Одержимость

Майкл стоял перед зеркалом в холле, поправляя запонки. Черный смокинг сидел на нем безупречно, подчеркивая разворот плеч и грацию, с которой он двигался. Мэдисон смотрела на него из тени коридора. В её груди ворочался тяжелый, холодный ком.

Одна мысль не давала ей покоя: как в таком совершенном теле, за этими глубокими темными глазами может скрываться нечто настолько лишенное человечности? Он был идеальным, но Мэдисон теперь знала — под этой кожей пульсируют расчет и жажда обладания, не знающая пощады. Майкл был живым капканом, и Мэдисон, одурманенная его лоском, сама шагнула в стальные зубья, которые теперь медленно сжимались на её горле.

Словно чувствуя её взгляд затылком, Майкл развернулся. Он медленно подошел к ней, взял её лицо в свои ладони, отчего ее тело одеревенело. Она затаила дыхание, боясь, что любой лишний вдох спровоцирует его, и горло непроизвольно сжалось, пытаясь сглотнуть комок подступившей тошноты.

Она смотрела прямо в его глаза, стараясь не моргать, в то время как её собственные пальцы, спрятанные в рукаве, до боли впились в ладони. Ей хотелось сорвать с себя эти прикосновения, смыть их, но она лишь едва заметно втянула голову в плечи.

— Таллула позаботится о тебе. Когда я вернусь, я хочу видеть тебя отдохнувшей. — Его тон, лишенный заботы и искренности, выражал совсем другие мотивы. Это был приказ, завернутый в бархатную обертку заботы.

Когда за ним закрылась дверь, Мэдисон почувствовала облегчение. Но оно было мимолетным, словно воздух, возвращающийся в легкие после удушья.

Мастер, приглашенная Таллулой, работала молчаливо, с профессиональным бесстрастием игнорируя бледность клиентки, её застывший взгляд и багровые отметины, которые не скрывали рукава. Таллула кружила рядом, предлагая то травяной чай, то легкие закуски. Её суетливость была продиктована не столько сочувствием, сколько страхом: экономка понимала, что если Майкл вернется и застанет Мэдисон в этом летаргическом оцепенении, под удар попадут все.

Когда мастер открыла кейс и предложила выкрасить ногти в густой, вызывающий оттенок крови, Таллула тут же оказалась рядом. Заглядывая Мэдисон через плечо, она вкрадчиво шепнула:

— Майкл ценит естественность, дорогая. Лучше выбрать что-то мягкое, едва заметное.

Внутри Мэдисон всё взорвалось. Волна жгучего, яростного отвращения поднялась от самого желудка, подступая к горлу едким привкусом желчи. Её тошнило — от сладкого голоса Таллулы, от едкого запаха лака, от самой мысли, что Майкл теперь распоряжается даже цветом её ногтей. Он залез под кожу, в её привычки, в её право на самую незначительную женскую прихоть. Он стирал её, слой за слоем, превращая в безвольное отражение своих личных вкусов.

— Тогда, может быть, нежно-розовый? — мастер заговорила так, словно Мэдисон была парализованной куклой, не способной на самостоятельное решение.

— Мне не подходит ни красный, ни этот бледный, — отрезала Мэдисон. Её собственный голос, сухой и колючий, неожиданно для неё самой обрел вес.

— Может, тогда что-то нетривиальное? Лавандовый? — мастер на секунду подняла глаза, пытаясь уловить настроение клиентки.

— Черный. Я привыкла к черному, — Мэдисон в упор посмотрела на женщину. Это был почти жалкий бунт, но он был ей необходим.

— Не думаю, что Майкл... — Таллула замялась, её лицо на миг исказилось от беспокойства, но она быстро нацепила свою дежурную маску. — Хотя... может, ты и права. Ему может понравиться такая контрастность.

— Черный нравится мне, Таллула, — Мэдисон едва сдержалась, чтобы не выплеснуть в лицо экономке всю свою ненависть к её лицемерию.

Ей хотелось закричать, чтобы они убирались прочь, чтобы перестали трогать её руки. Осознание того, что её готовят как блюдо к возвращению «господина», стало последней каплей. Желание бежать — немедленно, без оглядки, прямо сейчас — стало почти физической потребностью, как потребность в кислороде в задымленной комнате.

Когда процедура была закончена, Таллула вновь заговорила об ужине, настаивая на «восстановлении сил».

— Я хочу прилечь, — холодно бросила Мэдисон, поднимаясь. — Единственное, что мне сейчас нужно — это тишина.

Она ушла к себе, не оборачиваясь. Теперь у неё не осталось сомнений. Роль «идеальной пары» для монстра была ей не по силам. Поднявшись в свою комнату, она первым делом заперла дверь.

Взгляд инстинктивно метался по стенам. Особняк Киллианов, видевший смену поколений, хранил в себе тяжелый дух прошлого, который просматривался даже через слой современной стерильности.

Её комната пугала своей безупречностью. Высокие лепные карнизы соседствовали с ослепительно белыми стенами и такой же светлой мебелью. В вечернем свете комната казалась слишком яркой, лишенной теней, и это вызывало у Мэдисон стойкое ощущение, что она находится в психиатрической клинике.

В этом доме роскошь была бесшовной. Тёмные дубовые панели в коридорах казались монолитными, но Мэдисон знала: под ними проложены километры кабелей. Её пугало это сочетание — вековая неподвижность дома и незримая цифровая жизнь, пульсирующая за его обшивкой. Каждое темное пятнышко в сложной резьбе антикварного шкафа, каждый крошечный датчик задымления, вмонтированный в лепнину потолка, казался ей бесстрастным зрачком Майкла. Оптика могла быть спрятана где угодно — в глубине тяжелых зеркал или за темным экраном телевизора, встроенного в нишу. Она кожей чувствовала, как её ночной кошмар превратился в цифровой код, сохраненный где-то на серверах. Мысль о том, что Майкл или кто-то еще может прямо сейчас наблюдать за ней, вызывала приступы удушья.

Мэдисон заставила себя отвернуться и подошла к кровати. Руки дрожали так сильно, что она едва смогла расстегнуть молнию сумки. Мэдисон не решалась искать документы открыто. Медленно, имитируя поиск какой-то мелочи, она запустила руку в сумку. Пальцы нащупали прохладную обложку паспорта. Это открытие ошарашило её. Она была готова к тому, что ничего не найдет. Майкл не стал отнимать у нее удостоверение... В этом жесте читалось его безграничное презрение. Он оставил ей ключи от клетки, зная, что она никуда не уйдет. Или, что еще хуже, — это была проверка на покорность, за которую он спросит с неё завтра. Находясь под прицелом невидимых линз, она действовала на ощупь, скрытая стенками сумки: аккуратно втиснула документ в глубокий карман спортивных брюк, которые были сложены в сумке и которые она собиралась вытащить и надеть.

Она переоделась, стараясь не спешить. План побега лихорадочно выстраивался в её голове. Мэдисон не знала устройство особняка — она провела здесь слишком мало времени, — но её память цепко удерживала планировку фасада, которую она видела из окна машины. Она помнила, что западное крыло выдавалось глубоко в сторону сада, а его окна — темные и, казалось, всегда закрытые тяжелыми портьерами — должны были выходить на задний двор, подальше от прожекторов парадного входа и будки охраны.

Ей нужно было увидеть, что там. Есть ли там забор, слепые зоны, которые не просматриваются камерами. Мэдисон приоткрыла дверь. Длинный коридор встретил её тишиной и запахом мастики для дерева. Она двигалась почти на ощупь, прижимаясь к дубовым панелям, стараясь держаться в тени массивных напольных ваз и колонн. Каждый поворот заставлял её сердце замирать: она не знала, наткнется ли на скрытую камеру или на Таллулу, решившую принести ей «успокоительный чай».

Мэдисон нажала на ручку тяжелой двери, ожидая, что она заперта, но та со скрипом поддалась. Здесь было гораздо холоднее. Воздух пыльный. В отличие от сияющей белизны её комнаты, здесь царил полумрак, а мебель была укрыта чехлами, похожими в темноте на призраков.

Мэдисон пробралась к высокому деревянному окну и осторожно отодвинула край полупрозрачного тюля — ровно настолько, чтобы просунуть взгляд. Её взор упал на козырек прачечной всего в паре метров ниже. Внизу был задний двор, погруженный в глубокие тени. Это была техническая зона: здесь располагались пристройки прачечной и невысокая каменная ограда, за которой начиналась обширная зеленая зона. Прожекторы были направлены на дорожки, но пространство между вечнозелеными кустами и стеной дома оставалось в тени.

Мэдисон прижалась лбом к стеклу, жадно ловя его холод. В голове пульсировало: это окно — либо выход, либо конец. За предательство Майкл не просто накажет её — он лишит её права на существование. Тем не менее небытие казалось почти милосердным по сравнению с тем будущим, которое он для неё спроектировал: ролью живого, безупречно одетого манекена, чьё единственное назначение — служить отражением его воли.

Но что-то удерживало её. Мэдисон вдруг осознала природу того парализующего чувства, что накрыло её ещё в машине. Это не была простая нерешительность. Это была паника перед пустотой. Майкл так глубоко внедрился в её сознание, так методично заместил её порывы своими, что свобода теперь ощущалась как возврат в никуда, в тот вакуум, в котором она пребывала, пока не встретила его.

Его влияние действовало как нейротоксин. Он приучил её к мысли, что мир за пределами его контроля — хаос, в котором она не выживет. На долю секунды ей нестерпимо захотелось вернуться в комнату, лечь под одеяло и ждать, когда он вернется и снова возьмет на себя труд управлять ею. Покорность сулила избавление от этой мучительной ответственности за саму себя. Она была понятной. Предсказуемой.

Перед глазами стояло лицо Мелиссы. Неужели она сдалась по той же причине? Неужели, как и Мэдисон, она ничего своего внутри взрастить не смогла? Майкл просто заполнил пустой сосуд. До его появления Мэдисон задыхалась от внутренней пустоты, тщетно пытаясь нащупать в себе хоть что-то подлинное, пока не смирилась.

Майкл с ювелирной точностью заместил её вакуум собой. Он преподнес ей готовую личность, внушив, что знает её лучше, чем она сама. Он диктовал ей желания, вкусы, цели — и Мэдисон приняла это, потому что с ним стало легче. Пустота перестала ныть.

А хотела ли она именно этого? Мэдисон не знала. Она никогда не знала. Но та иррациональная тяга, что держала её сейчас у окна, была не любовью. Это был страх снова остаться один на один с безмолвной дырой внутри, которую Майкл так заботливо зацементировал своим присутствием. Уйти от него означало не просто обрести свободу, а снова стать ничем.

Мэдисон взглянула на свои дрожащие руки. Мелисса подтолкнула её к побегу не из надежды, а из ужаса. Она видела в Мэдисон то, что сама давно потеряла — сырой материал, который ещё не успел окончательно застыть в заданной Майклом форме. Мэдисон сжала кулаки. Эта тяга, это иррациональное желание подчиниться — не любовь и даже не привязанность. Это отклик жертвы, которую уже начали перемалывать.

— Нет, — выдохнула она, и её пальцы вцепились в шпингалет.

Мэдисон навалилась на раму всем весом, чувствуя, как дерево стонет под напором. Раздался резкий, сухой хруст — шпингалет поддался, вырвав кусок старой щепы. Но в ту секунду, когда створка окна приоткрылась, впуская в пыльную тишину западного крыла струю ночного воздуха, Мэдисон замерла.

Сквозняк принес с собой фантомный след его запаха. Он будто просочился сквозь щель, как прикосновение — холодная стерильность железа и горький, подавляющий покой, от которых предательски задрожали колени. Именно так он пах, когда входил в неё — жестко, уверенно, не оставляя пространства для вдоха.

Это был запах единственного мужчины, который заставил ее тело ожить, и сейчас он манил ее назад, обещая привычное наслаждение в обмен на остатки воли. Вместо того чтобы бежать, она непроизвольно втянула этот воздух, и в голове тут же вспыхнул ослепительный, запретный кадр. Не тот кошмарный эпизод, не синяки под рукавами. Их первая встреча — обволакивающий шелк их первой близости. Она почти физически ощутила его руку, ведущую её за собой с пугающей, но такой манящей уверенностью. В ту ночь ей казалось, что она наконец-то дома. Что её желания, которые она годами прятала даже от самой себя, были угаданы им.

В груди поднялась сладкая, удушливая волна. Это было не понимание, а инстинкт: Мэдисон на мгновение почувствовала, что если она сейчас закроет окно и вернется, то те мгновения повторятся. Что всё случившееся — лишь страшная ошибка, которую можно исправить покорностью. Ей безумно захотелось снова стать защищенной, окруженной его вниманием девушкой, которой он позволял ей быть...

Пальцы на шпингалете ослабли. Её тянуло назад, в темноту коридора. Свобода снаружи казалась пугающей.

«Это не я...» — пронеслось в голове, но эта мысль была слабой, тонущей в пленительных воспоминаниях. Она действительно сомневалась. Она почти решилась повернуть назад.

Где-то в глубине дома глухо хлопнула дверь. Этот звук подействовал на Мэдисон как электрический разряд. Обещание безопасности рассеялось. Пульс, что был ровным, словно под влиянием токсина, вдруг перешел в бешеный ритм, выталкивая ее наружу.

— Пожалуйста... — прошептала она сама себе, не зная, к кому обращается: к богу, к Мелиссе или к тем остаткам разума, что еще не сдались.

Мэдисон зажмурилась. Она знала, что если сейчас повернет назад — пропадет. Не оборачиваясь, она перебросила ногу через подоконник, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает всё тело.

Холодный ветер ударил в лицо, сдувая остатки призрачного аромата.