я совершил ужасную ошибку. Я сделал тебе больно, и я готов за это понести любое наказание. Я люблю тебя. Я действительно люблю тебя. И я не хочу тебя терять."
Лиза покачала головой, слезы продолжали литься. "Любишь? Если бы ты любил меня, ты бы никогда так не поступил. Ты разбил мне сердце, Чонгук. Разбил на миллион осколков. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова тебе доверять." Она отвернулась, глядя в окно, словно пытаясь найти там утешение.
В коридоре повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь ее всхлипами. Чонгук знал, что причинил ей невыносимую боль и что заслужил ее гнев, но, несмотря на это, не мог просто так сдаться.
Он сделал шаг вперед, нерешительно приближаясь к ней.
"Я понимаю, что мои слова сейчас ничего не значат, но я клянусь, что никогда больше не причиню тебе боли. Я был глуп и эгоистичен. Я позволил себе увлечься моментом, забыв о самом важном - о тебе. Я очень сожалею об этом, Лиза. Очень сильно. Прошептав как мольбу эти слова, Чонгук робко обнял её со спины, прижавшись щекой к её волосам. Его движения были осторожными, словно он боялся спугнуть птицу. Лиза вздрогнула, но не оттолкнула его сразу. Его объятия казались одновременно такими знакомыми и такими чужими.
Когда он начал целовать её нежно и настойчиво, Лиса не выдержала и попыталась вырваться, слабо отталкивая его руками. "Не прикасайся ко мне," - повторяла она, и её голос дрожал. В голове всплыли образы его прикосновений к другой, и отвращение волной захлестнуло её.
Чонгук пропустил мимо ушей её слова, словно они были шепотом ветра, и принялся осыпать поцелуями её нежную, хрупкую шею. Его губы скользили по податливой коже, пробуждая в Лизе бурю противоречивых чувств - отвращение, словно от прикосновения змеи, и болезненное, мучительное влечение, как к запретному плоду. Она пыталась вырваться из его сети, отталкивая его с отчаянием утопающего, но силы, словно песок сквозь пальцы, утекали из её хрупкого тела."
Не обращая внимания на мольбы, застывшие на её губах, Чонгук подхватил её на руки, словно невесомую куклу, и понёс в свою спальню, где полумрак сгущался, словно предчувствие беды. Он опустил её на кровать, нависая сверху, как хищник над добычей. Его губы нашли её губы в поцелуе, в котором сплелись воедино боль и страсть, мольба о прощении и отчаяние. Вскоре сопротивление Лизы сломилось под натиском его страсти, словно тонкая нить. Она плакала, но не отталкивала его. Страсть вспыхнула между ними, словно искра в сухом порохе. Их тела сплелись в безумном танце страсти и противоречий. Боль и наслаждение, гнев и прощение, любовь и ненависть - всё смешалось в этом безумном акте. Чонгук был так нежен и настойчив, словно пытаясь искупить свою вину каждым прикосновением, что Лиса чувствовала, как её разрывают на части собственные эмоции. Она ненавидела его за его предательство, за ту боль, которую он ей причинил, но в то же время Лиза не могла отрицать силу влечения, которое до сих пор связывало их. Его прикосновения, некогда такие желанные, теперь казались осквернёнными, словно прикосновение к прокажённому, но она всё равно не могла оторваться, словно мотылёк, летящий на пламя.
Когда всё закончилось, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Лиса отвернулась от Чонгука и свернулась калачиком, чувствуя себя опустошённой и униженной. Она закрыла глаза, стараясь сдержать рыдания. Чонгук попытался обнять её, но Лиза отдернула руку. "Не трогай меня," - сказала она, её голос дрожал от гнева.
Чувствуя себя грязной и использованной она встала с постели и, не говоря ни слова, начала одеваться. Каждое её движение было пропитано отчаянием и решимостью. Чонгук наблюдал за ней со спины, чувствуя себя ничтожным. Он прекрасно понимал, что слова сейчас бессмысленны. Любое объяснение будет звучать как жалкая попытка оправдать то, что оправдать невозможно.
Он видел, как дрожат её руки, как блестят слёзы в её глазах, но не мог ничего сделать. Он был беспомощен перед её горем, потому что знал, что сам стал его причиной.
Пока Чонгук в раздумьях наблюдал за Лизой, она, закончив одеваться, посмотрела на него в последний раз. В её взгляде не было ни любви, ни ненависти, только пустота. Пустота, которая отражала разочарование, всю горечь предательства. "Ты сломал меня, Чонгук", - прошептала она, и эти слова прозвучали как смертный приговор их отношениям.
Затем она ушла, исчезнув за дверью, словно призрак, оставив Чонгука одного в тишине, наполненной лишь отголосками их страсти и боли.
Тишина давила на него, словно могильная плита. Он сидел неподвижно, словно окаменевший, смотря на дверь, за которой скрылась Лиза, как на врата рая, навсегда захлопнувшиеся перед ним. Её прощальные слова эхом отдавались в его голове. "Ты сломал меня..." Это было клеймо, выжженное на его душе раскалённым железом. Минуты тянулись, словно часы, наполненные вязким чувством вины и невозвратности. Наконец, он смог найти в себе силы подняться, словно выныривая из глубокого кошмара. Импульс, инстинктивное желание исправить, вернуть, залатать разбитое, погнал его вперёд.
Он вскочил, словно ужаленный, сердце билось в груди отчаянной, трепещущей птицей, готовой вырваться на свободу. "Лиза!" - сорвалось с губ отчаянным криком, но в ответ лишь равнодушная тишина, словно зловещее эхо поглотило его голос.
Отчаяние, словно голодный зверь, гнало его вперёд, и он, как тень, метнулся к двери её комнаты, ворвался внутрь с последней искрой надежды увидеть Лизу. Но там его встретила лишь гулкая тишина. Комната хранила призрачный отпечаток её присутствия, но сама Лиза, словно обратилась в дым, растворившись в ночной мгле, оставила после себя лишь фантомную, жгучую боль и слабый аромат её духов, словно последний, хрупкий вздох увядшей любви. "Она ушла," - пронзило его сознание, словно похоронный колокол, отзвучавший в самой глубине души, предвещая неминуемую гибель.
Он ринулся к шкафу, словно к последнему оплоту надежды. Распахнул дверцы, и его взгляд пронзила пустота, зияющая, как черная дыра. Вещи Лизы исчезли, словно их и не было.
В панике он вернулся в свою комнату, где лихорадочно нашёл телефон и дрожащими пальцами набрал её номер, надеясь услышать её голос, этот живой звук, который мог бы вернуть его к реальности. Гудки тянулись бесконечно, словно предсмертные стоны. "Абонент временно недоступен", - произнёс бездушный голос автоответчика, и эти слова прозвучали как приговор.
Он звонил ей, словно утопающий, хватающийся за соломинку, но каждый гудок был как удар хлыста по израненному сердцу.
Когда она наконец ответила, Чонгук выстрелил вопросом в телефонную трубку: "Где ты?"
"Я еду к отцу. Не жди меня, я побуду в доме отца некоторое время", - ответ Лизы прозвучал как похоронный звон.
"Ты не хочешь видеть меня? Ты, наверное, ненавидишь меня", - в голосе Чонгука застыла ледяная боль.
Лиза почувствовала себя словно бабочка, попавшая в шторм, после его вопроса. Её разрывали противоречивые чувства: любовь к Чонгуку, словно якорь, держала её в прошлом, но страх перед будущим, словно ураган, гнал её вперёд. Она знала, что причиняет ему боль, но не могла иначе. "Нет. Просто хочу провести время с родителями. Мне нужно немного прийти в себя. Нам обоим не помешает отдохнуть друг от друга", - проговорила она, словно оправдываясь, но слова звучали фальшиво даже для неё самой. - Её слова эхом отозвались в голове Чонгука: "Отдохнуть друг от друга?" - повторил он за ней, голос его звучал как трещина, расползающаяся по хрупкому стеклу надежды.
Лиза замолчала, в горле пересохло от лжи, словно от глотка песка. "Прости," - выдохнула она почти неслышно и, не дожидаясь ответа, отключилась. Телефон выпал из её ослабевших пальцев и глухо шлепнулся в сумку, словно камень в пустую могилу.
Чувствуя вину, она отвернулась к окну, наблюдая, как такси стремительно приближается к высоким кованым воротам, за которыми виднелся дом, словно маяк надежды в бушующем море. Каждый метр, преодоленный машиной, казался шагом к спасению - словно гавань, где можно укрыться от бури.
Когда такси плавно остановилось у кованых ворот, Лиса, расплатившись с водителем, вышла из машины, достала багаж и направилась к калитке, ощущая, как с каждым шагом груз сомнений давит всё сильнее. Переступив кованые ворота, она невольно замерла, любуясь двором, который встретил её прохладой теней и ароматом роз, таким густым и пьянящим, что на миг ей показалось, будто она попала в машину времени, перенесшую её обратно в беззаботное прошлое.
Задерживая свой взгляд на двери дома, она ступила на вымощенную камнем дорожку и, поднявшись на крыльцо, глубоко вздохнула, собираясь с духом. Коснувшись дверного звонка, она замерла в ожидании. Дверь отворилась, и на пороге возникла мачеха, облачённая в шелка. "Лиса, дорогая, какая неожиданность! Что привело тебя в нашу скромную обитель?" - с фальшивой приветливостью поинтересовалась она, и в голосе сквозила патока, скрывающая яд любопытства. "Приехала... к отцу," - тихо ответила Лиза, чувствуя себя незваной гостьей в собственном доме. "Отец пока на работе. Заходи," - последовал сухой ответ, и дверь распахнулась шире, приглашая Лизу в холодную, чужую реальность. Она вошла в дом, как путник, заблудившийся в ледяной пустыне. Каждый предмет, каждая деталь интерьера словно кричали о былом великолепии, но в их крике не было души, лишь эхо ушедшей эпохи. Картины, висевшие на стенах, смотрели на неё с укоризной, будто свидетели её грехопадения, её добровольного изгнания.
В гостиной, утопающей в полумраке, её ждала она. Мачеха Сфинкс, хранящий тайну, которую Лиза жаждала разгадать. В её глазах не было ни тепла, ни сочувствия - лишь холодный, расчетливый взгляд, словно оценивающий её как экспонат на аукционе.
"Полагаю, ты приехала надолго," - произнесла она, и эти слова прозвучали как похоронный марш, как погребальный звон по разбитым вдребезги надеждам.
"Не совсем," - ответила Лиза, пытаясь удержать ускользающее спокойствие, но голос предательски дрожал, словно осенний лист, сорванный с ветки безжалостным порывом ветра. "Тогда зачем тебе столько вещей?" - отрезала Суран, и в её голосе не было и следа сочувствия, лишь ледяная пустыня безразличия. "Вы с Чонгуком поссорились? Я правильно понимаю?"
Лиса почувствовала, как мир вокруг неё сужается, от одной мысли что Стран права. Но в самой глубине души ещё тлел уголёк надежды, искра любви, отказывающаяся гаснуть. "Нет," - прошептала она, - "Просто я соскучилась по отцу, поэтому приехала погостить."
Суран подозрительно прищурилась. Недоверие, словно ядовитая змея, проскользнуло в её взгляде. "Хорошо. Иди за мной," - процедила она сквозь зубы и повела Лису в комнату, словно конвоир ведёт осуждённого.
Зайдя в комнату Лиза с удивлением огляделась, словно попала в чужой мир. "Я должна ночевать тут? А что стало с моей комнатой?" - спросила она, в голосе слышалось недоумение.
"В твоей комнате теперь живёт Минван. Ему нужна была просторная комната. Поскольку ты здесь больше не живёшь, мы с твоим отцом отдали твою комнату ему. Так что тебе придётся переночевать здесь. Располагайся, а я пока приготовлю ужин," - ответила Суран, затем исчезла в направлении кухни. Лиса, словно гостья, получившая указание на временный приют, проводила её взглядом и принялась разбирать сумки. Двадцать минут спустя, разложив вещи и переодевшись, она спустилась на кухню, где Суран по-хозяйски хлопотала у плиты. "Где Минван? Давно его не видела, как у него дела?"
Спросила она, стараясь начать с ней непринуждённый разговор.
Суран моментально повернулась к ней, и в её взгляде мелькнула тень раздражения, словно искорка от удара кремня. "Его сейчас нет дома, наверное, где-то играет в футбол с соседними ребятами," - отрезала она, будто не желая продолжить разговор.
Лизе стало неловко из-за её реакции. Пытаясь разрядить нависшую неловкую обстановку, она предложила помочь. Стараясь казаться непринуждённой, она взяла тарелки и принялась накрывать на стол, чувствуя себя незваной гостьей в собственном доме, словно призрак, блуждающий среди живых. "Здесь нечего помогать," - отрезала Суран. "Раз так хочешь, нарежь лук." Она положила перед ней луковицу, словно подкладывала мину замедленного действия. Лиза послушно взяла нож и принялась резать лук, и к концу её чуть не стошнило. Чувствуя, как тошнота подкрадывается к горлу, она побежала в ванную, словно преследуемая демоном.
Там, в ледяном одиночестве, её вырвало, словно извержение вулкана высвобождало все скрытые страдания. В голове в этот момент вспыхнули картины: жаркая ночь с Чонгуком, их тела, сплетённые в танце безудержной страсти, словно два пламени, слившихся в одно. И вдруг её пронзила мысль о беременности, словно удар молнии. Холодный ужас сковал её, словно цепями, лишая возможности дышать.
Словно во сне, она схватила сумку и, бросив Суран короткое "Я ухожу", выбежала из дома, словно спасаясь от неминуемой гибели. В ближайшей аптеке она купила тест на беременность и, в спешке вернувшись домой, дрожащими руками провела тест. На тесте показались две полоски, словно приговор, вынесенный безжалостной судьбой, вселяя леденящий ужас. "Я беременна... только не это..." - пронеслось в голове, и Лиса, как сломанная кукла, опустилась на пол, пытаясь мысленно собрать воедино осколки своего будущего. Что теперь делать? Как сказать Чонгуку? Обрадуется ли он или ещё больше отдалится?
Будущее казалось ей теперь не дорогой, а бездонной пропастью, зияющей впереди, словно пасть дракона, готового поглотить её целиком. Страх закрадывался в сердце ледяными пальцами - за себя, за крохотную жизнь под сердцем, за будущее, окутанное туманом.
Решив хранить молчание, она дрожащими руками сжала тест и, бледная как луна, вышла в коридор. Там, словно нарочно она столкнулась с Минваном, только что вернувшимся с игры с друзьями.
"Лили, ты вернулась?! Надолго?!" - воскликнул он, подбегая с сияющими от радости глазами.
Лиса попыталась улыбнуться, но в горле встал ком, а в глазах зажглись предательские искорки слез. "Минван... привет," - прошептала она, не находя слов.
"Что случилось? Ты вся... бледная," - обеспокоенно нахмурился Минван.
"Всё в порядке," - солгала Лиса, отводя взгляд, полный боли. "Просто... устала немного."
Минван, однако, не поверил ей. "Ты плакала. У тебя что-то болит?" - в его голосе звучала искренняя тревога, проникающая в самое сердце.
Лиза не выдержала. Слезы хлынули потоком. "Минван... это... это слезы радости. Я плачу, потому что счастлива тебя видеть."
Минван крепко обнял её. "Я тоже рад, сестренка. У меня столько новостей, которыми я хочу с тобой поделиться. Я занял первое место на олимпиаде по математике! Хочешь, покажу грамоты?" - он говорил это с такой детской гордостью, что Лиза не смогла сдержать слабую улыбку сквозь слезы. "Конечно, хочу."
"Сейчас принесу!" - Минван, словно стрела, умчался в свою комнату, полный воодушевления от предстоящей демонстрации своих достижений. Через мгновение он вернулся, бережно прижимая к груди заветные грамоты, словно бесценные сокровища, и с гордостью протянул их Лизе.
Когда она, усевшись на диван, принялась рассматривать грамоты, он с сияющими глазами начал рассказывать о сложных задачах, которые ему удалось решить, о волнении перед объявлением результатов. Лиса слушала его, стараясь хоть немного отвлечься от гнетущей реальности.
Постепенно разговор перетек в обсуждение недавней поездки в парк аттракционов с родителями. Его глаза искрились восторгом, когда он описывал головокружительные американские горки и сладкую вату, тающую во рту. Лиза слушала, стараясь уловить хотя бы частичку этой беззаботной радости, чтобы на миг забыть о своей беде. Они говорили обо всем на свете - о школьных друзьях Минвана, о его любимой книге про динозавров, о планах на летние каникулы. В этом простом общении Лиза нашла небольшое утешение, словно теплое одеяло в холодную ночь.
Пока они беззаботно общались, успел наступить вечер, и к этому времени Луис вернулся с работы. Увидев Лизу, его лицо расцвело улыбкой, яркой, как солнце после затяжной грозы. "Лиза! Доченька!" - воскликнул он, и голос его зазвенел колокольчиком радости. "Как ты? Когда ты успела приехать?" - сыпал он вопросами, словно сеял зерна надежды. Лиза, увидев отца, радостно вскочила с дивана, как птица, вырвавшаяся из клетки, и бросилась в его объятия, словно в тихую гавань после бури. "Я приехала утром. Я так соскучилась, папа," - прошептала она, пряча лицо в его плече.
В этот момент в гостиную вошла Суран, её взгляд, излучающий удивление, скользнул по лицам отца и дочери. "Ты вернулся вовремя. Идёмте к столу, я приготовила вкусный ужин," - произнесла она, словно приглашая в уютный кокон семейного очага. За столом воцарилась атмосфера домашнего тепла и уюта, словно старая добрая сказка, где все невзгоды остаются за порогом. Разговоры текли неспешно, как тихая река, переливаясь из воспоминаний детства в обсуждение новостей и планов на будущее. Луис рассказывал забавные истории из своей юности, Суран делилась кулинарными секретами, а Лиза, стараясь не выдавать свою душевную бурю, поддерживала беседу, словно актриса, играющая роль счастливой дочери. Когда за окном сгустились сумерки и каждый укрылся в своей комнате, оставшись наедине с собой, она, наконец, дала волю слезам, накопившимся за весь этот страшный день.
Всю ночь, словно безумный дирижёр, её мысли метались от образа Чонгука, его глаз, полных любви, до тревоги о будущем их ребёнка, словно хрупкого ростка, нуждающегося в заботе и защите. В итоге, измученная противоречивыми чувствами, она приняла решение, словно приговор, - пока не говорить ему о беременности. Ей нужно было время, чтобы разобраться в себе, словно в лабиринте собственных страхов, и чтобы понять, что делать дальше, ей потребовалась неделя, которая тянулась медленно, как патока. Каждый день был похож на предыдущий, словно страница из бесконечной книги ожидания. Чонгук звонил часто, его звонки были подобны настойчивому стуку в закрытую дверь её сердца. Каждый пропущенный звонок отзывался в груди острой болью, словно удар хлыста, но она находила в себе силы отключать телефон и прятаться от его настойчивости, словно улитка в раковине.
Её молчание жгло Чонгуку сердце, словно кислота, разъедающая его изнутри. Он метался в клетке неизвестности, как тигр, раненый стрелой. Отчаяние и тревога росли, словно зловещая тень, грозящая поглотить его душу. Ожидание превратилось в пытку, сродни агонии приговорённого, заглядывающего в бездну небытия. Сердце, истерзанное муками неведения, больше не могло терпеть. Он должен был увидеть Лизу, вырвать её из когтей добровольного заточения, спасти от терзающей душу боли. И на следующий день, движимый этой неутолимой жаждой, он отправился к ней. Дорога к её дому казалась путём в преисподнюю, вымощенным битым стеклом надежд. Каждый километр был словно гвоздь, вбиваемый в крышку гроба, где похоронены его мечты. Когда он подъехал к воротам, сердце бешено колотилось в груди, как пойманная в капкан птица. Он вышел из машины и направился к двери, словно приговорённый, идущий на эшафот. Дверь ему открыла Суран, удивлённая его появлением. "О, Чонгук, сколько зим, сколько лет. Проходи."
Протянула она, давая ему зайти в дом. Сразу войдя в помещение, Чонгук огляделся.
- Лиса дома? - спросил он с отчаянием в голосе.
- Да, конечно, - ответила Суран, - она у себя в комнате. Сейчас позову её.
- Не стоит, - остановил её Чонгук, - я хотел бы поговорить с ней наедине. Можете провести меня в её комнату?
Суран, немного помедлив провела его в комнату Лизы. - Я оставлю вас, - сказала она и тихо удалилась, давая Чонгуку время собраться с мыслями.
Когда он вошёл, Лиза лежала в кровати, свернувшись калачиком. Её лицо было бледным, словно луна, скрытая за облаками.
- Лиза, - тихо позвал он, словно боясь разрушить хрупкое молчание. Его голос дрогнул, выдавая всю ту боль и тревогу, что разрывали его изнутри. Он сделал несколько шагов к кровати, не сводя с неё глаз, в надежде увидеть хоть искру тепла в её взгляде.
Лиса медленно приподнялась, и когда её взгляд встретился с его, в её глазах мелькнула тень чего-то, похожего на удивление, но тут же сменилась непроницаемой стеной.
- Что ты здесь делаешь? - спросила она голосом, лишённым всякой теплоты, словно ледяной ветер, ворвавшийся в комнату.
Чонгук опустился на край кровати, стараясь не касаться её.
- Я приехал за тобой, Лиса. Его голос дрожал от отчаяния, словно умоляя о прощении за невысказанные обиды. - Я знаю, что совершил ошибку, но я люблю тебя, Лиса. Больше всего на свете. Он протянул руку, желая коснуться её, почувствовать её тепло, но остановился, заметив в её глазах боль и смятение.
Она смотрела на него, словно видела перед собой призрак прошлого, который внезапно материализовался, чтобы напомнить о несбывшихся мечтах и разбитых надеждах. В её сердце бушевал ураган. Она жаждала рассказать ему о крошечной жизни, что зародилась под её сердцем, но страх сковал её, словно цепями, и она струсила, словно ребёнок, потерявшийся в кромешной тьме. Больше всего она боялась его реакции; ей казалось, он разозлится, если узнает о беременности, поэтому не решилась сказать правду.
"Мне нужно время, Чонгук. Время, чтобы пережить ту боль, которую ты мне причинил."
"Прошу, уезжай. Дай мне глотнуть хоть каплю свободы, пока я ещё могу дышать," - взмолилась она, словно просила палача отсрочить казнь.
Чонгук застыл, словно поражённый громом. Слова Лизы вонзились в него, словно осколки разбитого стекла, раня душу до крови. В его глазах, словно в мутном омуте, отразилась боль и непонимание. - Свобода? От меня? - прошептал он, словно сам себе, не веря в услышанное.
Лиза отвела взгляд, не в силах вынести его страдальческого лица. Её собственные глаза наполнились слезами, предательски выдавая бурю, бушевавшую внутри. Вина тяжёлым грузом давила на плечи, не позволяя дышать полной грудью. Ей хотелось броситься к нему, обнять, сказать, что всё это - страшный сон, но она понимала, что так будет только хуже.
"Просто уезжай, Чонгук. Прошу тебя." В её голосе не было мольбы, лишь усталость и отчаяние, эхом отдающиеся в пустом пространстве между ними.
Чонгук молчал, словно оглушённый ударом молнии.
Словно поверженный и опустошённый после жестокой битвы, он поднялся с места и вышел из комнаты, оставив Лизу наедине со своими демонами. Его сердце было разбито на осколки, словно зеркало, в котором отразилось его одиночество.
После его ухода Лиса долго стояла у окна, глядя, как гаснут огни его машины вдали. "Иногда, чтобы спастись, нужно причинить боль," - подумала она, и слёзы снова хлынули из её глаз, словно неиссякаемый источник горя. Она упала на кровать и зарыдала, словно зверь, загнанный в угол.
Сердце её, словно хрупкий сосуд, разбилось на тысячи осколков в ту ночь, и каждые последующие дни превратились в бесконечную вереницу серых теней, тянувшихся мучительно медленно, как годы скитаний по безводной земле.
С того рокового вечера Лиза стала лишь бледной тенью самой себя. Она бродила по дому, неприкаянная, словно призрак, заблудившийся в лабиринте собственных мыслей и разбитых иллюзий.
Отец, видя её печаль, словно тёмное облако, нависшее над её душой, начал беспокоиться. "Почему ты не едешь домой, доченька? Чонгук, наверное, переживает?" - спрашивал он, и в голосе его звучала неподдельная тревога, словно предчувствие надвигающейся грозы.
Лиза, страшась обрушить на него всю тяжесть правды, правды, которая могла бы сломать его, словно хрупкую ветвь под порывом ветра, решилась на отчаянный шаг. Она набрала номер Розанны, словно утопающий, хватающийся за последнюю соломинку надежды. "Розе, пожалуйста, приюти меня на несколько дней, пока я не найду жильё. Мне некуда идти," - взмолилась она, и в голосе её звучала такая безысходность, что могла бы растопить даже самое холодное сердце. Розанна, почувствовав неладное, тут же согласилась, словно ангел-хранитель, протягивающий руку помощи в самый тёмный час. Не задавая лишних вопросов, она лишь попросила рассказать всё, когда она приедет, словно предчувствуя, что её ждёт исповедь, полная боли и отчаяния.
На следующий день, собрав свои вещи в сумбурном порядке, Лиса попрощалась с отцом и поехала к Розе. Как только она переступила порог её дома, Роза спросила: "Ну, выкладывай, что происходит?" - словно открывая дверь в святилище, где можно было освободиться от гнёта тайны.
Лиза, словно прорвав плотину, выплакала ей всё: об измене Чонгука, о ребёнке, о своей растерянности и страхе, словно исповедуясь перед священником.
Роза слушала молча, с сочувствием и пониманием в глазах, словно мать, утешающая своё дитя. Когда Лиса закончила, она обняла её крепко-крепко, словно стараясь передать ей частичку своей силы и уверенности.
"Не волнуйся, всё будет хорошо. Мы справимся," - сказала она, словно произнося клятву.
Лиза, ощущая её поддержку, прижалась в ответ, ища спасения в этом оазисе тепла и понимания. Она попросила Розу не говорить никому о своём положении, словно прося сохранить самый сокровенный секрет, доверенный лишь избранным.
Розанна пообещала, что не проронит ни слова, пока Лиса сама не захочет раскрыть правду, словно став хранительницей её тайны. Она делала всё, чтобы Лиза чувствовала себя в безопасности, живя в её доме, словно в тихой гавани, где можно было залечить раны, словно в коконе, где можно переродиться. Но, несмотря на гостеприимство Розанны и её родителей, Лиза всё равно чувствовала себя обузой, словно незваный гость, нарушающий покой чужого дома, словно тень, скользящая по чужому счастью.
Жажда отблагодарить подругу жгла ей душу, и, не желая быть для них обузой, которой пользуются их добротой, Лиза напросилась помочь им, и Розе устроила её в свой магазин, словно давая ей возможность почувствовать себя полезной, словно возвращая её к жизни.
За несколько дней в магазине она встретила несколько знакомых, призраков прошлого, которые знали её со школы.
Среди этих знакомых оказалась подруга Санны, которая, как сорока на хвосте, принесла новость о том, что видела Лизу в супермаркете.
Услышав эту новость, Санна ощутила укол ехидного любопытства, словно змея, свернувшаяся кольцом в её груди. Она тут же набрала номер Дженни и, смакуя каждый слог, поведала, что слышала, будто Лиза работает в супермаркете.
- Ты представляешь, Дженни? Лиза вышла замуж за самого богатого жениха Кореи, как она может работать за прилавком? - щебетала Санна, притворно изображая удивление, словно актриса на сцене. У них с Чонгуком точно что-то случилось, чует моё сердце!
В волосах Дженни промелькнуло изумление. "Лалиса Манобан? Работает? Да быть не может! Ты в курсе, что у неё что-то случилось?"
Санна, прикрываясь маской обеспокоенности, ответила: - Я не знаю, Дженни, я думала, ты знаешь, поэтому позвонила тебе. Как бы то ни было, мы должны поддержать её. Нужно устроить ей дружеский вечер, где мы можем спокойно посидеть, поговорить по душам. Дженни, словно кукла, послушно кивнула. - Отличная идея, Сан. Она сделала короткую паузу, словно взвешивая слова, а затем произнесла, уже более настойчиво. - Ладно, я ей позвоню и приглашу в клуб, адрес я тебе позже скину. Затем, попрощавшись с Санной, она набрала номер Лисы. "Лили, привет! Как ты, милая? Слушай, тут такие слухи ходят... Ты правда работаешь в магазине? Это правда?"
- Да, - сухо ответила Лиза, словно не желая вдаваться в подробности.
- И Чонгук отпустил тебя? - с удивлением спросила Дженни.
- Чонгук не знает об этом, - глухо ответила Лиса, словно признаваясь в грехе.
- Как это? Вы живёте вместе, и твой муж не в курсе, где ты работаешь?Удивительно, протянула Дженни.
Лиза замешкалась, словно загнанный зверь.
- Всё не так просто, Дженн. Всё... сложно.
- Тогда расскажи, в чём дело, - надавила Дженни, словно натягивая тетиву лука.
- Давай другой раз, - попыталась увильнуть Лиса, словно спасаясь от неминуемой гибели.
- Нет уж, давай всё-таки сегодня. Встретимся где-нибудь, посидим, поговорим. Я переживаю за тебя, Лиз, - последние слова Дженни произнесла с такой особой теплотой, что Лиса почувствовала себя виноватой в том, что отталкивает её.
- Хорошо. Где хочешь встретиться? - тихо протянула она, чувствуя себя словно пойманной в капкан.
Дженни тут же предложила: "Давай сегодня вечером в клубе?"
- Только не в клубе. Давай лучше встретимся в кафе, - взмолилась Лиса, словно предчувствуя опасность.
- Клуб - лучшее место, - настояла Дженни, словно заманивая Лизу в ловушку. - Хочу, чтобы ты расслабилась, отвлеклась от проблем.
Лиза, немного поколебавшись, согласилась. "Хорошо, Дженни. Вечером увидимся," - протянула она, ощущая плохое предчувствие.
***
Когда Дженни заехала за Лизой, она не решительно села в машину, и они поехали в клуб, где музыка уже доносилась издалека, создавая атмосферу веселья и беспечности.
Зайдя в клуб, они оказались в окружении ярких огней и громких голосов. Дженни, уверенно пробираясь сквозь толпу, отвела Лису в VIP-зону, где было немного спокойнее.
"Ну, рассказывай, что у вас с Чонгуком? Санна намекнула, что вы расстались. Это правда?"
Лиса, опустив глаза, кивнула. "Нет, не совсем так."
"Значит, вы до сих пор вместе? Боже, это хорошо, я так боялась, что вы поссорились."
"Но почему ты работаешь в магазине родителей Розанны?" - Дженни не унималась, словно вытягивая нить из клубка. Лиса, словно кукла-марионетка, поддалась её напору и рассказала всё, что случилось: об измене Чонгука, о беременности, о страхе и отчаянии, переполнявших её душу.
Реакция Дженни была предсказуема. - "Почему ты не сказала Чонгуку, что беременна?" - недоумевала она, словно ангел, упрекающий грешника.
Лиза, словно загнанный зверь, прошептала: - "Я боюсь... Я рассказала об этом только тебе и Розе."
Пожалуйста, никому не говори... - её слова были словно хрустальные, способные разбиться от одного неверного движения.
В глазах Дженни мелькнуло сначала изумление, затем тень сочувствия, а после… нечто неуловимое. Прежде чем она успела вымолвить слово, вихрем влетела Санна, с подносом, искрящимся коктейлями – осколками радуги в стаканах.
"Девочки, а вот и я! Несу вам эликсир забвения!" – пропела она фальшиво-веселым голосом, который не мог скрыть хищный блеск в глазах. Словно ястреб, она приземлилась рядом с Лизой и протянула ей коктейль.
Её взгляде плясали искры недоброго предвкушения. – "Привет, Лиз, давненько не виделись. Я слышала что вы с Чонгуком расстались. Это правда?
Спросила она с ноткой ехидства.
Лиса почувствовала, как по спине пробежал холодок после её слов.——Нет, не правда. Советую тебе меньше слушать сплетни завистников. Ответила она пытаясь отмахнуться от вопроса, словно от назойливой мухи, жужжащей над ухом.
Санна злобно стиснула зубы, не этот ответ она надеялась услышать от Лизы.
Тогда почему ты работаешь в магазине? Продолжила она словно злобно усмехаясь. Её слова вонзились, как укол отравленной иглы, заставив Лизу почувствовать, как под кожей расползается липкий холодок страха. Стараясь унять дрожь она
пригубила коктейль, и попыталась сменить тему. Но Санна не отступила: "Лиза, пойми, я твой друг! Вылей душу, доверься мне, как самой себе!" В этот момент Дженни вступилась, словно ангел-хранитель, ограждая от тьмы: "Санна, оставь её в покое. Лиза просто проспорила Розанне, вот и отрабатывает долг в её магазине.".
Лиза одарила Дженни благодарным взглядом, мысленно вознося хвалу за спасение от ядовитых объятий Санны. "Пожалуй, мне пора. Родители Розы будут недовольны моим поздним возвращением," – прошептала она, словно раненая лань, ищущая укрытие.
Дженни слегка нахмурилась: "Так рано? Я хотела ещё поболтать, потанцевать…"
Санна тут же встрепенулась: "Мне тоже пора. Может, подбросить тебя? Нам по пути!" Затем она обратилась к Дженни: "Джен, развлекайся. А я позабочусь о нашей подруге." Дженни, без малейших колебаний, согласилась, словно сбрасывая с плеч непосильный груз. Она чмокнула Лизу в щеку и сказала: "Звони, если что."
Лиза с трудом выдавила улыбку, прощаясь с Дженни. Едва она поднялась с места, мир вокруг начал расплываться, словно акварель на мокрой бумаге. Сознание ускользало, словно песок сквозь пальцы, а тело превратилось в непослушную марионетку, повинующуюся чужой воле.
Санна, словно заботливая сиделка, подхватила её под руку и вывела из душного лабиринта клуба. До машины они добрались в гнетущем молчании, словно путники, бредущие по дороге скорби. Как только Лиза опустилась на сиденье, её сморило. Голова бессильно откинулась на спинку, и она провалилась в беспамятство, словно в бездонную пропасть.
Санна, убедившись, что Лиса без сознания, резко свернула с намеченного пути и направилась к фешенебельному дому на окраине города. Остановившись у подъезда, она быстро набрала номер Сехуна. "Всё готово. Она твоя," - протянула она с победным возгласом.
Сехун, с хищным блеском в глазах, выскочил из дома. Он подхватил потерявшую сознание Лису на руки и занес в свою квартиру, словно трофей, добытый в жестокой охоте.
Опустив её на кровать, он медленно, с каким-то болезненным наслаждением, стал раздевать её, словно срывая последние покровы невинности, глумясь над её беззащитностью. Лиза, словно в кошмарном сне, чувствовала каждое его прикосновение, но не могла пошевелиться, не могла сопротивляться. Её тело, словно чужое, предавалось во власть тьмы, в которой не было ни капли сострадания.
Утро наступило с тягостной ясностью. Лиза проснулась в чужой постели, обнажённая, с разбросанной вокруг одеждой, словно обломки кораблекрушения. Она попыталась вспомнить, что произошло, но в памяти зияла чёрная дыра. Оглядевшись, она заметила мужскую одежду, валяющуюся на стуле. "Чонгук?" - пронеслось у неё в голове, и она с облегчением выдохнула. Но в тот же момент из ванной вышел Сехун, вытирая полотенцем волосы.
"Ты проснулась, принцесса?" - ухмыльнулся он, глядя на неё сверху вниз.
Лиза в ужасе отшатнулась. "Ты... что ты здесь делаешь? Ты что-то сделал со мной?!" - спросила она, надеясь на опровержение, но в глубине души уже знала ответ.
Сехун разразился хохотом, самодовольно запрокинув голову. "Вообще-то, я в своём доме, куколка. Неужели ты забыла, как вчера ночью принадлежала мне?" - каждое его слово прозвучало как раскалённый уголь, который выжигает клеймо на её душе.
В этот момент раздался звонок в дверь. Сехун, не отрывая взгляда от оцепеневшей Лизы, пошёл открывать. На пороге стоял Чонгук.
"Ты рано, мы договаривались к десяти. Что ж, раз пришёл, заходи," - процедил Сехун с довольной ухмылкой хищника.
И, словно ведя невинную жертву на заклание, он провёл Чонгука в спальню, где он увидел Лису, съеживающуюся под смятым одеялом, словно загнанный зверь. Видя эту картину, лицо Чонгука исказилось от гнева. Мир вокруг него померк, оставив лишь этот кошмарный кадр. Его сердце, до этого бившееся в предвкушении встречи, вдруг сжалось в ледяной комок боли и ярости. Внутри словно взорвалась граната, разрывая на части все светлые чувства, оставив лишь ярость, подобно лаве, хлынувшей в его вены, обжигая и отравляя разум. В глазах вспыхнули молнии, испепеляя Сехуна, стоящего рядом с самодовольной ухмылкой. "Что это значит?!" - прорычал он, словно раненый зверь, из груди которого вырвали сердце. Сехун лишь усмехнулся, наслаждаясь триумфом. "Неужели не очевидно, Чонгук? Лиза провела со мной незабываемую ночь. Хочу поблагодарить тебя за то, что твоя жена показала мне, что такое настоящая страсть," - прошипел он, словно змея, впрыскивая яд в открытую рану.
Чонгук, казалось, не слышал его гнусных слов. Его взгляд, полный невыносимой боли и испепеляющей ярости, скользнул к Лисе, съежившейся от страха и раздавленной тяжестью происходящего. В глубине его глаз, сквозь бушующую бурю гнева, проглядывало бездонное отчаяние. "С тобой... мы поговорим позже," - прошептал он, его голос был тихим, но в нём звучала стальная решимость. Он отвернулся от неё, словно от прокажённой, и повернулся к Сехуну.
В ту же секунду его кулак обрушился на его лицо с силой молота, разбивающего наковальню. Удары сыпались градом, каждый из них был пропитан болью, ненавистью и безудержным отчаянием. Сехун, захлебываясь от боли, попытался сопротивляться, но Чонгук был неудержим, словно одержимый. Он бил, пока Сехун не перестал подавать признаки жизни, пока его тело не обмякло под градом яростных ударов.
Закончив с Сехуном, Чонгук вновь обратил свой взор к Лисе. В его взгляде не осталось и следа нежности или сочувствия, лишь ледяное презрение и глубочайшее разочарование.
"Я сгорал от любви, места себе не находил от переживаний, а ты... ты развлекалась здесь с моим лучшим другом", - прорычал он, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. "Чимин оказался прав насчет тебя... Теперь я сам убедился, что ты ничем не отличаешься от дешевых шлюх."
Слова Чонгука, словно плеть, хлестнули Лизу по лицу, обжигая сильнее физической боли. Она, казалось, совсем съежилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть под гнетом его презрения. Ее взгляд, полный ужаса и отчаяния, был прикован к полу. Она не могла поднять глаза, не могла вынести его испепеляющей ненависти.
"Ты... ты прав," - прошептала она, ее голос был едва слышен, словно сломанное крыло птицы. "Я такая... такая мерзкая.
Я... я заслуживаю твоей ненависти." Слезы ручьем покатились по ее щекам, смешиваясь с чувством вины и самоотвращения. Она не пыталась оправдаться, не пыталась объяснить. Слова застряли в горле, удушая ее.
Как она могла объяснить ему, если сама не понимала, как оказалась в этом проклятом положении?
Чонгук отшатнулся от ее слов, словно от удара. Он не хотел верить ей, не хотел, чтобы все его мечты, вся его любовь превратились в пепел. Но ее признание, ее сломленный вид казались неопровержимым доказательством его худших опасений. Он больше не мог находиться в этой комнате, дышать одним воздухом с ней. Развернувшись, он вышел, оставив Лису в ее личном аду, одну на одну со своей виной и отчаянием.