Оживитель снов

20
   Марк сидел на канатном мосту, что соединял два скалистых, покрытых зеленью берега. Вцепившись в верёвки перил болтая ногами в воздухе на высоте в восемьдесят метров, он глядел вниз на бурлящую, кидающуюся на утёсы воду, ощущая наплывающую и отступающую, словно морская волна, тошноту и неприятное щекотание в животе. Нещадные лучи раскалённого добела солнца обжигали обнажённые плечи, купались в сочной зелени кустов и деревьев, нагревали потемневшие от времени доски моста. Взбитая вата, нерасторопных облаков изредка наползала на белый шар солнца, принося секундную прохладу, а с ней и временное облегчение.
   — Да расслабься ты, — толкнула Марка в плечо сидящая рядом Ева, поглядывая на бледный почти серый профиль подростка и побелевшие костяшки пальцев, что сжимали переплетённые между собой канатные решётки перил.
   — Он качается, — повернувшись к Еве, заметил Марк, желая разглядеть глаза девушки, что скрывал козырёк синей бейсболки.
   — Не правда, — отозвалась Ева. Она уцепилась за перила моста и принялась наклоняться корпусом вперёд-назад, раскачивая мост, будто качели на детской площадке.
    — Прекрати! — крикнул Марк. Сердце зашлось от страха.
   Ева, взглянув на перепуганного Марка, засмеялась, но затею раскачать мост оставила, тем более мост едва ли подался. Она смотрела на нежные черты лица мажора, на его серые глаза с расширенными, несмотря на яркий солнечный свет зрачками, в которых отражалось её смуглое смеющееся лицо. «Какой же он милый, точно плюшевый медвежонок», — мелькнуло в мыслях девушки. Но едва мысль сформировалась в голове, улыбка исчезла, на её место пришло напряжение, губы вытянулись в тонкую проволоку. «Они не милые. Они только притворяются таковыми. И даже в голове такого неженки, как мажор таятся грязные помыслы».
   Бросив короткий взгляд на Марка, она отвернулась, принялась рассматривать скалистый берег покрытый зелёным кустарником. Что она вообще здесь делает? Точнее, что делает здесь мажор? Зачем она таскает его за собой, пускает в свои сновидения, показывает созданные её воображением и фантазией места? Её главной целью было предупредить мажора о грозящей опасности, а не стать его телохранителем, оберегая, словно малое дитя. У неё у самой проблем хватает. За ней, так же как и за ним охотится Хранитель жаждущий вытянуть из неё душу, так почему она играет роль отважного спасателя? Да потому что он единственный «оживитель сновидений» оставшийся в живых (не считая её саму), «оживитель сновидений», который не в состоянии постоять за себя. А ещё он интересен тем, что обладает даром «вытягивания» из мира сновидений людей и даже Хранителей. Ева умевшая переноситься в чужие сны, перемещаться внутри собственных снов, так легко создававшая свои собственные иллюзорные пространства, вызывающие у Хранителей путаницу завидовала дару мажора. Она хотела бы углубиться в эту загадку, покопаться в неженке, влезть в его душу и возможно поэкспериментировать с «выдёргиванием» Хранителей в мир бодрствования.
   Марк, обратив внимание на резкую перемену в настроении девушки, потупился, гадая, стоит ли попросить прощения (пусть и не чувствовал за собой вины) или сделать вид, что он ничего не заметил? За короткий срок знакомства с девушкой, он успел усвоить, что Ева не переносит слабости ни со своей, ни с его стороны. И даже когда Ева выглядит напуганной, она старается утаить свои чувства, скрыть их за маской безразличия, так же как скрывает свою женственность за мешковатым мужским одеянием. Марк отклонил оба варианта, решил перевести тему разговора.
   — Почему ты скрываешь от меня свою фамилию?
   — С чего ты взял, что я от тебя её скрываю? — повернувшись к Марку, спросила Ева.
   — Вчера я просил назвать мне свою фамилию, чтобы поискать тебя в соцсетях…
   — У меня нет компьютера, я не зарегистрирована ни на одном из сайтов, — перебила его Ева.
   — Тогда телефон. Телефон у тебя есть? — вглядываясь в тень, от козырька падающую на лицо девушки, спросил Марк.
   — Кажется, есть, — отвернувшись от Марка, бесцветным голосом ответила Ева.
   — Отлично, — отозвался Марк, чувствуя сковывающий его необъяснимый страх. — Скажи мне номер, я тебе позвоню. Мы могли бы, не опасаясь Хранителей общаться вне мира сновидений.
   — Чего ты добиваешься?! — вспылила девушка, повернувшись к Марку. — Я не собираюсь становиться с тобой друзьями! Мне хватает твоего нудного общества здесь в мире снов. Не хотелось бы переносить его ещё и в реальность…. Что обидела? — спросила она, заметив стиснутые зубы Марка и проступившие жилы на сжимающих верёвку руках.
   — Нет, — отозвался Марк, глотая горькие слёзы, обжигающими каплями ранящие сердце. — Просто если я тебе так противен, стоит ли приходить в мои сновидения и переносить меня в свои?
   — Стоит, мой изнеженный союзник, — с широкой улыбкой ответила Ева. — Мы должны помочь друг другу, — уже серьёзным тоном заговорила она. — Вместе мы привлекаем больше внимания со стороны Хранителей, но вместе мы сильнее и я верю, что вдвоём что-нибудь придумаем, сумеем…выжить что ли.
   Марк не смотрел на Еву, опустив голову, он глядел на бушующую реку. «Изнеженный союзник, ха-ха, очередная колкость. Как мило!», — злился он, всеми силами стараясь изобразить безразличие, когда сердце изнывало от боли.
   Ева мгновение смотрела на Марка стискивающего белоснежными пальцами канатные верёвки перил, так словно пытался задушить бездушную материю, затем вернувшись к созерцанию каньона заговорила:
   — Ева Орман семнадцать лет. Учусь в общеобразовательной школе номер 214 в выпускном классе. Живу с мамой и одиннадцатилетней сестрёнкой Камиллой. Люблю лирические стихи. Обладаю сверхспособностью «оживление сновидений», — механическим голосом отчеканила она, точно рядовой отвечал на вопросы командира. — Теперь ты прекратишь дуться? — повернувшись к Марку, живым голосом спросила она.
   — Я не дуюсь, — ответил Марк.
   — Уверена проснувшись, ты полезешь в интернет, попытаешься меня отыскать, даже не смотря на то, что я тебя уже предупредила: меня нет ни в одних соцсетях, — отвернувшись от Марка, сказала Ева.
   — Мне хватит того, что я услышал, — ответил Марк, пусть у самого и чесались руки проверить информацию. — Должен ли я так же кратко рассказать о себе? — с надеждой в голосе спросил он.
   — В этом нет необходимости. Всё что я хотела о тебе знать, я узнала, — не глядя на Марка, с холодной надменностью ответила Ева.
   — И как много можно узнать о человеке, шпионя за ним на протяжении шести месяцев?
   — Достаточно, — ответила она.
   Марк глубоко вздохнул. Что за девушка? Она невыносимая гордячка, получающая удовольствие, причиняя другим боль. Но видимая язвительность и холодность — напускное. Марк понял это, когда уловил перемену настроения Евы, мягкие нотки в голосе, чистый смех, не то, что ехидная ухмылка и лукавый прищур голубых глаз. Ева ранимый, нежный человечек, прячущийся за колючим щитом. Марк потупился. Пусть в мире бодрствования она играет роль бунтарки, тем самым выказывает протест родителям…матери, пытается что-то доказать одноклассникам, но какой смысл разыгрывать представление перед ним, Марком? Быть может она стыдиться доброты и утончённости, что наполняют её изнутри? Что если, пряча своё тело за мешковатой мужской одеждой, она пытается скрыть свою природную женственность. Но для чего? Марк бросил вопросительный взгляд на Еву, которая отстранившись, незаметно для него достала из-за пояса джинсов потрёпанный томик со стихами, поглаживала кончиками пальцев переплёт. Ева лесбиянка! Поэтому так груба с ним. Этим можно объяснить и стиль одежды. Марк испустил тяжёлый вздох. Он безнадежно влюблён в девушку, которая никогда не ответит ему взаимностью.
   — Если его вытянуть в мир бодрствования, и там прикончить… — пролистывая книгу, остановив короткий взгляд на мелькнувшей между страниц фотографией, сказала Ева, то ли обращаясь к самой себе, то ли к Марку. — …Размозжить ему голову, или вспороть брюхо, выпустить кишки, выпотрошить как тухлую рыбу. — Ева сжала книгу с такой жёстокостью, что Марку показалось, ещё немного и твёрдая обложка треснет пополам.
   —Ты меня пугаешь, — прошептал он, глядя на губы девушки сжатые в тонкую линию.
   — Не удивительно! — после короткой паузы, отозвалась Ева. — Такого неженку как ты может напугать даже неожиданно выпрыгнувший из-за угла котёнок!
   Марк, было, открыл рот, желая отстоять свое «доброе имя», но в последний момент передумал. Он не хотел, да и не мог позволить себе ругаться с девушкой, тем более той, которая заставляет его сердце биться чаще, пусть это сердце сжимается от ядовитых иголок вонзаемых той же особой.
   — Думаешь попытаться «вытянуть» Хранителя из сновидения? — наблюдая за бурным потоком реки, спросил Марк равнодушным тоном.
   — Не хотелось бы вновь ощущать руки у себя на шее… — Ева оборвалась на полуслове, обернулась по сторонам, так будто кто-то мог за ней подглядывать, вернула книгу на место за пояс джинсов. — Мне чудом удалось спастись, вряд ли повезёт дважды. Я рискую, не проснуться.
   — Это неоправданный риск. Нужно придумать вариант лучше. Тем более «вытягивание» Хранителя с последующим убийством идея так себе. Даже если бы ты отважилась «пришить» его…
   (— Еще как отважилась!)
   — …Возникла бы проблема. Куда ты собираешься деть труп взрослого мужика? — рассуждал Марк. Он повернулся к Еве. — Твой Хранитель тоже мужик?
   — Да, — поморщилась Ева.
   — Это кто-то из твоей реальной жизни? Кто-то кого ты боишься…
   — Не твое дело! — оборвала его разгневанная девушка.
   Марк, чей гнев накапливался внутри, пожал плечами, не хочешь, мол, рассказывать не надо.
   — Извини, — после короткого молчания ответила Ева голосом, в котором не было и жалкой капли раскаянья. — Мне эта тема неприятна. Я уже говорила что Хранители, облачаются в людей, которые в тебе взывают страх, неприязнь, ненависть. Так стоит ли задавать глупые вопросы? Или в следующий раз может, будешь более внимательно меня слушать?!
   — Куда ты собираешься деть труп? — чувствуя, как накапливающийся внутри гнев ищет выход, спросил Марк.
   — В мусорный пакет! — взвелась Ева. — Откуда я знаю! Я пытаюсь спасти твою шкуру!
   — А так же свою, — напомнил Марк.
   — Я не вытягиваю людей из сновидений! У меня нет шансов прикончить грёбанного Хранителя выдернутого в реальность! — вскакивая на ноги, отчеканила Ева. — Иначе я бы давно это сделала.
   Марк последовал её примеру, но поднялся более осторожно, так как чувствовал дрожь в голенях и тошноту, подступившую к горлу. Он не понимал причины внезапной озлобленности и раздражённости девушки. Её самоотверженности. Если она терпит присутствие Марка, который напрягает, зачем возиться с ним и пытаться его спасти? Не всё ли равно как скоро его поймает Хранитель и сомкнет руки в кожаных перчатках на тонкой шее?
   — Я делаю это не ради тебя! А ради себя! — выплюнула Ева, при этом не удержалась и ударила Марка в плечо.
   Удар оказался довольно сильным для руки девушки и, не смотря на то, что Марк пошатнулся от ожесточённого толчка, сделал вид, что совершенно ничего не почувствовал.
   — Ева? Ева! — раздался мужской приятный голос, который почему-то дрожал.
   Ева, округлив от изумления глаза, в которых появился животный страх, а смуглое лицо приобрело землистый оттенок, вцепилась в пальцы Марка.
   «Он пришёл», — прошептали её губы.
   Марк, стоявший к обладателю приятного голоса спиной, обернулся. Молодой, стройный мужчина в клетчатой рубашке с коротким рукавом и синих джинсах цепляясь за канатные перила моста, опасливо переставлял подогнутые в коленях ноги. Выглядел он, точно заржавелый механизм, испускающий последние вздохи перед списанием. Марку это чувство было знакомо, он сам час назад с тем же ужасом делал неуверенные шаги, словно ступал не на твёрдые доски, а на воздушную перину облаков.
   — Это твой Хранитель? — спросил Марк, взглянув на Еву.
   Девушка, неслышно шевелившая губами, закрыв глаза, кивнула головой, подтверждая догадку Марка.
   Марк обернулся к торопящемуся к ним, по движениям и походке больше напоминающего краба мужчине. Вгляделся в чисто выбритое смуглое лицо, глаза которого закрывал козырёк надвинутой на лоб бейсболки. «Пустые глазницы», вспомнил слова Евы Марк. Но, даже не смотря, на то, что Марк видел лишь нижнюю часть лица, мужчина показался знакомым. Он, точно его, где то видел. Но где?
   Картинка перед глазами подростка задребезжала, словно стекло готовое лопнуть  и разлететься на тысячи осколков.
   — Ева! Не смей уходить! — закричал Хранитель. Опустившись на четвереньки, он пополз к державшимся за руки подросткам, в разы, сократив расстояние между собой и жертвами.
   Тут-то Марк и уловил родинку на его щеке, мгновенно вспомнив фотографию, что хранилась в томике стихов Евы.
   Толчок. Марк в домике на дереве с одним окном открывающим вид на зелёный океан джунглей.
***
   Расположившись на деревянном полу, привалившись спиной к стене, Марк смотрел на устроившуюся в кресле девушку, чей взгляд был устремлён в потолок. Ева едва заметно дрожала. Трясущиеся пальцы комкали низ футболки. Марк решил, что девушка напугана и пытается прийти в себя. Но как бы ему не хотелось прикоснуться к ней, взять нервно подпрыгивающие пальцы в свои руки, найти нужные, успокаивающие слова, он продолжал сидеть, не шевелясь, исподтишка поглядывая на «настоящую» сбросившую маску бунтарки Еву.
   — Я думала о нём, этим и помогла себя обнаружить, — оторвавшись от созерцания потолка, взглянув поверх Марка, сказала Ева.
   — Кто он? — спросил Марк, воспроизводя в памяти фотографию с изображением маленькой Евы и прижимавшей её к себе мужской пятерне.
   Ева метнула в Марка вопросительно-недовольный взгляд.
   — Хранитель…я видел его на фотографии, — Марк кивнул головой на девушку, имея в виду книгу, спрятанную за пояс джинсов.
   —Шарил в моих вещах!? — воскликнула Ева.
   — Это вышло случайно, когда я впервые попал к тебе в комнату. Я не знал, кому она принадлежит… — поторопился объясниться Марк, чувствуя себя то ли вором, то ли наглым мошенником.
   — Поэтому решил выпотрошить ящики стола? Может ты и в шкафу у меня рылся? — наклоняясь вперёд, вонзив в Марка колючий взгляд, крикнула Ева.
   — Я только заглянул в один ящик и увидел там книгу твою, с фотографией, — возмутился оскорблённый Марк.
   Ева мгновение прожигала Марка гневным взглядом, затем откинулась на спинку кресла, прикрыла веки, с усталостью грузчика, отработавшего восьмичасовой рабочий день, что добравшись до дому, ввалился в духоту прогретой жарким днём квартирки.
   — Это мой дядя, — прошептала Ева, так тихо, что Марк едва разобрал слова.
   Она накрыла глаза согнутой в локте рукой, погружаясь в темноту, прячась от солнечного света, изнутри окрасившего смеженные веки алым. Ту же пустую черноту она видела в день, который едва не стал последним в её короткой жизни.
   Ева убегала от него, пряталась в толпе расходившихся при её появлении людей. И сколько бы она не телепортировалась в мире сновидений Хранитель неотступно следовал, наступая загнанной, задыхавшейся от страха преследования девушке на пятки. Единственный выход — проснуться. Но Еву как назло держал крепкий сон, стискивающий в своих липких объятиях, выпуская в лицо ядовитые пары смердящего дыхания; он парализовал тело, словно опутывающие ноги водоросли не давали подняться на поверхность, вдохнуть живительного воздуха.
   Он застал её врасплох. Его знакомые, но в то же время чужие руки сомкнулись на её шее с пульсирующими артериями, заставив с визгом испуга опустошить лёгкие. Руки, будто тиски медленно, но верно сжимали горло девушки, которая в тщетной попытке освободиться вцепилась в жилистые запястья Хранителя, принялась биться и хрипеть, напоминая пойманного браконьером лебедя. Умоляющий взгляд впился в лицо Хранителя, выражающее ледяное спокойствие. Пальцы царапали его руки, ладони, оставляли кровавые отметины, на которые Хранитель не обращал внимания. И когда перед глазами девушки заплясали тёмные пятна с бордовыми, пульсирующими кругами, а силы её хватало лишь на то чтобы слабо подрагивать ногами, Хранитель, приподняв голову, открыл чёрные глазницы с живущим в них ужасом.
   Ева захрипела, ощутив дрожь в теле и разливающееся тепло между ног. В глазницах с молниеносной быстротой мелькали чёрно-белые образы детей, словно сошедших с советских снимков, какие хранились в картонных альбомах её матери, с разницей в том, что на фотографиях запечатлённых молодость её мамы, отражаются улыбки от них так и веет счастьем, образы детей в глазницах Хранителя печальны, они мертвы. В её голове калейдоскоп мыслей, догадок, истин вертится с такой скоростью, что кусочки цветных камушков наполняющих игрушку, сливаются в единое пятно. Пока её душу впитывает в себя чернота глазниц Хранителя, Ева сливается с ним в одно целое. Теперь не только он знает её мысли, видит её прошлое и настоящее, но и она его. Именно в этот момент, в эти короткие доли секунды она узнаёт, кто такие Хранители, узнаёт о балансе между мирами нарушаемом «оживителями сновидений», о детях, чья жизнь прервалась, исчерпав возможность «вытягивания» вещей и многое другое.
   Она видит Марка Раевского (Дориан Грей — в то же мгновение окрестила его Ева), красивого подростка, образ которого изображён в цвете. Хранители до него ещё не добрались, он последний из оставшихся в живых «оживителей сновидений» и он ОПАСЕН! Если бы не предсмертная слабость Евы и не душа, рвущаяся из беспомощного тела, она бы рассмеялась Хранителям в лицо. Опасен? Он? Вы должно быть шутите? Да его и душить не потребуется, предстанете перед ним в «обнажённом» виде и у хлюпика разорвётся сердце. Нет, пожалуй, это чересчур; сердце Евы при виде Хранителя в сущем обличии разлетелось бы на тысячи осколков. Марка достаточно напугать, подкараулив в темноте произнести «Бу!».
   Всё это пустое. Ева знала, что Хранители душат — выпускают душу. Втягивают её в себя, запирают внутри, обращаются с бережностью и маниакальностью коллекционера. Вот и её душа теперь принадлежит ни ей, ни Богу, а Хранителю. Она не отправится после смерти ни в ад, ни в рай, она останется в глухой черноте заполненной ужасом и мечущимися ищущими выход душами детей, чьи чёрно-белые образы видела секунду назад.
   Ей повезло. Когда она мысленно простилась с родными, а бордовые пятна, пляшущие перед глазами, расплылись, застелив обзор, она очнулась в собственной спальне.
   Вцепившись в плечи бьющейся в непонятной агонии сестры одиннадцатилетняя Камилла, трясла Еву, желая разбудить.
   — Ты кашляла и как-то хрипела, — срывающимся голосом зашептала Камилла, когда Ева распахнула глаза и принялась судорожно втягивать воздух, от которого саднило горло. — Ты так долго не просыпалась…. Я испугалась.
   — Всё хорошо, — просипела Ева и закашлялась. Она повернулась на бок, упершись локтём в матрас.
   На лице Камиллы блестели слёзы. Девочка всхлипывала, закусив губу, теребя рукава пижамной рубашки, с которой улыбались десятки мультяшных полумесяцев. На фоне искажённого страхом детского личика, полумесяцы выглядели жутко, их улыбки кривились ехидным оскалом.
   Ева притянула к себе Камиллу, обняла, зашептала в ухо успокаивающие слова. Голос сопел, как у заядлого курильщика, каждое произнесённое слово приносило боль, но Ева продолжала шептать, прижимая к себе сестрёнку, баюкая её в неуверенных объятиях.
   Когда ребёнок немного успокоился, Ева попросила вернуться её в постель. Камилла не говоря ни слова, влезла на второй ярус, натянула одеяло до подбородка, но глаза не сомкнула. Она не видела Еву, она слушала, как сестра ворочается в постели, поднимается, опускает ноги на пол.
   Ева, откинув одеяло, вытерев глаза от холодных слёз, с ужасом и стыдом обнаружила мокрые простыни. Она никогда не писалась в постель. Исключая тот возраст, когда человек себе не помнит. Как же это омерзительно, а главное позорно! Взрослая девушка, выпускница, мочится в постель, от приснившегося кошмара, да ещё на глазах у младшей сестры, которая ставит её в пример.
   Ева поднялась с кровати, с ожесточением принялась сдёргивать с матраса простынь. Может Камилла ничего не заметила? Ведь Ева лежала под одеялом. Ева скривилась. Запах мочи! Его невозможно не заметить, с горечью подумала она.
   — Ева, — позвала Камилла тихим голосом.
   Ева, комкающая простынь, бросила её в угол к двери, взглянула не сестрёнку.
   — Ты как будто умерла, — ещё тише произнесла Камилла. Подбородок её задрожал, нижняя губа оттопырилась.
   — Ерунда, — прижавшись к бортику кровати Камиллы, сказала Ева. — Ты меня спасла. Всё хорошо. Ты умница, — Ева чмокнула девочку в кончик носа. Камилла невесело улыбнулась. — А сейчас спи, — Ева подхватила простынь, что хранила её позор, приоткрыла дверь.
   — Ева, — вновь жалобный голосок Камиллы заставил её обернуться. — Ты простынь поменяешь и вернёшься?
   — Ну, конечно, — стыдливо потупив глаза, ответила Ева.
   — Хорошо. А то мне страшно оставаться одной.
   — Я быстро, — заверила Ева и выскочила за дверь.
   Когда простынь и нижнее белье были поменяны, а матрас перевёрнут, Ева вернулась в постель, но уснуть уже не могла. Она попросила Камиллу держать рот на замке, но этого и не требовалось. Одиннадцатилетняя девочка, ставшая свидетельницей забавных, а порой пугающих сверхъестественных происшествий умела хранить секреты. Она бы не выдала сестру даже потому, что до сих пор вспоминала хлопья снега, сыплющиеся с потолка тающие на ковре; или разные звуки, доносившиеся из спящего тела сестры, словно Ева была радиоприёмником, ловившим волны с других планет. А главное появления волшебным образом разнообразных вещей в их комнате, которые впоследствии приходилось выносить из квартиры, прячась от мамы. Иногда она просила Еву научить её магическому дару или перенести из снов большую куклу в розовом платье, но этим всё ограничивалось. Камилла давно усвоила, «вытягивание» вещей и явлений опасны и Ева их не контролирует.
   В комнате царила темнота, разбавленная бледно-оранжевым светом уличных фонарей, проникавшим сквозь окно. Ева достала из-под подушки томик стихов. Нехватка света читать ей не позволяла, но она и не собиралась, а  вот пролистать, почувствовать потёртые временем изношенные хрустящие листочки, прикосновение которых вызывает в памяти сотни заученных стихов, доставит удовольствие, и поможет отодвинуть на второй план чёрные глазницы Хранителя.
   Над ней в кровати вертелась Камилла, и когда Ева предложила сестрёнке спуститься к ней, девочка, улыбаясь самой широкой улыбкой, юркнула к Еве под одеяло, уткнувшись носом в плечо.
   — Ева прочти моё любимое, — прошептала Камилла, когда Ева вернула книгу под подушку.
   — Тогда ты будешь спать?
   — Обещаю.
   — Ну, хорошо, — улыбнулась Ева и зашептала:
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, Оттого что я о тебе спою — как никто другой.
Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи я вернее пса.
Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя — замолчи!- У того, с которым Иаков стоял в ночи.
Но пока тебе не скрещу на груди персты — О проклятие! — у тебя остаешься — ты: Два крыла твои, нацеленные в эфир, — Оттого, что мир — твоя колыбель, и могила — мир!
(М. Цветаева)
   — Я тебя люблю, — прошептала Камилла, обняв Еву.
   — Я тебя сильнее, — отозвалась девушка.
   Ева, вынырнув из воспоминаний, убрав руку, закрывавшую глаза, распахнув веки, обнаружила пустой домик. Мажор исчез. Проснулся или перенёсся в свои сновидения? Какая разница? Ева улыбнулась краешками губ, «Будь осторожен».