Марионетка аристократа

Всё с тем же хладнокровием Гермиона смотрела перед собой, раз за разом вспоминая всё, что произошло тогда. Возвращаться к событиям тех месяцев не хотелось, но она чувствовала в этом острую необходимость. Порой нужно обернуться назад, чтобы суметь двигаться вперёд – уж это она знала, как никто другой. И всё же... На первый взгляд казалось, что она ничего не чувствует: ни боли, ни грусти, ни тоски, ни разочарования. В этих эмоциях больше не было смысла, как и терзать себя пустыми думами и сожалениями о том, что вроде происходило с ней совсем недавно, но в то же время осталось позади. Раньше она уж точно не была такой – была гораздо более живой и эмоциональной. Теперь же, за каких-то полтора месяца, научилась быть другим человеком, выковала из всех тех страданий и лишений себя новую и точно знала, что даже это – лишь начало её пути. Вспоминать о том, как она пережила этот период бок о боком с Малфоем, как заново училась жить и дышать, мирясь с новой реальностью – разумеется, черт побери, это было горько. Но разве другим не наплевать? А раз так, для чего эти страдания ей самой? В чём суть самобичевания, когда ничто не изменить? Разве тот же Малфой оценил тогда её стенания по нему и её потерям и оценил бы сейчас? Губы Гермионы изогнулись в кривой, практически издевательской, а в чём-то даже ядовитой ухмылке: не-е-ет! Эти почти что два месяца – эти горестные, поганые, сложные месяцы, пожалуй, подарили ей то, что не смогли все прежние годы войны: научили видеть мир таким, какой он есть, заставили снять розовые очки и погасить свои эмоции. Глядя на себя в зеркало, Гермиона больше не узнавала в нём ту девчонку, ведь даже взгляд её поменялся. Кто теперь была та молодая женщина, что смотрела на неё так хмуро и серьёзно, заглядывая в самое нутро, видя самую суть происходящего в себе и других? Где она пряталась раньше, когда была нужна, когда Гермиона так остро в ней нуждалась? Теперь уже плевать, где. Главное – она была в ней, она стала ею.

Раньше же она многое не видела, буквально являлась другой. Всё также страдала по Малфою, жила надеждой, что он придёт к ней в спальню, обнимет и скажет, наконец, что всё будет, как раньше, что это был дурной сон. Что он вновь будет с ней, что не разлюбил и никуда не уйдёт. Тьфу! Ведь она, оставшись брошенной здесь, в военном лагере, в одиночестве в четырех стенах, уже готова была лезть на них, лишь бы не принимать такую реальность... Только бы не мириться с тем, что всё так закончилось для неё, и буквально всё, чем она дорожила и что любила за последние полгода, что имела в разничтоженном и посыпанном пеплом павших, разрушенном войной мире – все потеряно! Месяц стенаний, душевной боли, разочарований и новых поисков себя... Как вообще можно было жить столько времени, ища оправдания ему? Себе? Тяжёлый глубокий вздох, встряхивание головой, прищуренные глаза. До чего же она раньше была несуразно наивной и глупой! Святой Мерлин, удивительно, насколько болезненные события способны менять других, отрезвлять и закалять. Теперь даже вспоминать о себе прежней – той разбитой и несчастной девчонке, Гермиона было отвратительно. И всё же она вернулась к тем событиям, чтобы закрыть этот чёртов гештальт и совершенно точно двигаться дальше – в новую, пусть и вынужденную жизнь.

Тот месяц... Те чертовы недели, каждая из которых стала для неё слишком памятной, непомерно долгой и тяжёлой, давившей тяжестью пережитого настолько, что хотелось стереть воспоминания о них. А в момент, когда она их переживала – напиться таких зелий, чтобы погрузиться в невыносимо длительный сон и проснуться, когда уже всё пройдёт, поутихнет, а я её эмоции и безудержные, мучительные, причем одна хуже другой, мысли, сойдут на нет! Начало к переменам, как ей казалось, было положено, когда она, Гермиона, вернувшись полутора месяцами ранее с прогулки, где увидела Малфоя с его войском, затем столкнулась с Рамиром, а вернувшись в палатку, подошла к шкафу. Ей всегда казались бессмысленными такие внешние перемены, к которым прибегали люди, когда их мир рушился: сделать новую прическу; сменить образ, накупив новых нарядов; сделать тату; перекрасить чертовы стены в комнате... И как это могло помочь в решении проблем? Абсолютно бессмысленные новшества, которые никак не влияли на внутренний мир, да и на внешний не особо. Но тогда, в тот момент, она остро ощутила необходимость прибегнуть к такому методу и хоть как-то изменить себя, хоть что-то в себе самой, пусть даже это будет натянутое на исхудавшую фигуру платье, которое она редко носила. Главным условием стало то, что оно не ассоциировалось бы с её жизнью, которую она имела на протяжении последних месяцев, будучи с Малфоем... Не ассоциировалось бы с ним самим и их расставанием, их погибшим дитя, её потерями. Просматривая свой гардероб, Гермиона до боли закусила губу. Большую часть прелестных нарядов, особенно платьев, она надевала ранее: для себя, для Малфоя, либо наряжалась в мэноре, чтобы выглядеть достойно и соответствующе тому образу, какой от неё хотели видеть – не служанки, а якобы фрейлины Нарциссы Малфой. Ассоциативные воспоминания сразу же вторгались в сознание, и от многих из них делалось паршиво. Больно...

Когда она облачалась в последний раз в пышное синее платье, богато расшитое кремовыми бусинами разных размеров, что висело у самой стенки по левую сторону, Малфой половину вечера целовал её, усадив на стол, после того как (какая ирония!) проиграл ей в незамысловатой словесной забаве на манер игры в «города». Нужно было одновременно называть наименования и стран, и столиц на те буквы, которыми завершались их предшественники, названные прежним игроком. И ни в коем случае нельзя было перепутать! Это усложняло игру, делая её веселее и в то же время заставляя напрягаться. Причем название столицы отнюдь не обязательно должно было относиться к называемой стране, что создавало хаотичную путаницу. Они прошлись по наименованиям стран трех континентов, и никто принципиально не смел дать слабину или оговориться. И лишь когда Гермиона стала называть маленькие южноамериканские островные государства, и вновь названия стран и столиц вразброс, уставший за день Драко допустил оговорку. Исправился он быстро, но Гермиона под заливистый смех подловила его и не позволила переиграть, звонко завопив, что он ей однозначно проиграл и потому задолжал желание. Около минуты Драко препирался с ней, пытаясь выбить себе шанс на исправление ошибки, однако она была непоколебима. Когда же он сдался и пробурчал, что она бывает сущей дьяволицей со своим поистине гриффиндорским упрямством, Гермиона рассмеялась ещё задорнее и стала загадывать желание. Оно было простым, очень девичьим и легко исполнимым: чтобы он целовал её до глубокой ночи и не смел увиливать от своих обязанностей. Эта просьба вызвала у Драко кривую улыбку, он явно был не прочь такого, лишь бы их не отвлекали. Но тогда было уже восемь часов, и оставалась надежда, что вечер пройдёт тихо и мирно. Так и произошло: усадив её на свой рабочий стол и вжавшись в её тело, обнимавший её Драко вначале жадно и страстно целовал её губы, тогда как Гермиона не менее пылко отвечала на поцелуй, зарывшись пальцами в его волосы. Постепенно поцелуй стал нежным, спокойным, размеренным и таким сладким! Они никуда не спешили: Гермиона намеренно сделала акцент на том, что хочет именно поцелуи до самой ночи, чтобы он не переходил к большему и позволил им насладиться такой милой и мягкой близостью, в которой всерьез могли раствориться и получить с этого неподдельное удовольствие лишь те, кто по-настоящему влюблен. Ей хотелось романтики, причём именно такой – нежной, ласковой, трепетной. Интима им было предостаточно, а вот простых поцелуев без перехода к большему – этого её душа ощутимо просила, хотела от Малфоя, и он подарил ей тот блаженный, такой длительный и невероятно приятный вечер, случившийся у них около трех недель назад.

Теперь же из горла едва не вырвался болезненный, протяжный стон – Гермиона едва сдержала рыдания. До чего же счастливы они были тогда, даже коротая иногда вечера за такими бестолковыми играми. Если у них выпадало немало совместного свободного времени, она специально периодически прибегала к ним, чтобы заставить Драко переключиться от суровых насущных проблем и погрузиться будто в другой мир. Ведь её забавы заставляли его быть сосредоточенным, но совершенно далеким от ужасов войны, которой не было конца и края в их стране. Драко находил эти игры наивными, но быстро втягивался, не желая уступать и проигрывать своей несносной, но такой эрудированной даме. Лишь изредка он признавал, что ему было весело, хотя так было практически всегда – она видела это по его горящим озорством глазам. Им было хорошо вместе, весело и легко, и они, бесспорно, ценили это друг в друге. Теперь же даже думать о таком было горько, как и понимать, что всё это осталось в прошлом. Помимо возлюбленного, Гермиона утратила также своего единственного бессменного компаньона и в чем-то друга в его лице, оставаясь в абсолютном одиночестве в четырёх чёртовых стенах. Осознание этого навалилось с новой силой, отчего она всхлипнула, но быстро закрыла рот рукой, как только услышала шаги через стенку, а вдобавок к ним и голоса. По щекам потекли слёзы... Вот он – совсем рядом, буквально через стенку от неё, как всегда решает свои насущные проблемы. Стоит только выйти, дождаться момента, когда он останется один, без сопровождения подчиненных или приятелей, а после подойти и обнять со спины... Прижаться так крепко, чтобы даже его чертовы ребра хрустнули! Лишь бы заметил, лишь бы почувствовал, что она близко – как прежде любит, как раньше дорожит и хочет быть с ним. Но всё теперь было иначе, и Гермиона точно знала, что не сделает этого: не унизится, не сделает первый шаг и не приблизится больше к человеку, который самолично от неё отвернулся, жестоко вычеркнув из своей жизни. Причем тогда, когда она болезненно, жизненно необходимо нуждалась в нём, хотя он сам был многократно и очень сильно виноват перед ней.

Поспешно стерев слезы, размазывая их по уже мокрым щекам, Гермиона сделала пару глубоких, почти судорожных вздохов, вынуждая сердце биться ровнее. Она продолжила разглядывать свой гардероб. Хотелось заткнуть уши и не слышать голосов через стенку, пусть даже они были отдаленными, а слова – не четкими. Она не вслушивалась сейчас в его разговоры, да и не услышала бы их, если бы не влетела в спальню настолько стремительно, что не потрудилась до конца захлопнуть за собой дверь. В сумраке помещения этого не было видно, но небольшая щель между дверью и стеной все же присутствовала, благодаря чему она могла слышать своего чертового мучителя, пусть теперь он и терзал её своими поступками лишь морально. И снова очередное платье – теперь кораллового цвета, с тугим корсетом с завязками и ещё более пышной юбкой, длина которого доходила ей до самых щиколоток. Оно было богато украшено декором из маленьких кремового цвета роз, особенно в области декольте и на рукавах, длина которых доходила чуть ниже локтя... И снова душевные терзания и муки ностальгии по тому, что ещё недавно было её жизнью, самой важной её частью. В этом платье они танцевали прямо в зале, когда у Гермионы, все также старавшейся отвлечь от насущных проблем и подбодрить Драко, задалось веселое настроение. Это произошло около месяца назад, Гермионе нестерпимо захотелось нарядиться во что-то красивое, да и самой пусть ненадолго, но стать для Драко живым произведением искусства, которое будет услаждать его взор. Лёгкий макияж, распущенные по спине и плечам волосы, золотое колье и браслет на руке. Ей некуда было наряжаться, они слишком редко куда-то выбирались, потому ей хотелось создать для себя и для него хотя бы подобие праздника. Гермиона точно знала, что он поддержит её игру и оценит образ. Изначально она ничего не планировала, хотела только отужинать с ним в прелестном виде. Но когда Драко вернулся в шатёр и увидел её, то тут же озвучил мысль, что её место не здесь, а на балу в высшем обществе, где она кружила бы под руку с не менее безупречным кавалером. Гермиона мягко и довольно улыбнулась ему тогда и сказала: «Зачем нам чужие балы, когда вполне можно устроить индивидуальный для нас с тобой, прямо здесь, в этом зале?». Она шутила и улыбалась: ухватившись рукой за юбку пышного платья, стала неспешно покачиваться в танце. То была не более чем шутка с её стороны, но Драко, поняв её настрой и истинные подсознательные желания, в которых она не признавалась себе и ему: хотя бы ненадолго сбежать из шатра, выбраться на волю, на праздник, где позабудет обо всём на свете и душа отдохнет – протянул ей руку. С задорным смехом Гермиона приняла её и с широкой улыбкой положила правую руку на его плечо, позволяя ему вести в немом танце. Но уже через пару секунд опомнилась, поняв, что раз они решились на этот экспромт, стоит добавить их маленькому частному балу на двоих чуть больше реализма. Взмахнув палочкой, при помощи пары нехитрых заклятий Гермиона сотворила мелодию, пусть она и звучала без инструментов и была скорее призраком той настоящей, что она любила. Но им хватило и этого, ведь музыка была волшебной: вальс из мультфильма «Анастасия», очень волшебный вальс, который так ей полюбился, когда она посмотрела с приятельницей этот мультфильм в кинотеатре на летних каникулах двумя годами ранее, в её родном маггловском мире.* Ей так понравились и музыка, и песня – они были настолько восхитительно-трогательными, что Гермиона много раз напевала её, даже купила тогда кассету и часто включала. Слова она знала наизусть, они давно врезались ей в память, и потому, пока они с Драко кружили под заданную мелодию, счастливо улыбаясь ему, в какой-то момент не выдержала и стала её напевать.

« – Громче! – попросил её тогда Драко. Сначала щёки Гермионы заалели, но вскоре, поборов смущение, она запела в полный голос. Момент был восхитительным, поистине красивым: её возлюбленный парил с ней по просторной комнате в бальном танце, очень галантно вёл себя, легко и невесомо вёл. Её голос был приятным слуху и мелодичным. Драко смотрел лишь на неё, не отводил от Гермионы глаз – любуясь, восхищаясь, будучи полностью завороженным неожиданным и таким приятным моментом, который она решила подарить им. Гермиона также не отрывала от него глаз, наслаждаясь прекрасными минутами. Когда же последний аккорд стих, и её песня завершилась, Драко, закружив Гермиону в воздухе в последний раз, пока она держалась за его плечи, аккуратно поставил её на пол и сам же весело и по-настоящему счастливо засмеялся... Да, тогда они правда хотели, чтобы этот момент не заканчивался, и однажды они имели возможность танцевать также свободно и открыто на каком-нибудь балу, кружить вдвоём целый вечер напролёт, совершенно не обращая внимания ни на кого вокруг, сколько бы косых взглядов не было к ним обращено. Гермиона улыбалась ему, но ещё шире её улыбка стала, даже засияла, когда Драко озвучил такую приятную и памятную мысль: – Нет, Гермиона, ты у меня не ведьма и не колдунья.

– А кто же тогда? – усмехнулась она, вздёрнув носик и подставив лицо для извиняющегося поцелуя с его стороны. И вновь Драко рассмеялся весело, непринуждённо и, наградив её мягким и сладостным, но недолгим поцелуем, бархатным голосом томно завершил свою мысль:

– Волшебница. Самая настоящая!

Вдобавок ко всему он нежно погладил её по щеке, а губы накрыл любящим, очень лёгким и трепетным поцелуем. Ему так хотелось, в то время он искренне наслаждался пьянящим чувством влюбленности в неё и тем, что они могли позволить себе эти сокровенные отношения – их маленькую и такую дорогую сердцу тайну.

– Пойдём за стол, ужин остынет, – прервав поцелуй, полушепотом заботливо проговорила тогда Гермиона. Она взяла его за руку и со счастливой улыбкой потянула за собой».

Святой Мерлин, и ведь всё это действительно у них было: вся эта нежность, ласка, головокружительное ощущение любви и полнейшей взаимности! Это было слишком идеальным и сказочным, насколько только могло у них быть, и оттого будто нереальным. Именно так всё воспринималось теперь, когда рассыпалось, рухнуло, будто карточный домик от грозного порыва ветра. Столько времени они шли к таким отношениям, к становлению парой, так беззаветно в те месяцы любили, а теперь, будто сидя у чёртового разбитого, поржавевшего и сгнившего корыта, Гермиона ощущала лишь привкус горечи и пепла на языке. И хуже всего было понимать, что она даже не допускала мысли, что для них всё может так стремительно завершиться. Она ведь даже представить себе не могла, что после всего, что между ними было, после того, как они щепетильно выстраивали свои отношения, сколько сил вложили в них, а затем упивались результатом и ощущением любимого человека рядом, всё это может закончиться так внезапно... Вот так просто и в одночасье! Она скорее поверила бы тогда, когда между ними всё было хорошо, что кто-то из них раньше погибнет, чем отвернется от другого, откажется от их отношений и станет настолько чёрств и жесток. Но как оказалось, Малфою это было более чем по силам... И снова горькие слёзы стекали по щекам, а рыдания рвались наружу. Хотя казалось бы – куда больше? Ещё днем ранее ей казалось, что даже сил на них больше не осталось. Но сейчас она стояла перед своим гардеробом и заливалась слезами, которые она даже не способна была остановить. Глаза наверняка стали опухать, щёки горели, плечи вздрагивали, тогда как рукой Гермиона упрямо прикрывала рот, не желая быть услышанной. В особенности Малфоем! Он достаточно насмотрелся на её страдания безучастным взглядом, не принимая даже отдаленной попытки утолить её душевную муку, и это укалывало её ещё сильнее. Потому хватит с него таких сцен, особенно если они не способны даже отдаленно растопить лёд в его душе, воззвать к совести. Ведь он в любой момент мог просто поговорить с ней, поступить по-человечески, но вместо этого предпочёл полнейшее игнорирование её личности и факта существования здесь... Её чувств к нему.

– Хватит! – призвала к самой себе Гермиона, уже не зная, как заставить себя остановиться и прекратить зарождавшуюся истерику. Она шла к шкафу в надежде подобрать новый образ и отвлечься, а вместо этого погрузилась в пучину воспоминаний, которые стали её худшим врагом и ещё сильнее били по больному.

С силой зажмурив глаза, Гермиона сделала несколько тяжёлых вздохов и выдохов, стараясь не смотреть на наряды, не думать о прошлом, не вспоминать подонка Малфоя. Не думать ни о чём! Теперь ей нужно было пощадить себя и отрешиться от всего, что причиняло ей страдания. Уйти отсюда или умереть ей совершенно точно никто не позволит, а значит, надо жить для себя, во имя себя и реализации своих планов. Первостепенным из них становилось освобождение из плена её друзей, чего бы ей этого ни стоило! Ещё с минуту Гермиона стояла всё также с закрытыми глазами, стараясь не думать ни о чём, лишь держать в голове эту мысль, которая обязана была стать новой целью её существования. Поняв, что начинает хотя бы немного успокаиваться, она посмотрела на свои наряды, как ей казалось, теперь уже безучастным взглядом. Но не прошло и мгновения, как новая эмоция, захлестнула Гермиону сильнее прежних. Вот только она и не думала ей противиться, потому Гермиона вдруг принялась срывать чёртовы платья с вешалок. Несчастные, ни в чём не повинные наряды полетели на пол, на кровать, на стул – она не смотрела, куда именно швыряла их, просто делала, что велела душа. В противном случае, не растворись она в своей яростной злости на такую долю, на безразличие Малфоя и разрыв их отношений, а также потерю прежнего смысла жизни – заново потонула бы в своей боли и теперь уже совершенно точно не сдержалась от удушливой истерики, которая рвала бы её на части. Как только платья, которые она носила преимущественно здесь, для него, полностью освободили шкаф, Гермиона выдвинула ящичек прикроватного столика, вытащила из него ножницы и стала безжалостно резать и кромсать ткань. Не на клочки, и тем не менее корсеты оказались отрезаны от юбок, последние – беспорядочны и неровно укорочены, многие рукава – криво срезаны, излишний декор, который Гермиону порой смущал в них – безжалостно сорван с ткани и раскинут на полу. Она не желала даже думать о том, что ей ещё понадобится красивая одежда, а пополнять гардероб ей теперь никто не станет. Десяток прелестных, восхитительных, роскошных убранств за каких-то четверть часа оказались растерзаны настолько, что на них больно было бы взглянуть любой другой даме. А Гермионе... Ей стало всё равно! Она не желала их лицезреть – не в прежнем виде и с тем набором воспоминаний, что они тянули за собой.

Лишь когда последнее цельное платье оказалось не меньшим образом расчленено и раскидано по кровати, Гермиона упала среди них, прямо спиной на нежные ткани, и весело, почти самозабвенно рассмеялась в голос. Если бы кто видел её сейчас со стороны, то наверняка назвал бы её смех безумным. Боже, что она творила! Однако ей словно было мало. Хотелось ещё больших перемен и сумасбродств, ещё больших изменений. Потому, когда её смех стих, пролежав так бесцельно не меньше десятка минут и сверля совершенно пустым взглядом потолок, Гермиона затем посмотрела на ножницы в своей руке. В поле зрения также попал локон волос, разметавшийся по плечу. Вскинув брови, Гермиона вдруг поняла, что не против привнести в свой облик и такое изменение – стать максимально другой, не похожей на себя прежнюю. Сейчас она готова была на что угодно, лишь бы как можно сильнее перестать быть похожей на ту счастливую Гермиону Малфой, какой она была внешне при Драко, какой он любил её видеть. Вспоминать себя прежнюю было слишком тяжкой ношей. Разочарования последних недель сильно подкосили её, о потерянном дитя она вовсе не хотела думать, в противном случае ещё сильнее начала бы сходить с ума. Как бы ни было больно это осознавать, но история с ним осталась в прошлом... Да и с Малфоем тоже. Ей нужно было двигаться дальше, в новую для неё жизнь, какая бы реальность не ждала её, не настигла. И возрождаться она желала, став иной – даже внешне. Так было проще: глядя на себя в зеркало, реже соприкасаться с воспоминаниями и образами из прошлого, какие причиняли ей немыслимые страдания. Так было правильнее.

Поняв, что либо она сделает это сейчас, либо никогда, Гермиона, будучи полна решимости, стремительно поднялась с постели и, крепче зажав в руке ножницы, двинулась в ванную комнату. В гостиной уже никого не было, голоса давно стихли, но она старалась не придавать этому значение вовсе: был теперь кто в их шатре, не был... Какое ей теперь дело до деятельности Малфоя? Что она решает и что ей даст понимание происходящего? Общаться он с ней не желает, даже изредка и по делу говорить не хочет, а значит, нет больше смысла касаться его сторон жизни там, где она и сама может держать дистанцию. Он больше не придёт к ней за советом, не поведает о том, как продвигаются их финальные шаги по захвату города, избавлению от редких теперь уже мятежников. Ведь горожане были измучены войной и ощутимо теряли запал даже пытаться дать отпор тем, кто уже практически победил их, чья мощь была больше и грозней, у кого были все ресурсы продолжать против них бои. Войдя в ванную комнату, Гермиона остановилась напротив зеркала. Лишь мельком она посмотрела на своё бледное лицо и припухшие глаза. Видеть себя такой она больше не желала, нужно было заканчивать со своими стенаниями... Однако каждый раз, когда она давала себе обещание, что очередной срыв станет последним, заранее точно знала, что, вопреки своим надеждам, врала себе. Так было проще настроить себя откинуть горести, утихомирить поток слёз. Но в глубине души Гермиона точно знала, что ещё не отпустила ситуацию и вскоре всё повторится: она ещё не была настолько толстокожа и крепка морально, не отболела. Наблюдать себя такой – поникшей, изнурённой, будто утратившей все краски и вкус жизни, было тяжело, так как это ещё больше возвращало к напоминанию о том, что она пережила за последнее время. Потому, стараясь не мучить себя зазря, Гермиона быстро перевела взгляд на свои волосы и распустила хвост. Взъерошив их, они сосредоточилась на мысли о том, что планирует сделать, какими хочет их видеть. Просто укоротить? Подстричься под мальчика? Хотя одних ножниц явно будет маловато и понадобится помощник. Или сделать каре? А может, просто отрезать себе чёлку? Когда она в последний раз ходила с ней? Помнится, на младших курсах во время обучения в Хогвартсе. Нет, пожалуй, пока она хочет просто укоротить их. Взяв длинный локон левой рукой и поудобнее обхватив ножницы правой, Гермиона раскрыла их и поднесла металл к волосам. Она почти была готова резануть длинный локон, но всё же резко остановилась. Она даже не заметила, как сбилось дыхание. Всего-то волосы, но для неё это будто было важным шагом к изменению в себе... Шагом, на который она не была достаточно настроена.

– Ладно, попробуем ещё раз, – постаралась она откинуть всякие сомнения и снова повторила процедуру. Она почти свела железные кольца вместе, ещё немного и лезвия добрались бы до натянутого локона волос, но тут Гермиона резко остановилась и прищурила один глаз, сама поморщилась. На мгновение она замерла в такой позе, решаясь. Волнения с новой силой вспыхнули в душе, будто она пыталась нырнуть в ледяную воду. Ну уж нет! На это она даже отдаленно ради Малфоя, пусть и избавления о памяти о нём, не пойдёт. К чёрту этого ублюдка и всё, что между ними было, но свои волнистые, густые и красивые волосы она трогать не станет! Отложив ножницы на столик и упершись руками в мрамор раковины, Гермиона постаралась перевести дыхание. Создалось ощущение, будто она пробежала несколько километров без остановки. Казалось бы, такое простое действие и незначительные перемены во внешнем виде, но для Гермионы они оказались слишком уж радикальными, вся натура противилась им. Её волосы, что уж греха таить, были её гордостью и натуральным украшением, которое у неё никто без грубой силы не мог забрать – это было лишь её, родное, и отсечь их она оказалась совершенно не готова, даже изменить их внешний вид. – Внешний вид, – задумчиво повторила она, ухватившись за эту мысль. В голове тут же неожиданно вспыхнуло несколько идей: и что касалось волос, и её нарядов, которые она всем сердцем хотела бы оставить, ведь они были слишком красивым произведением искусства. Но их точно следовало как-то изменить, дабы из мыслей исчезли все ассоциации о той жизни, которая была у неё прежде. Откинув волосы за плечи, Гермиона стала приглаживать их рукой, усердно всматриваясь в своё отражение и пытаясь понять, каким должен выйти результат, как это должно будет выглядеть. Покрутившись пару раз возле зеркала и вокруг своей оси, всё также всматриваясь в отражение, она выудила из рукава волшебную палочку и, шумно выдохнув, стала произносить необходимые заклятия, к каким прибегала крайне редко. Она знала и бытовые, и уходовые заклинания, но раньше редко интересовалась девичьими секретами, модой да и, что греха таить, своим внешним видом. Больше запоминала их на всякий случай, когда слышала от Джинни, сестер Патил и других девчонок, когда те занимались собой, желая быть для мальчиков из школы неотразимыми. И лишь когда попала в Малфой-мэнор, Гермиона стала больше следить за собой и выуживать их из памяти, а позднее... Позднее она желала быть самой красивой и желанной для Драко, услаждать его взор, да и самой хотелось чувствовать себя уверенней рядом с тем, кто привык к утончённым и холеным красавицам. Даже в его подсознании хоть чем-то уступать им Гермиона не желала, и плевать, что они были аристократками от рождения. Однако эффект от применения таких заклятий она делала краткосрочным, не закрепляла его, потому постараться ей сегодня пришлось как следует и не меньше получаса провести в ванной комнате.

Лишь когда она завершила свои действия, Гермиона с усмешкой, пусть и лишенной эмоций, снова покрутилась, осматривая свои все также длинные, но теперь ещё и идеально ровные, блестящие и гладкие волосы. Она напрочь убрала даже намек на волнистость, отныне её волосы стали прямыми. Что ж, раз душа запросила перемен, пусть будут такими – без излишних метаморфоз, о которых ей пришлось бы горевать. Облегченный выдох, критично вскинутые брови. Гермиона не то чтобы была довольна результатом, но он её вполне устраивал, и выглядела она немного иначе. Однако внутреннего желания любоваться собой и радоваться жизни у неё совершенно не было, потому, удостоверившись результатом, Гермиона просто вернулась в спальню. Теперь перед её взором предстала комната, полная хаоса и порванной одежды. Нельзя было не признать, что безжалостно резать ткани однозначно было проще, чем пытаться теперь восстановить платья и придать их образам нечто новое, так ещё и сносное. С тяжелым вздохом поняв, что порыв злости был полностью удовлетворен, и это было тем, в чем она нуждалась в те минуты, Гермиона принялась теперь собирать фрагменты вещей с пола и раскладывать их на кровати. В какой-то момент взгляд уцепился за сочетание совершенно разных комплектов юбки и корсета, которые ранее принадлежали к разным нарядам. Корсет лилового цвета слишком хорошо по своему стилю совмещался с многослойной юбкой винного оттенка, которая была в меру пышной и доходила почти до самого пола, напоминая по форме распускающийся бутон. Встав напротив, Гермиона нахмурилась, но вооружилась волшебной палочкой. Никогда прежде она не шила, не исправляла таким образом одежду и уж тем более не создавала новый дизайн из разных комплектов. Но всё бывает впервые, и её час опробовать нечто новое настал. С очередным шумным вздохом взмахнув волшебной палочкой, Гермиона принялась колдовать над платьем, сшивая истерзанными ранее нитями две части одежды в одну новую и цельную. Соединяя нити между собой, она стала далее всматриваться в сочетание цветов. Фантазия сыграла на опережение, и представленная картина цельного платья тёмно-красного оттенка в таком стиле пришлась ей более чем по душе, потому далее в ход пошли заклятия, помогающие переделать практически въевшиеся в структуру ткани краски. Далее, когда цельный наряд был готов, Гермиона подняла его в воздух, посетовав, что в палатке нет ни единого манекена. Она прошлась взглядом по разбросанным на полу частям декора, которые она без зазрения совести срывала ранее. Найдя подходящие медные вставки закрученной будто листья цветов формы, Гермиона стала добавлять их к наряду, заставляя нити прикреплять их, а затем делаться практически невидимыми. Далее в ход пошло добавление рукавов – длинных, но с разрезом от самого плеча до кончиков пальцев и расклешенные внизу. Первое её детище, к радости Гермионы, вышло удачным. Она облегчённо вздохнула, глядя на результат. Платье получилось красивым, стильным, а главное – теперь это был лишь её индивидуальный предмет гардероба, у которого отныне не было ни истории, ни легенды. Где бы оно ни продавалось ранее, когда бы и кем ни было куплено и надето, всё это не имело значения на фоне того, что сегодня оно обрело новую жизнь, а Гермиона – новый образ, с которым она могла писать новую историю. Впервые почувствовав себя дизайнером, Гермиона уперла руки в бока, довольно покачала головой, даже не ощутив, как на губах заиграла улыбка, и приступила к созданию следующего платья, обновленного и такого, какой будет близок лишь её натуре.

Гермиона даже не заметила, как за этим занятием пролетел целый день. Десяток новых платьев уже висели в шкафу на вешалках, а она взялась за последние три, создавая их с нуля, увлеченно сочетая их составляющие. День стал затяжным, но крайне продуктивным, и когда она отрезала рукава от одного из последних – приталенного платья цвета индиго, то даже не заметила, как улеглась на минуту, но быстро погрузилась в крепкий сон. Очнулась Гермиона уже поздней ночью, причем внезапно и стремительно от того, что кто-то резкими, порывистыми движениями толкал её за плечо, раскачивая и призывая подняться:

– Мисс Грейнджер!.. Гермиона! Гермиона, очнитесь! С вами всё в порядке?

Она с трудом разлепила глаза, приглушенный свет от люстры все равно бил в лицо. Гермиона зажмурилась и застонала, ощущая, как её все ещё усиленно дергают за плечо, отчего она вся практически трясется. Голос своего гостя она узнала безошибочно.

– Монтий, ты чего? Всё хорошо! – перевернулась она к нему, сонно хлопая глазами и всё ещё не найдя в себе сил подняться.

– Гермиона, точно всё в порядке? Я нашел вас в таком виде на кровати, вы очень слабо дышали, а в руках!..

Только сейчас Гермиона обратила внимание, что в левой руке были крепко сжаты длинные и острые ножницы, с какими она чуть ли не в обнимку задремала, а прямо под ней лежали всё те же три несчастных и разодранных платья, на которые у неё не хватило сил. Судя по тому, как приглушенно горел свет, был уже либо поздний вечер, либо глубокая ночь. Она так и заснула прямо за работой на кровати, даже не соизволив убрать с неё ткани, переодеться и лечь по нормальному, а уж тем более избавиться от портновских ножниц, с которыми она не расставалась целый день.

– Да, всё правда в порядке, – пробормотала она, усевшись на постели и тря пальцами сонные глаза. – Открыла вот в себе новое творческое начало, но это оказалось крайне трудоёмким и утомительным занятием, – со смешком пояснила она. Монтий не сразу поверил ей и лишь поджал тонкие губы, внимательно всё осматривая. Наконец пару минут спустя он заключил:

– Хорошо. Тогда не буду мешать.

Как и ожидалось, эльф двинулся к шкафу, чтобы достать из него запрошенный Малфоем новый свежий костюм и рубашку. Гермиона хмуро проследила за ним, подмечая, насколько стремительно портится её настроение от понимания, что даже заходить к ней по собственной необходимости Драко более не желает. А единственный, кто беспокоится о ней, пусть и по долгу службы, а может все же и по доброте душевной, ведь они теперь вполне ладят – так это домовой эльф. Пока Монтий аккуратно доставал нужный костюм, Гермиона решила уточнить:

– Монтий, который час? Я даже не помню, как уснула, а спала слишком крепко, – призналась она, хотя могла бы просто обратить взгляд к небольшим часам на тумбочке. Вот только Гермионе не хотелось этого делать. Они бы показали ей лишь сухие цифры, тогда как ей хотелось понимания ситуации: какое сейчас время суток, и как давно вернулся Малфой... Он уже собирался уходить либо же просил подготовить ему одежду на следующий день.

– Раннее утро, мисс – самое начало шестого часа, – не глядя на неё, дал ответ Монтий, расправляя воротник на белоснежной рубашке.

– Понятно, – буркнула Гермиона от осознания, что уже наступил новый день. Единственное, чему она могла порадоваться, так это тому, что хотя бы ещё одну ночь она провела мирно, без кошмаров, призраков утерянной жизни и образа погибшего сына, который ранее навещал её во снах. Эта ночь была на удивление спокойной, усталость насыщенного дня пошла ей лишь на пользу. Но начался новый день с его задачами, проблемами и никак не желающими до конца отпускать душевными муками. Монтий медленно обернулся к ней с одеждой в руках, но Гермиона не смотрела на него: хмурая и опустошенная, она сверлила невидящим взглядом стену. Святой Мерлин, как же сильно ей вновь не хватало окна здесь! Глотка свежего воздуха и возможности видеть и точно знать, что за этими четырьмя стенами, её личной клеткой, которым шатру снова пришлось для неё стать, есть целый мир... Мир, где встаёт и уходит за горизонт солнце, где идут временами дождь и снег, где летают птицы, снуют по своим делам люди и эльфы, где слышны живые голоса, и потому она не одинока. Её же мир теперь был слишком скудным и ограниченным, потому всё, что она могла, так это занимать себя тем, что хоть как-то отвлечет её от тяжких дум, уныния и желания бесцельно таращиться в темноту стены. Потупив голову от жалости к несчастной девушке, Монтий молча покинул её, и Гермиона снова осталась одна. Хотелось, чёрт возьми, вновь напиться, но снова поступать настолько бездумно и эгоистично с собственным организмом она не собиралась, понимая, что тогда окончательно сорвет желудок. К тому же с вечера она была настолько увлечена делами, что забыла принять дозу лекарства, которое прежде достал для неё Монтий, и потому сегодня ей стоило быть предельно осторожной, дабы мучительные боли не вернулись с новой силой.

Задумчиво пожевав губы, кожа на которых слегка потрескалась, Гермиона шумно выдохнула. Во время сна она слегка вспотела, одежда, в которой она провела весь вчерашний день и всю ночь, неприятно липла к коже. Нужно было завершить работу над обновлением гардероба, но продолжать её прямо сейчас Гермиона не горела желанием. Также заглянув в шкаф и захватив оттуда то самое первое платье винного оттенка с пышной многослойной юбкой и медными вставками, а также необходимое белье и обувь, она направилась в ванную комнату. Гермиона шла туда бездумно, ни на что вокруг не обращая внимания, потому что точно знала, что Малфой сейчас находится в шатре. Сталкиваться с ним не было ни желания, ни моральных сил. Видеть его теперь было крайне мучительно, ведь память то и дело играла с ней злую шутку, напоминая, как ещё совсем недавно они были вместе, рядом, прикасались, обнимались... Теперь же их разделяла немыслимо огромная стена, будто невидимая и бетонная, и пробиться через неё было невозможно. Стремительно войдя в ванную комнату и аккуратно разложив чистые вещи, Гермиона скинула с себя то, что на ней было, и вошла в душевую кабину. Прохладные струи нещадно били по коже, но в то же время не только бодрили, а хоть немного оживляли Гермиону. Не успела она проснуться, как подавленное состояние морально истерзанной души дало о себе знать. Около пяти минут она просто, даже не двигаясь, простояла под водой, глубоко уйдя в свои мысли. Её дыхание было тяжелым, в мыслях хотя бы ненадолго была пустота. Возможно, ей стоило бы обратиться к зельям, способным унять любые тягостные эмоции, скинув с её плеч этот груз, однако в данной ситуации Гермиона этого не хотела. Она точно знала, чувствовала, что должна пережить эти потери сама, преодолеть утраты и душевные терзания без посторонней помощи. Ведь есть раны, которые дают новый невиданный опыт, а он поможет осознать что-то важное и становится опорой и мудростью в последующей жизни. Эти раны были как раз такими, однажды они оставят от себя лишь рубцы в напоминание о горестных и судьбоносных событиях, но пока... Пока что они, конечно, ощутимо кровоточили, пусть уже и не так сильно, как несколько дней назад.

С трудом очнувшись от такого состояния, Гермиона заставила себя наконец омыть тело, обмотаться мягким полотенцем и пройти к раковине. Чистя зубы, она старалась не смотреть на себя в зеркало, лишь ненадолго обратила взгляд на волосы, которым вчера придала обновленный вид. Они сейчас были мокрыми, но, даже несмотря на излишек влаги, при желании можно было заметить, что её прическа изменилась, и образ стал другим. Неспешно приведя зубы в порядок, Гермиона затем уперлась руками в раковину и все же с глубоким, тягостным вздохом нехотя посмотрела на себя. Что ж, раз она решила сегодня надеть новое платье и расхаживать с обновленной прической, нужно было также сделать что-то и с бледным лицом и синяками под глазами. Выглядеть для других настолько болезненной она больше не хотела, не желая привлекать внимание к своим бедам, которые нашли своё мрачное отражение в её внешности. Жаль, поняла она это лишь после того, как засветилась в таком виде в лагере, где коллектив был неизменным и каждый, кого она встречала, так или иначе уцепился за её нетипичный и побитый жизнью облик взглядом.

Внезапно раздался несмелый стук в дверь, и послышался приглушённый голос Монтия:

– Мисс Грейнджер... Гермиона, – поправил он себя, помня о её просьбе называть её по имени, – господин просит, чтобы вы как можно скорее освободили комнату. Ему необходимо собираться.

– Точно, – еле слышно будто опомнилась Гермиона, напрочь позабывшая, что он встаёт как раз в пять утра, а собирается перед выходом и приводит себя в порядок в это самое время. Однако сознание внезапно уцепилось за одно конкретное слово, в которое ей сейчас отчего-то верилось с трудом, либо же она втайне все ещё надеялась, что Малфой будет вести себя по отношению к ней хотя бы по-человечески, с понимаем. Но зная его, как он относится к тем, кто не представляет для него реального интереса, кем она и сама являлась для него в прошлом и вот опять стала, Гермиона не поленилась уточнить, но уже громче, чтобы Монтий, ожидавший её ответа, услышал: – Попросил? Прямо-таки попросил?

За дверью воцарилась тишина, но не было слышно удаляющихся шагов. Монтий замялся с ответом, и Гермиона быстро поняла это.

– Монтий, говори как есть! Что именно он сказал? – настойчиво запросила она. Помявшись ещё пару-тройку секунд, эльф озвучил реплику Малфоя в первозданном виде: – Сказал, чтобы я передал вам... дословно: «Выметаться из ванной комнаты, в противном случае он сам вас вышвырнет отсюда за шкирку, раз решили мешаться с утра его сборам».

Если бы только кто видел, как стремительно загорелись праведным гневом её глаза и не менее резко сощурились! Наклонив голову на бок, Гермиона снова посмотрела на своё отражение. Что ж, пожалуй, впервые за многие дни уведенное ей понравилось: ярость, слишком сильная эмоция, моментально возвращала её к жизни, заново зажигая в ней потухающий свет. Больше всего она ненавидела несправедливость, а именно это сейчас коснулось её: несправедливое, совершенно свинское отношение со стороны Малфоя, так ещё и напускное. Спускать ему такое с рук, становясь его покорным домашним питомцем, который молчаливо обитает в своей конуре через стенку, она не собиралась. Раз он решил по своим прихотям или всё же соображениям оставить её здесь, не возвращать в Малфой-мэнор, ну так пусть, индюк высокомерный, считается также и с её нуждами! А даже если она в чем-то окажется не права, то хотя бы вежливо обратится к ней, а не будет демонстрировать своей откровенный сволочизм. В противном случае пусть будет готов к тому, что и она покажет ему зубки и ответит не меньшим гонором, и пусть мирится с этим как хочет. Без колебаний Гермиона повернула кран, чтобы вода пошла снова, а сама, распрямившись, ответила Монтию, вскинув левую бровь:

– Ну так пусть придёт и вышвырнет, потому как я ещё не закончила.

– Мисс! – предостерегающе заговорил Монтий, понимая, что добром это не закончится.

– Я всё сказала, Монтий. Раз ему нужно – пусть придёт и попросит, а не хамит мне через тебя. А теперь, прости, мне нужно доделать свои дела.

Шумный вздох она расслышала даже через толщу двери и шум воды, однако спорить с ней Монтий не стал и ушёл. Гермиона же, понимая, что её запал быстро сойдёт, прямо в полотенце, не спеша ни собираться, ни переодеваться, залезла на тумбочку, стоявшую рядом с раковиной, и уперла немигающий взгляд в стену. Пока что этот огонь ощутимо горел в ней и его было достаточно, чтобы выдержать предстоящую битву с Малфоем... Пусть и словесную, а может и очную: кто знает, на что теперь пойдёт этот человек, пытаясь поставить её на место. Если раньше она была уверена, что он никогда больше не поднимет на неё руки, и ни физически, ни морально не сделает больно, то теперь... Теперь она совершенно не знала и не была уверена, на что он способен и как готов поступать с ней, есть ли для него хоть какие-то границы. Как она и ожидала, не прошло и пары минут, как Малфой собственной персоной, разъярённый и дерзкий, появился за дверью.

– Выметайся, я тебе сказал! – грубо бросил он, ударив ладонью по двери.

– Я ещё не закончила, – даже не вздрогнув от громкого звука и сделав ставку на то, что то была отнюдь не ладонь, а кулак, обыденным тоном, будто говоря о погоде, сказала в ответ Гермиона. Очередной редкий диалог между ними и на таких тонах... Теперь ей даже не верилось, что через стенку от неё стоял её ещё недавно горячо любимый человек, а точнее тот, кто страстно любил и лелеял её саму. Теперь же казалось, что дверь отделяла её от грубого и злобного зверя, коим она видела его полгода назад.

– Мне плевать, закончила ты или нет, мне нужно собираться. Убирайся из ванной! – снова гаркнул Драко, и не думая сбавлять обороты или пойти ей на уступок... Даже такой мизерный, как пара лишних минут наедине с собой в ванной комнате, где она могла оживиться. И всё было бы ей понятно, ведь его ждали очень важные насущные дела, он был командиром огромного войска, однако и Гермиона знала его и его распорядок дня и даже жизни слишком хорошо... Никуда он в действительности так рано не спешил, у них всегда оставалось в запасе немного времени, чтобы при желании придаться страстной близости с раннего утра или провести вместе немного времени. И потому она точно знала, что сволочь он сейчас включил намеренно, из принципа, пытаясь дать ей понять, каков теперь распорядок их новой жизни, и где начинаются и заканчиваются их границы. Закрывать на это глаза она не желала – ни сейчас, ни потом. Раз он забыл, кто она и какая может быть, что ж, и она покажет ему зубы и, насколько сможет, оттяпает ему руку по самый локоть, если он посмеет замахнуться на неё. Пусть даже то будет лишь хлесткое, болезненно-несправедливое, обидное слово.

– Заставь, – неимоверно ледяным тоном проговорила она, и, не прошло и пары мгновений, как по двери ванной раздался новый злостный удар. Он ничуть её не напугал, лишь вызвал небольшой смешок. – Малфой, я занята. Как завершу свои утренние процедуры, так сразу освобожу тебе ванную, – всё также холодно и безэмоционально добавила она, не сводя взгляда с одной точки на стене. Гермиона смотрела в никуда, даже бросать взгляд на злосчастную дверь, в которую он ломился, и представлять этого человека за ней она теперь не желала.

– Сейчас ты доиграешься, и я вышибу гребаную дверь, а тебя выволоку оттуда за волосы! – снова бросил обидную реплику Драко. Гермиона не сомневалась, что нечто подобное он обязательно озвучит: непременно добавит к своей пламенной речи угрозы, без каких он жить не мог в общении с теми, кто не стоил для него и ломанного гроша, зато раздражал.

– Тогда в ответ, даже без помощи волшебной палочки, одним взмахом руки приложу тебя к стене так, что до обеда не очухаешься, – равнодушным тоном ответила ему Гермиона, прямо намекая на свои способности и возможность прибегать к помощи невербальной магии, а также к своим результатам в её изучении.

– Бодаться со мной вздумала? Забыла, кто перед тобой? Это ты зря, девчонка. Если я пожелаю прибить тебя, ты и взмаха сделать не успеешь, не в случае со мной и моими убийственными умениями сражаться, – понесло Малфоя. Гермиону же его угрозы никак не задели, лишь сильнее забавляли. Разумеется, она понимала, что в случае с ним всё и правда могло бы до дойти до такого, ситуация могла максимально накалиться, и в реальном бою Малфою она бы ощутимо уступила, ведь он давно отточил все свои умения на военном поприще. Но ни бояться его, ни идти у него на поводу или отказываться от боя с ним, если такому суждено будет однажды произойти, Гермиона не собиралась. Бесстрашие в её крови сейчас было сродни безумию, и её такой настрой более чем устраивал. Уж лучше пусть убьёт её, чем заново сломит или заставит себя бояться!

– Вот и проверим, – отвесила последний комментарий Гермиона, и вновь раздался злостный стук по двери, а за ним и второй. Драко явно был без настроения сегодня, и она хорошенько подливала масла в огонь, ведь никто и ничто не давало ему права так с ней обращаться, даже после их расставания.

– У тебя пять минут. Не выйдешь сама и по-хорошему – дальше будет по-плохому! – прорычал тогда Драко, но всё же отступил и стремительно удалился. Обычно бесшумный, сейчас он громко топал по полу, покидая коридор. Гермиона глубоко вздохнула и покачала головой. Что ж, пусть их бой и был коротким, но она его выиграла: заставила Малфоя хотя бы немного считаться с ней, показала ему, что страха и преклонения перед ним у неё нет и не будет, а это уже чего-то да стоило. Наконец выключив воду, показательно стекавшую в раковину всё это время, создавая видимость, будто тут и правда заняты делом, Гермиона помедлила с минуту, но все же неспешно спустилась на пол и принялась одеваться. Не из-за угрозы Малфоя, а просто потому что данная перепалка её все же измотала, новой она пока не желала, как и находиться здесь дальше. В том больше не было смысла, не сегодня и не сейчас. Силы, пробужденные порывом ярости, иссякли также стремительно, как и посетили её, вновь оставляя после себя побитую жизнью, опустевшую оболочку. Она всё делала монотонно, не придавая значения своим действиям. Натянув на себя платье, Гермиона слегка припудрила лицо, преимущественно маскируя темные мешки под глазами, а следом накрасила губы, ресницы и подправила волосы. Через пять минут она и правда покинула ванную комнату. В коридоре она столкнулась с Малфоем, уже направлявшемся туда строго через оговоренное время. Однако ни он, ни Гермиона даже не заговорили – лишь молча прошли мимо друг друга, будто незнакомцы, которым не было резона даже взглянуть в сторону другого. Лишь уже пройдя мимо него, Гермиона мельком заметила, как он всё же остановился и на мгновение окинул её недоуменным взглядом. Пожалуй, это было неудивительно: новое на первый взгляд платье, непонятно откуда взявшееся в палатке, прическа с прямыми, зачесанными назад волосами – конечно же, всё это привлекло его внимание, но не личность Гермионы... Не она сама. Бегло осмотрев её, Драко также стремительно двинулся в ванную комнату, она же – в спальню, ставшую её персональной новой каморкой и клеткой вместе с тем.

Завтракать Гермиона не выходила до тех пор, пока Драко не покинул спустя почти полчаса шатёр. По правде говоря, после утреннего инцидента есть вовсе не хотелось. Гермиона была мрачной и хмурой, ничего не желала, но всё же не стала терять время зазря и довела до ума три последних платья, создав из них совершенно новые наряды. Со спокойной совестью отправив их в шкаф, Гермиона провела по тканям рукой, ощутив, насколько легче ей стало видеть их обновлёнными, далёкими от прежних образов с тянущимися за ними шлейфом воспоминаниями. Она старательно игнорировала взглядом вещи Малфоя, ведь ни убрать их, ни выкинуть не могла себе позволить, а значит, оставалось не думать о них, не смотреть. Стремительно захлопнув дверцу шкафа, Гермиона приняла лекарство для желудка и, выждав полчаса, заставила себя посетить кухню. Крепкий кофе помог взбодриться, хотя о сонливости после утренних перебранок не могло идти речи. Монтия также уже не было в палатке, но на столе стоял заранее приготовленный завтрак. Свежеприготовленные блинчики с клубничным сиропом были невероятно вкусными, но Гермиона через силу запихнула в себя один, а к более плотной еде не притронулась вовсе. Нужно было жить дальше, чем-то занимать свою теперь во многом бесцельную жизнь. Совершенно не зная, что ей делать дальше, Гермиона по привычке вернулась в спальню и взялась за один из учебников по колдомедицине. Строки не запоминались с первого раза, голова была совершенно пустой и смысл прочитанного в основном проходил мимо сознания. Но нужно было хоть что-то делать – как минимум, чтобы не начать снова лезть на стену и сходить с ума. Чаще всего в мыслях всплывал утренний инцидент. Разумеется, Гермиона понимала, что Малфой так сорвался либо ввиду паршивого настроения, либо допустив мысль, что она заняла ванную ему назло и ровно по той же причине тянула время. Но нет, она попросту забылась: потеряла счёт минутам, режиму дня, позабыла о его извечно срочных сборах. Он также мог просто попросить её выйти, но вместо этого сходу перешёл на угрозы, будто она была его личным противником и занозой, целенаправленно мешающей его распорядку. Уж лучше бы просто игнорировал, чем смотрел волком, пусть и через разделявшую их дверь, в которую он ломился, рыча ей злые реплики... Да, такого Драко Малфоя она уже не знала, либо старательно забыла. Её Малфой был любящим, заботливым и нежным; с этим же стоило соблюдать осторожность, ведь он сам желал сделать её своим врагом.

Почти до обеда Гермиона просидела за книгой, дочитывая очередной том, но когда отправилась в столовую навести себе чая, обнаружила, что Малфой сидел за письменным столом за какими-то рабочими бумагами. Он полностью игнорировал её, но отчего-то Гермионе показалось, что на ближайшее время он никуда не спешит. К её огорчению, через час, когда она ненадолго покидала свои покои, снова застала Малфоя за работой. Разумеется, она понимала, что им предстоит обитать в одном жилище, и они все время будут сталкиваться. И всё же сейчас для неё это было тяжкой ношей... Все время наблюдать, что он рядом, где-то поблизости. Помимо щемящей душу тоски, Гермиона стала ощущать и небывалое напряжение. Она не чувствовала, что в его присутствии может спокойно перемещаться по шатру. Они даже не смотрели в сторону друг другу, никак не реагировали, будто бы оставаясь каждый в гордом одиночестве. Однако совершенно точно Драко раздражался, стоило ей покинуть пределы спальни: она слишком хорошо знала Малфоя, чтобы не заметить по его выражению лица и жестам, насколько мешает ему, сколько негативных эмоций порождает. Разумеется, Гермиону это угнетало, давя с небывалой силой и лишний раз негласно напоминая, что ей здесь не место, как и в его жизни. Она не понимала его мотивов продолжать держать её при себе вместо того, чтобы вернуть в родовой замок, да и не желала уже понимать. Создавалось впечатление, будто им руководит отнюдь не здравый смысл, а что-то собственническое либо в том был некий расчёт, неведомый ей вовсе. А может он надеялся, что таким образом при необходимости будет периодически задействовать её в обсуждении военных стратегий, ведь их тайные договорённости, вопреки разрыву отношений, остались в силе, и ей также необходимо было выполнять свои обязательства перед ним. Так или иначе, Гермиона не понимала его, а спросить прямо, снова подойти и заглянуть ему в лицо, увидеть эти так внезапно ставшие колючими и равнодушными глаза... Это было выше её сил!

Ещё какое-то время Гермиона просидела за учебником. Но вскоре, поняв, что ещё немного и начнёт сходить с ума от витающего в палатке напряжения, которое становилось настолько осязаемым, что можно было резать ножом, стремительно оделась в теплые вещи и отправилась на улицу. Разумеется, она понимала, что передвигаться теперь по территории, находясь в окружении озлобленных Пожирателей Смерти Малфоя, но при этом лишившись его защиты, ей было небезопасно. Но ещё хуже было безвылазно и одиноко сидеть в четырёх стенах, в тускло освещаемой спальне, зная, что он находится через стенку, и быть рядом с Малфоем в разы болезненней, чем без него... Что уж там находиться, если даже дышать вблизи него стало немыслимо сложно! Буквально утром, поддавшись гневу, Гермиона снова ощутила себя полной сил. Она даже успела пообещать себе, что если этот яд станет её стимулом к жизни, то так тому и быть: это в любом случае лучше, чем стать блеклой тенью себя самой, к тому же в том месте и окружении, где демонстрировать слабость было бы себе дороже. Но стоило этому порыву сойти на нет, и Гермиона вновь почувствовала себя настолько опустошенной, что хотелось обессиленно опуститься на пол, свернуться калачиком и закрыть лицо руками. Нет, не плакать снова, не страдать, но и не жить больше, ничего не чувствовать... На те мгновения она стала будто подожжённой спичкой, истлевшей и затушенной настолько резко и порывисто, что всё, что от неё осталось, так это обугленная и израненная душа. Она не представляла, сколько ещё ударов судьбы выдержит... Да и выдержит ли вовсе.

На улице было морозно, но снег в этот день не шёл. Было тихо, безветренно, и свежий холодный воздух ощутимо стал приводить Гермиону в чувства. Правильней всего было бы прогуливаться по окраине, на глазах у охранявших территорию домовых эльфов, которые дали бы ей какое-никакое чувство защищённости. Сами они никогда бы не посмели напасть на неё, как и многие другие солдаты на их глазах. Однако последнее, чего хотелось Гермионе, так это находиться под зорким взглядом посторонних. В лагере было немноголюдно, и она спокойно и бесшумно двигалась вдоль одной из центральных протоптанных дорожек. Сегодня Гермиона однозначно выглядела бодрее, чем днем ранее, в чем помогла ей косметика, нанесенная прямо перед выходом из шатра. Не хотелось больше никому показывать своё истинной душевное состояние: только не здесь и не всем этим людям, добра от которых ждать в большинстве своём не стоило. По её же лицу прочесть прежде можно было слишком многое, а ещё больше додумать, приписав все терзания и муки глупой девчонки расставанию с Малфоем, который вдоволь наигрался и наконец бросил свою грязнокровку. Что ж, даже в этой хлесткой фразе присутствовала доля истины, потому лишний раз давать посторонним повод для пересудов Гермиона не горела желанием. Макияж на её лице был неброским, но задавал свежести и хоть какой-то яркости потухшему лицу. Да и сама она старалась не выдавать своих истинных чувств и следить за мимикой, придавая ей больше равнодушия, хотя на ней был капюшон, закрывающий большую часть лица, стоило в поле зрения возникнуть хоть одной живой душе. Лишь оказавшись позади встречных, она позволяла себе расслабиться и то делала это нечасто. Учиться жить по-новому было для неё нелегкой задачей, но нужно было мириться с тем, что она отныне имела. В какой-то момент уйдя в себя и лишь хмуро и вынужденно, чтобы понимать, кто находится поблизости и есть ли опасность, изредка оглядываясь по сторонам, Гермиона услышала голос позади. Почти следом за ним последовало прикосновение к плечу, отчего она едва не подпрыгнула на месте, круто обернувшись. На губах зовущего её сразу же расплылась добродушная улыбка, а сам он примирительно поднял руки, давая понять, что всё в порядке и ей ничего не грозит.

– Рамир, – на выдохе проговорила Гермиона, лишь сейчас поняв, насколько сбилось её дыхание.

– Прости. Не думал, что настолько напугаю тебя. – Его улыбка стала виноватой, но в глазах виднелся отголосок смешка. Он отнюдь не потешался над ней, но было очевидно, что сложившаяся ситуация позабавила его.

– Ушла в свои мысли, – пояснила она, пожав плечами. Улыбка же Рамира стала ещё шире.

– Это я тоже понял после того, как даже на третий раз, как озвучил твоё имя, ты не отозвалась. Пришлось поусердствовать.

Рамир сказал это настолько серьезно, в подтверждение своих слов утвердительно кивая головой и скорчив показательно-деловую гримасу, что Гермиона не выдержала и засмеялась. Ситуация и впрямь вышла комичной. Она ведь даже не заметила, как погрузилась в себя, сбежав от реальности. На мгновение Гермиона внутренне порадовалась, что её «преследователем» оказался Рамир, а не кто-то из недругов Малфоя или сразу, что ещё хуже, шайки Нотта-младшего, презиравшие её больше всех. И пусть то была мелочь, но Гермиона взяла на заметку быть впредь осторожнее и если и позволять себе растворяться в мыслях, то в палатке – не здесь. Однако портить момент она не стала и, как только смех сошел, натянула на губы улыбку. Рамир указал рукой вдаль, продолжив ход.

– Ты в северном направлении идешь или потом свернешь куда-то?

– Видимо, туда, – простодушно пожала она плечами. Рамир косо посмотрел на неё, нахмурив брови, и Гермиона пояснила: – Никуда конкретно не иду, просто прогуливаюсь.

– Тогда вопрос снят, – кивнул он также с улыбкой. – А я направляюсь к Алджернону, нужно занести ему кое-какие карты. Так что нам пока по пути.

– Что ж, буду рада компании, – сказала на это Гермиона, втайне признавшись себе, что и впрямь довольна таким исходом. Даже на улице, вдали от Малфоя и давящих стен, она умудрилась слишком сильно погружаться в тягостные размышления, что являлось отнюдь не лучшим лекарством для её душевных ран. Она ушла на прогулку, чтобы отвлечься, а не поневоле возвращаться всякий раз мыслями к Малфою, их разрыву, своему заточению в его палатке и своей нелегкой доле, но ничего поделать с собой не смогла. Вопреки её последней реплике, она не сразу нашла, о чем заговорить с Рамиром. Не так уж хорошо они были знакомы, больше через Малфоя, а наедине общались всего несколько раз и то недолго. Последняя их встреча состоялась буквально вчера и, кажется, все темы для разговоров, пусть даже немногочисленные и обыденные, исчерпались в минувшем диалоге. Гермиона украдкой взглянула на него, пока Рамир внимательно смотрел на дорогу и также пока молчал. На нём была длинная плотная мантия тёмно-синего цвета, застегнутая на все пуговицы, высокие чёрные сапоги, шапку он не надевал, а лишь покрывал голову капюшоном. Чёрные, практически смоляного цвета волосы были слегка растрепаны, будто он не так давно проснулся и сразу же рванул по делам. Гермиону это позабавило, хотя ничего удивительного в том не было, учитывая загруженность помощников Малфоя. Но это никак не портило Рамира, внешне он всё также оставался красив, что нельзя было не признать, потому излишне демонстрировать ему своё внимание Гермиона не хотела и незаметно поспешила отвести взгляд в сторону.

– Хорошо сегодня выглядишь, – сказал Рамир спустя пару минут безмолвной прогулки. Гермиона демонстративно и в то же время взыскательно нахмурилась, посмотрев на него.

– А вчера, значит, выглядела плохо? – строгим тоном, намеренно решив смутить его и разыграть небольшую сцену возмущения, полюбопытствовала она. Рамир посмотрел прямо на неё и на мгновение стушевался.

– Этого я не говорил! – поспешил он оправдать себя. – Лишь хотел порадовать тебя небольшим комплиментом.

– Да расслабься, – позволила себе смешок Гермиона, тогда как черты её лица заметно смягчились. – Я шучу и прекрасно знаю, что вчера выглядела иначе.

– Значит, идёшь на поправку? – уточнил Рамир, сделавший вид или правда принявший на веру её вчерашнюю ложь про плохое самочувствие. Гермиона медленно прикусила нижнюю губу. Пожалуй, так всё и было, пусть даже двигался процесс медленно и касалась данная тема не её физического, а скорее морального состояния.

– Да, понемногу, – на выдохе подтвердила она, тогда как её лицо стало бесстрастным.

– Ну вот, – невесело хмыкнул Рамир. – Хотел тебя порадовать добрым словом, а вместо этого напряг.

Гермионе хотелось бы опровергнуть это, но язык не повернулся озвучить новую ложь, к тому же неподготовленную и оттого вряд ли прозвучавшую бы правдоподобно. Потому она предпочла промолчать и лишь уткнула взгляд в снежный покров идущей впереди тропинки. И все же вне палатки ей даже дышалось легче. Снова воцарилось молчание, даже слегка напряжённое. Рамир казался Гермионе вполне положительным человеком, даже несмотря на звание и деятельность Пожирателя Смерти. Кому как ни ей было знать, сколько в этих рядах было вполне хороших ребят, вынужденных служить Волан-де-Морту и его сторонникам выживания ради. А порой и ради спасения близких либо ввиду клятв в верности, которые дали их родные много лет назад и теперь уже не рисковали отказаться от данных слов. Рамир и его семья точно не являлись исключением, потому как энтузиазма за ним и тяги к совершению зла, порабощению городов и грязнокровок Гермиона и близко не наблюдала. Очередной парень, вынужденный расплачиваться за обещания старших членов семьи, так жестоко ошибившихся в молодые годы в выборе того, за кем стоит следовать, чьи идеи резонно поддерживать, а принципы – блюсти. Таких в рядах армии Малфоя было много, да и сам он не являлся исключением. Однако в нынешних реалиях ребята не рискнули бы идти против системы, прекрасно видя, к чему движется захват власти последователями Тёмного Лорда, какое могущество он обретает и что делает с теми, кто идёт против системы... Его системы. Пожалуй, ещё полгода назад Гермиона кривила бы нос при мысли, что те же Рамир, Малфой, Забини, Эйден Фоули следуют за ним, выполняют любые его приказы и не рвутся следовать своим путём. Теперь же она, вращаясь в их кругах, прекрасно видела и понимала, до какой степени стираются любые принципы, когда речь заходит о выживании. Далеко не всей душой она поддерживала их, дух справедливости все ещё отторгал мысль о том, что для них это допустимо, что нельзя хотя бы пытаться жить иначе... Но спорить с холодной головой и вынужденным с их стороны расчётом не имело смела, ведь она понимала, что порой это меньшее из всех зол, как бы печально это ни было.

Ещё какое-то время они неспешно двигались в тишине, но тут Гермиона в какой-то момент бросила взгляд на Рамира и заметила, что он странным, нетипичным жестом незаметно приподнимает плечо правой руки, сжимая пальцы в кулак. Лицо его при этом на мгновение будто искривилось от судороги, но вскоре Рамир постарался придать ему безразличное выражение, словно ничего этого и не было. Взглянув украдкой на Гермиону, он понял, что она волей случая в нужный момент успела обратить внимание на то, что с ним что-то не так.

– Вряд ли мне стоит лезть не в своё дело и интересоваться, что у тебя произошло. Но всё же, – постаралась она аккуратно затронуть тему, понимая, что Рамир, возможно, не захочет говорить о чем-то, что сделало его уязвимым и привело к травме. Тем более с ней: и как с девушкой, и как с посторонней. Однако он спокойно произнёс, не видя смысла лукавить или уходить от ответа:

– Получил небольшой вывих на одном из последних заданий. Пришлось стремительно перемещаться из здания, в котором были расставлены ловушки для нас. К сожалению, резкое перемещение без чёткого продумывания маршрута закончилось падением рядом с одной из статуй в центре города, на которую я рухнул правой частью тела. Но это мелочи, правда, – отмахнулся он, не помянув улыбнуться для достоверности.

– Но тебя мучают боли. Быть может, стоило бы обратиться к здешним лекарям, а если не к ним, так к кому-то из частных колдомедиков. Не стоит запускать какие-либо травмы, это всегда чревато ещё большими проблемами в будущем, – предостерегла его Гермиона, в то же время стараясь не наседать.

– Полностью с тобой согласен. Но меня лечит моя эльфийка Шанта, – пояснил он, глядя на макушки заснеженных деревьев, находящиеся далеко за пределами лагеря. – Ей пришлось ненадолго отлучиться, она также принимает участие в боевых действиях и иных военных операциях, когда это необходимо. К сожалению, когда она вчера появлялась в моем шатре, я уже крепко спал и упустил этот момент. Потому буду дожидаться, когда она объявится вновь, и тогда обращусь к ней за помощью.

– А если вызвать её раньше? Не рассматриваешь данный вариант? – спросила Гермиона, внутренне сомневаясь, не переходит ли она границу, ведь для Рамира являлась не более чем знакомой. Да и сам Рамир был умным человеком и точно знал без её советов, что ему необходимо.

– Не хочу отвлекать её от дел... Особенно тех, что связаны с шпионской миссией, – шепнул он Гермионе по секрету. Она кивнула, зная, что и Монтия Малфой также нередко подключает к своим делам. – В действительности я ушиб всю правую часть тела, хоть плечу и досталось чуть больше. Но ничего критичного в этом нет, терпимо.

– Быть может, я могла бы тебе помочь? – несмело предложила Гермиона. В действительности она не была уверена, справится ли с поставленной задачей, сумеет ли в случае согласия Рамира всерьез взять на себя роль колдомедика и излечить его, ведь всё, что ей приходилось познать по колдомедицине, было лишь теорией. Практических же навыков, что были так важны, у неё было крайне мало. Однако, как неравнодушный к бедам других человек, остаться в стороне она считала неправильным, особенно для той, что стремилась выбрать путь исцеления раненных, тем более в такое темное и мрачное время. Хоть так она могла принести реальную пользу этому миру.

– Благодарю за предложение, Гермиона. Я правда ценю твоё желание помочь, – серьезным тоном заговорил Рамир, отвесив ей поклон в знак признательности. – Но не нужно. Я не испытываю сильных болей или невыносимого дискомфорта, потому не тороплюсь с лечением, да и нагружать тебя своими неприятностями хотел бы меньше всего.

Гермиона пристально посмотрела на него и внезапно весьма прямолинейно выпалила фразу, от которой Рамир не сдержал смешка:

– В общем и целом, не доверяешь.

– ...никому, кроме преданной эльфийки моего рода, которая совершенно точно всегда и безоговорочно будет действовать в моих интересах, – без утайки подтвердил он, дополнив фразу, и губы Гермионы расплылись в широкой ухмылке. Рамир же, помолчав немного, продолжил: – Вот так в мгновение ока ты подловила меня на попытке увернуться от твоей искренней попытки помочь, за что я теперь испытываю огромное смущение и даже чувство вины. Более того, чувствую себя твоим должником.

– Что ж, дабы развеять твоё смущение, осмелюсь признаться, что испытала радость от твоего отказа, – намеренно отведя взгляд в сторону, дабы скрыть от него лукавство на своём лице, поведала Гермиона. Рамир вскинул брови.

– Вот так значит, мисс! Как не совестно, – шутливо-порицательным тоном громче прежнего заговорил Рамир. Нельзя было не заметить, что затронутая тема ощутимо разрядила обстановку, и они, признаваясь в небольших неприглядных тайнах, наконец расслабились в обществе друг друга. Гермиона зажмурила на мгновение глаза, сотрясаясь от беззвучного смеха. Голос её стал звонким.

– Да, всё так. Прости, Рамир, я искренне хотела бы помочь, да и чувствую, что это теперь мой долг как потенциального колдомедика. Будущего колдомедика, во что мне хочется верить! Но недостаток практики берёт своё, а опозориться, исцелив тебя недостаточно качественно, я не горю желанием. Всё же тебе требуется квалифицированная помощь, а не сомнительного качества.

– Потому мучиться мне дальше, – цокнул он языком, обвиняюще заглянув в её глаза. Гермиона точно знала, что он не более чем пошучивает над ней – видела это в его лице, слышала в тоне голоса.

– Так ты сам отказался, – похлопала она ресницами, разыгрывая сцену, будто совершенно не понимает, в чём этот негодяй пытается её «упрекнуть».

– Итого замкнутый круг... – констатировал Рамир.

– Именно! – подтвердила Гермиона. Они вновь негромко рассмеялись, но постарались не привлекать к себе излишнего внимания. Впервые за последнее время она ощутила лёгкость и непринужденность, хоть какое-то дуновение жизни. Пожалуй, в её мрачном и трагичном мирке, ограниченном прочными стенками палатки Малфоя, ей такого не хватало... Слишком сильно.

– Ранее я уже слышал, что ты увлекаешься колдомедициной, но не знал, что придаешь данной науке такое весомое значение. Это похвально, ведь в действительности обеим сторонам, противоборствующим в данной войне, не хватает лекарей. Война однажды закончится, и чем меньше будет жертв – тем лучше. Исцелить можно многое, только отнятые жизни не восстановишь, – задумчиво проговорил Рамир, ощутимо посерьезнев. И Гермиона не могла с ним не согласиться.

– Мне бы хотелось быть полезной. Для любого, кому нужна реальная помощь, – сказала она, почувствовав и силу, и долю сомнения в своих словах. К её неожиданности, Рамир ощутил это.

– Ты будто не договорила, опустив очень важное «но», – заметил он. Гермиона не стала темнить, хоть и помолчала немного, тщательно обдумывая ответ.

– Но мне не хватает практики, – честно призналась она, без утайки посмотрев на своего собеседника. – Я готова при крайней необходимости использовать любые изученные мной заклинания. Но это будет происходить впервые, и этого мало, потому они могут быть применены некорректно – не стоит опускать эту вероятность. Нужна работа в полевых условиях, а не проседания за книгами, которых к тому же мне тоже мало. Я читаю литературу по колдомедицине по второму кругу, потому что прошерстила ранее всё, чем располагала библиотека Малфоев. И да, это даёт мне возможность закрепить материал, – Гермиона тяжело вздохнула, стараясь не смотреть в сосредоточенные на ней выразительные глаза Рамира, что наблюдал за ней украдкой, но в то же время старался не смущать. – Помимо прочего, мне необходимо практиковать приготовление лечебных зелий... Да даже изучение анатомических особенностей пациента на реальных людях, а я все это прохожу лишь на страницах учебников. Мне... буквально нужно больше, чтобы результат вышел соответствующий.

– Не будь строга к себе. Ты делаешь, что можешь, и это похвально. Остальное постепенно приложится, – поддержал её Рамир, но Гермиона отнюдь не была с ним согласна.

– Но я способна на большее! Нужны лишь соответствующие условия и возможности, – поспорила она.

– Рамир! – прервал их голос Алджернона, высунувшегося из проёма высокого шатра, что располагался на десяток метров левее от них. – Я заждался тебя. Давай быстрее, – поторопил тот и быстро кивнул в знак приветствия Гермионе. Она ответила ему тем же, а Рамир, ободряюще улыбнувшись ей напоследок, поспешил к приятелю, оставляя её одну.

Гермиона не стала топтаться на месте, продолжив свой путь. Лишь спустя несколько минут после того, как Рамир оставил её, Гермиону вдруг накрыло щемящее чувство одиночества. Она бесцельно прохаживалась вдоль палаток, не имея ни конкретной цели, ни конечного пункта назначения. Разве что её душа просилась оказаться как можно дальше от палатки Малфоя, которая душила её одним лишь напоминанием о её новом заточении. Она всё никак не могла привыкнуть к такой резкой перемене... Что всё то, во что веришь, чем живёшь вот так просто в одночасье может рухнуть. Своей вины в утаивании от Малфоя большой и опасной тайны с её беременностью она не отрицала, но вот так просто отвернуться от неё... В том был лишь его выбор! Жестокий по отношению к ней, бескомпромиссный и даже бесчеловечный. Он ведь даже не соизволил помочь ей пережить удар от потери дитя. Очередной судорожный вздох сорвался с губ, тогда как рука, находившаяся в кармане, неосознанно коснулась живота. Гермиона ведь грезила этим ребенком, со светлой надеждой и в то же время долей эгоизма возлагая надежды на его рождение, с которым всё бы для неё изменилось. Появилась цель выживать вопреки всему, защищать его, дать от этого мира всё, что только сможет. А также, как ей казалось, благодаря этому дитя образовывалась очень важная связующая нить между ней и её ещё совсем недавно любимым Малфоем... Святой Мерлин, как же наивна она была в своих обманчивых мечтах! Начиная с того, что этот ребенок подарит ей новую жизнь и вдохнёт в неё новые цели, которых она возжелала, и заканчивая тем, что Малфой никогда, что бы ни произошло, не отвернется от них, не бросит. Как итог, самый дорогой для неё человек стал её самым большим разочарованием и раной, которая неустанно продолжала кровоточить. Не стоило целиком и полностью полагаться на других и уж тем более не следовало растворяться в другом человеке, утопая в своих мечтах. Реальность больно ударила её по щекам, отрезвляя. Ведь будучи счастливой, она позволила себе надеть розовые очки и смотреть на их тлеющий в пепелище мир и людей сквозь них, при том обманывая себя, что смотрит на всё широко раскрытыми глазами. Что ж, Малфой уколол её слишком больно, но в то же время помог очнуться от сладостной дымки. Пожалуй, за это она была даже благодарна ему, но не за остальное...

Хмурый взгляд прошёлся по линии горизонта. Ей так хотелось на волю! Бежать, куда глаза глядят – в те самые леса, сквозь них. Будь её воля, Гермиона предпочла бы даже уйти в дремучие леса, где в итоге могла, если бы не магия, затеряться и замерзнуть насмерть, лишь бы не оставаться здесь... Чувствовать, насколько её теперь душит, почти физически сковывает по рукам и ногам этот военный лагерь, палатка, сам Малфой и его присутствие вблизи. Ей не хватало свободы и укромного уголка, где она могла бы позволить себе забыть о нём. Лес так манил: мощные стволы деревьев, широкие ветви, щедро усыпанные белоснежным снегом. Но в то же время в лесах таилось много опасности, ведь повстанцы, хоть их город и был практически полностью захвачен, не упускали шанса сбиться в группки и сделать всё возможное, лишь бы мстить Пожирателям Смерти. У военного лагеря была мощная защита, в том числе благодаря магии домовых эльфов, ведь он выдержал все их набеги, но соваться за территорию в одиночку было действительно опасно. От прекрасного леса будто веяло угрозой и смертью. На Гермиону навевало грусть и тоску знание того, что и она для повстанцев – враг. Ведь в магическом мире её теперь знали ни как подающую огромные надежды ученицу Хогвартса и преданную боевую подругу Гарри Поттера, а как расчётливую любовницу Малфоя, не желавшую томиться в Замке Смерти, потому выбравшую путь быть с ним заодно. Если бы только они знали правду! Все они... Судорожный вздох сорвался с похолодевших и уже немного обветревших губ. Снова жалеть себя было уже непозволительной блажью, но сердце всё равно продолжало щемить от острого чувства несправедливости. Несколько часов подряд Гермиона бесцельно нарезала круги по лагерю. Внешне она оставалась, как и пообещала себе ранее, бесстрастной, но в душе была словно птицей, метавшейся по клетке. Благо территория была обширной, тем самым давая ей возможность не привлекать к себе излишнего внимания, топчась по одним и тем же тропам: их было много, и она одолела практически все. В их с Малфоем обитель она двинулась, лишь когда начало смеркаться. Желудок давно гудел от чувства голода, однако Гермиона не испытывала его, оставаясь слишком равнодушной к своим физическим потребностям. Ноги давно замерзли, щёки – раскраснелись, но ей так сильно не хотелось возвращаться в те стены, где она вновь окажется запертой в своём горестном одиночестве... Свободного времени стало слишком много, но что с ним делать и как занять себя с пользой, Гермиона не представляла. Она ещё не нашла себя, перемены в её жизни оказались слишком крутыми и неожиданными, да и ресурсы её были сильно ограничены. Волшебная палочка, стопка книг, наряды и четыре стены – это всё, чем она обладала, и всё, с чем ей предстояло жить дальше. Кто знает, сколько, ведь Малфой не считал нужным озвучивать свои планы на её персону: для чего она здесь, чем может пригодиться в будущем, сколько будет тут оставаться. Он ничего ей не сообщал, а терзаться в пустых догадках, совершенно ничего не зная о его мотивах, было бессмысленно.

Когда она вернулась, Малфоя в шатре не было, как и эльфа Монтия. На столе стоял плотный ужин, и Гермиона, предварительно выпив лекарство для желудка, вскоре заставила себя перекусить. Монтий заранее приготовил пару мясных блюд, сытный салат из морепродуктов, слоёную выпечку и крепкий травяной чай, но Гермиона словно не чувствовала вкуса: всё для неё было пресным, ненужным, нежеланным. Если бы не физическая необходимость в пище, она бы, наверно, даже не заглянула на кухню. Покинула её Гермиона также быстро, как и появилась там. Она всерьёз не знала, чем себя занять, потому в отсутствие Малфоя прихватила из спальни сборник со стихами и, расположившись на диване в гостиной, что раньше было ей так привычно, принялась читать. Она не была уверена, может ли позволить себе занять это место. Теперь он спал здесь и отдыхал по возвращению, тогда как её местом стала спальня. Гермиона старалась не думать о нём, отвлекала себя на стихи, но большая часть была любовными – романтичными или трагичными, и мысли снова и снова поневоле возвращались к Драко Малфою... В какой-то момент откинувшись на подушку, Гермиона зажмурила глаза. Для неё прошло ещё слишком мало времени, она ещё не успела принять то, что Малфой стал ей никем, лишь господином. Она не смирилась. Находиться здесь ведь и впрямь стало для неё пыткой, но не из-за стен, не из-за изобилия времени, которое она не представляла, как ей использовать, а из-за Малфоя. Из-за того, что всюду видела его, в каждой здешней вещи... А вместе с тем всплывали воспоминания о них, о времени, что они посвятили своим отношениям, их такой, казалось бы, искренней и всепоглощающей любви. Ей следовало забыть его, отпустить ситуацию ради себя и своего спокойствия, но она не могла. Ведь он всё время находился рядом, но в то же время был теперь так далек. А если не он сам, так его образ, прочно въевшийся в каждую вещицу, в каждый предмет в его жилище и отражающий личность Малфоя и его вкусы. Это была лишь его обитель, и Гермиона теперь ощущала себя здесь лишней, инородной, а также не способной отрешиться и забыть про него... Даже на мгновение! Ей нужны были свобода от него и покой, а не призраки прошлого, преследующие на каждом шагу. Это было мучительно, не говоря уже о том, что больно. Потому, около часа потратив на прочтение, Гермиона не выдержала и отправилась к себе. Заперев дверь, в том числе и магией, она дала выход эмоциям. Она редко позволяла невербальной магии вырываться из неё и делать агрессивные выплески, круша что-то, ломая, уничтожая, но в этот раз Гермиона не хотела даже пытаться сдерживать себя. Не прошло и получаса, как Гермиона разломала в спальне почти всё, до чего дошли руки! Позволь она себе чуточку больше – разничтожила бы даже стены, не оставив от палатки живого места, но увлекаться она не стала. Смело можно было сказать, что в тот вечер она позволила себе отвести душу, не щадя ничто из того, что попалась ей под руку. Под конец Гермиона тяжело дышала, но не чувствовала себя опустошенной, напротив – переполненной магией до краев. Она почти физически ощущала, как энергия разливалась по её жилам, текла по венам вместе с кровью, смешавшись с ней воедино, будучи её сутью. Если бы только она могла тренироваться открыто, то, несомненно, стала бы грозным противником в бою, которому не было нужды тратить время на взмахи палочкой, очерчивая необходимые движения для воплощения заклятий. Однако её возможности были ограничены, но не способности, наличие которых все же стоило сохранять втайне, дабы всегда иметь против любого своего врага весомый козырь в рукаве.

Восстанавливать предметы мебели, книги, полки и даже личные вещи было, конечно же, не так увлекательно, однако необходимо. В этом Гермиона прибегла к помощи волшебной палочки, а на воскрешение прежнего облика спальни ушло не менее часа. Обессиленная она затем, заставив себя хотя бы сегодня переодеться, улеглась в кровати, надеясь забыться крепким сном. Однако в этот раз всё было совсем иначе, и Гермиону мучила бессонница. Пожалуй, это было даже хуже, ведь мысли терзали, не давали покоя... О покое ей теперь приходилось разве что грезить, что вдвойне угнетало. На душе было паршиво. Всё, чего теперь ждала Гермиона, так это скорого возвращения Иримэ. Ей ужасно не хватало своей подруги, с которой она могла хотя бы поговорить, послушать также от неё какие-то истории, отвлечься, даже будучи вынужденной скрывать многие свои тайны. Но Иримэ всё ещё находилась во Франции, а Гермиона терзалась от одиночества, тяготившего её. Поневоле Гермиона прислушивалась, пытаясь понять, вернулся ли Малфой. Она намеренно не слишком плотно заперла дверь, с одной стороны делая себе же хуже, но с другой – давая себе возможность хотя бы немного быть в курсе его жизни. Было бы проще, если бы она хотя бы ненадолго проваливалась в дремоту, но даже этого Гермиона оказалась сегодня лишена. Вместо этого она ворочалась, смотрела в пустоту, и лишь однажды поднялась, чтобы отправиться на кухню и выпить воды. Разумеется, тогда она точно увидела, что Драко Малфоя в палатке не было. Находился ли он на задании или был где-то ещё – ей оставалось лишь гадать. Забылась долгожданным сном Гермиона лишь под утро, но и тот был беспокойным: помесь образов, воспоминаний, разговоров, хотя никаких конкретных лиц она не видела. И всё же сны были неприятными, мучительными, не дающими ей ни забыться, ни расслабиться. Поднялась она лишь ближе к обеду, испытывая при этом жуткое напряжение. В этот день Малфоя в палатке почти не было, но находиться здесь Гермиона всё равно не хотела, потому большую часть дня бесцельно гуляла.

Дни стали сменяться один за другим, но все они были неизменно похожими и пустыми. Рамира Гермиона пока больше не видела, лишь наткнулась раз на Эльзу. Та тоже увидела Гермиону, их разделяло несколько десятков метров, однако помня, что Гермиона желает временно поставить их общение на паузу либо же остро нуждается в одиночестве, Эльза лишь улыбнулась ей уголками губ и, развернувшись, неспешно побрела в другом направлении. Гермиону накрыло чувство грусти и неправильности происходящего. Её не радовало собственное затворничество и выбор прекратить их общение, пусть и временно, однако ничего поделать с собой она не могла. Притворяться жизнерадостной, улыбаться, глядя на беременную Эльзу, которая часто затрагивала тему скорых родов, материнства, а также свадьбы с Блейзом... Для Гермионы слушать всё это было невыносимо, она не могла сейчас испытывать искреннюю радость за подругу, а лицемерить – этого делать это она желала меньше всего. Пусть лучше пройдёт время, её эмоции хотя бы немного утихнут, и тогда они смогут общаться как раньше. Гермиона искренне хотела этого и надеялась, что в дальнейшем они поговорят, и Эльза выслушает её, поймёт, может даже простит. Однажды, но не сейчас. Вечером этого же дня у Малфоя состоялось небольшое собрание в гостиной, потому Гермиона заперлась в своей комнате и постаралась максимально отвлечься на чтение учебников. Когда же она ложилась спать, то направилась в ванную комнату, чтобы освежиться, а по пути заметила, как Малфой покидает шатёр. Он даже не взглянул на неё, лишь молча, уже будучи собранным, преодолел за пару шагов расстояние от письменного стола до входного навеса и ушёл. Гермиона на мгновение посмотрела ему вслед, после чего также отправилась по своим делам. Ей разбивало сердце видеть, как он холоден с ней, насколько отстранен и далек. Надежда на то, что он вскоре к ней вернется, уже не теплилась в её душе, а начинала гаснуть... Но всё же не оставляла. Подсознание предательски просило плюнуть на всё и самой податься к Малфою: подойти, обнять, судорожно прижаться к его плечам, уткнуться лицом в его шею. Чтобы и он почувствовал, чтобы понял, что она всё ещё рядом, любит и ждёт, пока он одумается!.. Что до боли нуждается в нём и не хочет отпускать, что он ей нужен и до сих пор любим, как бы больно он ни сделал, как бы сильно ни обидел. Со временем она сможет ему всё простить, но только если он перестанет отворачиваться от неё, если снова будет рядом... Даже думать о таком, к тому же не впервой, Гермионе было горько, ведь всё это были лишь её мучительные желания, не имевшие ничего общего с реальностью. Предательские слёзы, растекшиеся по щекам, стали лишний раз осязаемым напоминанием, что плачет она не из-за каких-то ударов судьбы, а из-за выбора, который осознанно сделал Малфой... Из-за него! А значит, не стоит он ни её слёз, ни страданий и мечтаний о нём. Пусть она и пленница, но всё же Гермиона Грейнджер – гордая львица и одна из самых сильных ведьм своего поколения. И забывать о том, кто она и что из себя представляет, ей никак не следовало. Никогда!

* * *

Очередной пустой и монотонный день. Для Гермионы они уже не различались: скромные перекусы, беспокойный сон, чтение, вынужденная и длительная прогулка, попытки держаться подальше от Малфоя, холодное и показательное игнорирование её персоны с его стороны. Пролетело ещё несколько дней, но они ни разу с тех пор не общались, даже в сторону друг друга уже не смотрели. Для Гермионы всё стало пресным, потерявшим краски. Ей не становилось ни хуже, ни лучше, лишь одиночество давило, заставляя снова и снова мысленно возвращаться к своим горестям и потерям. Ей не на что было отвлечься, не с кем поговорить, что было паршивее всего. С Монтием она лишь перекинулась парой фраз, когда тот накануне уточнял, как она себя чувствует и нужно ли ей ещё лекарство для желудка. К счастью, ей полегчало, и в ещё одном пузырьке с зельем не было необходимости. Люди Малфоя напрочь игнорировали её на улице, мало кто придавал ей значение или провожал взглядом, если только немногочисленные новые солдаты, но к ней они не приближались. Не рисковали, судя по всему, будучи наслышанными, что она живёт в палатке Малфоя и прежде была его любовницей. А может и продолжала на слуху ею оставаться, ведь этого они проверить никак не могли. Разрыв с Драко Малфоем лишил Гермиону прежней неоспоримой защиты, статуса неприкасаемой, уж в этом она не сомневалась. Но всё же она не собиралась никого бояться, выказывать им страха, да и здешние Пожиратели Смерти явно не рисковали переходить дорогу своему командиру, не зная, как он отреагирует, если хоть кто-то посмеет тронуть её пальцем или того хуже. Так или иначе, все знали, что в её персоне был заинтересован сам Волан-де-Морт, а потому Малфои берегли её до особых распоряжений. Становиться затворницей Гермиона не желала, потому подолгу гуляла, стараясь хоть как-то развеяться, хотя бы ненадолго сменить свою клетку на свежий воздух и морозную прохладу, неплохо помогавшие приободриться. Эти прогулки хотя бы немного раскачивали её, заставляя чаще смотреться в зеркало, выбирать наряды, укладывать волосы и наносить макияж, дабы не появляться перед здешней публикой бледной и замученной. Однако даже лагерь был для неё клеткой, только ещё большей, где ходила она одними и теми же тропами – и так день ото дня. Но всё же это было лучше, чем находиться сутками напролёт в спальне, где всё напоминало о Малфое и их общем прошлом, о месяцах, что они провели вместе, вдвоём, особенно в той комнате...

Этим утром она застала Малфоя спящим на диване в гостиной. Выполнял ли он ночью в Хартпуле какую-то работу, проводил ли важную военную операцию или попросту развлекался половину ночи в компании алкоголя и друзей – этого Гермиона не знала, а строить догадки не видела смысла. Стараясь не шуметь, дабы не разбудить его и тем самым не создать ситуацию, при которой им придётся снова сталкиваться друг с другом, что всегда происходило крайне напряжённо, она быстро привела себя в порядок, позавтракала и, как обычно, ушла на улицу. Конечно же, это бегство было ей не в радость, но проще было ответно игнорировать его, чем сносить безразличие к себе... Уж лучше бы он накричал на неё, а затем они как-то сумели договориться о совместном проживании на одной территории, чем его постоянный холод. Это было вдвойне болезненно: вот так в одночасье впасть в его немилость, стать для Малфоя никем, пустым местом. Которое тем не менее по каким-то известным лишь ему одному причинам продолжало делить с ним его жилище и раздражать своим присутствуем, как и занимать место. Странно было то, что он уступил ей спальню, а не выгнал в гостиную. Хотя, быть может, так ему было проще не пересекаться с ней, не видеть её лишний раз, ведь гостиная была центральным местом его палатки. Они бы всё время сталкивались, она мешала ему, отвлекала, а в спальне Гермиона могла находиться большую часть дня, не показываясь ему на глаза. Так или иначе, Гермиона решила освободить Малфоя от лицезрения своей персоны и в этот раз, потому ушла как можно скорее. Улица уже начинала надоедать ей, но это было лучше, чем её новая, можно сказать, каморка. Несколько часов подряд она блуждала, обходя стороной лишь тот участок, где находился полигон для тренировок новых бойцов. Как минимум, ей не хотелось привлекать их внимание, как максимум – в неё могло угодить мощное темномагическое заклятие или того хуже. Помыслы её в этот раз были практически пустыми, ей не хотелось ни о чем думать, что-то анализировать, заново переживать. Бесцельное вышагивание по основным дорогам и второстепенным тропинкам завершилось, лишь когда она, двигаясь в сторону палатки Малфоя, однако не намереваясь в тот момент возвращаться в её стены, увидела издалека, как сам Малфой покинул её пределы. В сторону Гермионы он не смотрел да и не видел её, а сразу двинулся по своим делам в противоположном направлении. Повременив несколько минут, чтобы он скрылся из виду, Гермиона тогда направилась в палатку. Прогулка ей давно успела осточертеть, сама она продрогла, ведь в этот день был снегопад и усилился ветер. Потому она была даже рада поскорее вернуться, скинуть с себя промокшие одежды и, отправившись на кухню, заварить горячего чая. Монтий как всегда старался, готовя им плотные и вкусные, а главное – всегда свежие блюда, но Гермиона едва притронулась к еде, лишь вынужденно запихнула в себя пару свежеиспеченных печений, дабы не крутило желудок от неприятного чувства голода. Она понимала, что так нельзя, ведь тогда она – без того худощавая девушка, ещё сильнее начнёт сбрасывать вес, но ничего поделать с собой не могла, ведь аппетита не было вовсе.

Переодевшись в более лёгкую одежду, Гермиона взяла очередной учебник по колдомедицине и разместилась в гостиной. Думать о том, что ещё не так давно здесь находился Малфой, она не хотела. Всё больше Гермиона склонялась к мысли, что перебираться для смены обстановки с книгой в руках ей нужно не сюда, а на кухню. Туда Малфой заглядывает реже, да и ассоциации с ним посещали бы её не так часто – скорее с Монтием, который ежедневно по нескольку раз трудился там для них. Вот только Гермиона опасалась, что будет мешать на кухне своим присутствием уже ему, потому всё оттягивала этот момент. С шумным вздохом она открыла учебник и, найдя страницу, на которой ранее остановилась, продолжила читать статьи и повторять заклятия, штудировать зелья, сферы и принцип их применения и изготовления в колдомедицине, хотя всё это она уже знала. Гермиона монотонно, но сосредоточенно изучала страницу за страницей, вынуждая себя углубиться в изучаемую тему, посвящать ей себя, потому чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда услышала раздавшийся от входа такой родной голос:

– Гермиона, ты здесь? Иримэ пришла к тебе. Впустишь?

– Иримэ! – на выдохе с ощутимым облегчением проговорила Гермиона, спешно выпрямляясь на месте и захлопывая книгу: – Конечно, заходи скорее! Как же я тебе рада.

Гермиона почувствовала, что её глаза даже намокли. Святой Мерлин, как же сильно она ждала свою подругу, как же нуждалась в ней! Хоть в ком-то, кому позволит себе выплакаться, что-то рассказать, пусть даже замалчивая немаловажные моменты. Заточение и одиночество были для неё невыносимы, ей нужен был друг рядом: тот, кто знает её, кто поймёт. Иримэ неспешно вошла в шатёр. Было заметно, что эльфийка также рада их встрече. Улыбаясь, маленькое создание присело рядом с Гермионой, глядя на неё своими большими добродушными глазами.

– Прости, что Иримэ не навещала тебя прежде. Иримэ была...

– Во Франции, да. Помогала с организацией юбилея матери Нарциссы, как и она сама. Монтий рассказывал мне, – закивала Гермиона. – Всё прошло хорошо?

– Да-а, – протянула Иримэ, оживившись. – Правда то, что эльфы помогали с организацией – сильно сказано. Лишь с выполнением технической части запланированного. Где-то приходилось применять магию, что-то делать вручную. Иримэ осмелится сказать, что Французский мир магии давно не видел таких масштабных праздников! Такого размаха! Само празднование проводилось в замке Шамбор, который пришлось арендовать ещё летом, заранее согласовав мероприятие с нынешним министром магии, ведь это очень важный исторический архитектурный объект для их страны. Слышала, что в вашем магическом мире есть аналогичный замок – магглы любят всё повторять за магами, – добавила от себя Иримэ, на что Гермиона косо, но отнюдь не с обидой посмотрела на неё, так что тему с магглами они быстро замяли. – Министр не посмел отказать такой уважаемой и важной персоне, как госпожа Друэлла Блэк.

– Монтий сказал, что она праздновала юбилей. Сколько ей исполнилось? – полюбопытствовала Гермиона.

– Три четверти века, – с широкой улыбкой ответила Иримэ. – Молодой господин разве не рассказал тебе? – удивлённо полюбопытствовала та, на что Гермиона лишь дежурно улыбнулась. Иримэ же, увлеченная рассказом, продолжила, не заметив, как сменилась в лице от упоминания Малфоя-младшего её собеседница. – Весь замок был украшен цветами, сиял от золотой посуды и хрусталя, столы ломились от изобилия самых изысканных и вкусных угощений! А для развлечения многочисленных гостей были приглашены известные уважаемые музыканты, причём пять разных составов, две оперных дивы, а также циркачи и иллюзионисты. Было даже огненное шоу, где демонстрировались опасные трюки. Гостей явилось больше оговоренного, но никто ничем не был обделен...

– Ещё бы, – зная, с каким размахом Малфои праздновали любые мероприятия и как не скупились ни на развлечения, ни на угощения, вставила фразу Гермиона. Иримэ же активно закивала.

– Многие пары в изысканных нарядах, восхищающих взор, кружили в тронном зале, а наблюдавшая за ними госпожа Друэлла позволила себе разместиться прямо на троне, на котором пять столетий назад восседал король магической Франции Людовик VII. Позднее и она с господином Сигнусом кружилась в танце среди гостей. Если бы ты только видела, какие роскошные платья были пошиты госпоже для празднования! За один вечер она сменила восемь роскошных туалетов, и каждый из них был по-настоящему королевским. Хотя, справедливости ради, госпожа Нарцисса блистала не меньше, – с гордостью подметила Иримэ, тогда как Гермиона лишь позволила себе беззвучный кривой смешок. Её не покидала мысль, что так шиковать, даже жировать, пока в магическом мире шла ожесточенная, кровавая война с тысячами жертв, затронувшая и Европейские страны, в том числе Францию, было по меньшей мере неприлично. Однако озвучивать данную мысль вслух Гермиона не стала, да и не было в том смысла, ведь Иримэ любила своих господ и не знала в полной мере другой жизни, кроме как в замке с ними, пусть и в роли скромной слуги. – А в десять часов вечера небосвод озарили салюты. Всё небо пестрело яркими красками, было светло, словно днём, – восхищённо продолжала эльфийка. – Салюты запускали до глубокой ночи, почти до трёх часов. Они были зачарованными и не слишком шумными, дабы не мешать тем, кто раньше ушёл спать в гостевые покои или же тем, кто жил в имениях на соседних территориях. А торт госпожи – настоящее произведение искусства! Он доходил до самого потолка тронного зала, был семиярусным, выполненным в форме уходящего в небо замка, а по составу – из белого шоколада. Был украшен кремовыми цветами, статуэтками ангелов также из съедобного золота и увенчан короной с изумрудами, выполненной настолько искусно, словно монархи из прошлого передали её лично из своих рук для празднования госпожи Блэк, – разошлась в красочных описаниях Иримэ. – Празднование продолжалось ещё два дня, гости не спешили покидать замок, некоторые разъехались лишь к вечеру понедельника. Мы же, слуги господ, приводили замок в божеский вид до самого заката следующего дня.

– Значит, сегодня у нас среда, – задумчиво проговорила Гермиона, только сейчас поняв, в каком дне живёт. Она уже перестала следить за календарем и, кажется, стала забывать, какое сейчас число – не только день недели. Отмечать их потеряло всякий смысл, ведь в её жизни совершенно ничего не менялось.

– Конечно, – негромко посмеялась эльфийка. – Счастливые часов и дней не считают, дорогая Гермиона? – весело подметила Иримэ. Вот только её улыбка стремительно сползла с лица от вымученного вида побледневшей Гермионы. Пожалуй, только сейчас Иримэ в полной мере разглядела, как осунулось лицо некогда жизнерадостной, пышущей здоровьем девушки. – Гермиона, что произошло? Вы поссорились с господином? Ты приболела? – предположила та. – Таур, кажется, упоминал, что Монтий приходил в Малфой-мэнор за зельем для лечения больного желудка. В этом всё дело? Или произошло что-то ещё? Ты ведь и прежде была невеселой, это проскальзывало, – затараторила взволнованная Иримэ, бегая взглядом по её лицу и пытаясь понять причину горести подруги.

Гермиона не спешила с ответом. По сути он был прост, но озвучивать его, так ещё и внимательно подбирать слова, не смея сказать больше положенного, проговориться о том, что Иримэ знать не должна – всё это было сложно для Гермионы. Она потупила голову и отвела взгляд в сторону. С одной стороны, ей до боли хотелось поделиться своими бедами, но с другой – этот момент наконец наступил, а она не могла заставить себя даже открыть рта и подобрать нужных слов. И хуже всего было понимание, что придётся врать. Минуты шли, а Гермиона словно ушла в себя, спряталась в свой кокон, не решаясь ни озвучить удобную, но частично верную ложь, ни сказать правду. Она никак не могла определиться с тактикой дальнейшего поведения с Иримэ. Та ведь наверняка почувствует, что Гермиона продолжит от неё что-то скрывать, недоговаривать. Но иначе было нельзя. Оставалось лишь выбрать, во что можно посвятить Иримэ, а во что – не стоит... Уже сейчас Гермиона ощущала себя лицемеркой, которая будет изворачиваться вместо того, чтобы позволить себе говорить открыто, по душам с единственным близким ей созданием. Малфои со своими секретами тянули на дно и её саму. Так или иначе, но признаваться Иримэ в том, что она осталась ни с чем, Гермионе было горько. Взгляд эльфийки был слишком неравнодушным и участливым. Она искренне готова была слушать, но в действительности не могла даже как следует поддержать, не зная всей правды.

– Гермиона, Иримэ всегда выслушает тебя, поможет, чем сможет. Ты всегда можешь всё рассказать Иримэ! – взволнованно сказала та, положив свою маленькую ручку на тыльную сторону правой руки Гермионы в знак поддержки. Гермиона посмотрела на её сероватого цвета кожу, маленькие пальцы. Смотреть в лицо Иримэ она не решалась.

«Далеко не всё, Иримэ. Не всё» – мысленно ответила Гермиона, чувствуя, как на глаза набегают слёзы. И от необходимости пережить травмирующие события заново, живо прокручивая их в своей памяти, и от возможности наконец выговориться и позволить себе выплакаться. Только не сходя с ума в одиночестве, а выплеснуть эмоции кому-то, для кого она имеет хоть какое-то значение, кому не всё равно.

– Гермиона, – снова осторожно позвала Иримэ, когда прошло по меньшей мере ещё несколько минут. Гермиона будто отгородилась от неё, балансируя на грани реальности и желания окончательно уйти в себя. Её руки задрожали, грудь тяжело вздымалась, пока она сдерживала поток рыданий. От одного только вида её такой потерянной становилось не по себе. Иримэ никак не ожидала, что в жизни Гермионы произошло что-то настолько плохое, травмирующее её, ведь все последние месяцы лицо девушки светилось тихим счастьем, она будто цвела, любя и будучи любимой. Сейчас же перед ней внезапно оказался морально убитый человек, который никак не мог даже найти в себе сил заговорить о том, что его угнетало.

– Мы с Малфоем расстались. Я теперь одна, и я всё потеряла, – наконец негромким, хриплым голосом выдавила из себя эти слова Гермиона. В фразу «всё потеряла», разумеется, был вложен куда больший смысл, чем могло показаться на первый взгляд. Ведь речь шла и о прежнем укладе её жизни, и о нерожденном дитя, и о Малфое и её душевном покое, которого он её лишил. Даже почвы под ногами она теперь не имела, попросту существуя с единственной надеждой на спасение друзей. Для себя она уже ни на что не надеялась и ничего не хотела. Громкий вздох Иримэ не заставил себя ждать. Она крепче сжала ладонь Гермионы.

– Гермиона, милая, все ссорятся. Жизнь – сложная штука, без этого не обходится. Господин Драко любит тебя, он ни за что бы просто так от тебя не отказался. Иримэ уверена, у вас всё образуется, – с надеждой на лучшее проговорила эльфийка. Гермиона молча выслушала её. Сколько же наивной доброты было в этих искренних словах! Хотелось лишь натянуто улыбнуться Иримэ, поддерживая такую легенду, но вместо этого из груди вырвался нервный, почти издевательский смех на грани воя раненного зверя. Не сдержавшись, Гермиона согнулась пополам. Как же нелепо было слышать теперь про то, что у них всё образуется, и что Малфой её действительно любит. Тот, кто самолично отвернулся от неё, отказался, будто она никогда и не была для него значима и хоть чего-то стоила. Будто не было всех тех месяцев, когда они были счастливы и правда жили вдали от посторонних глаз, как любящие муж и жена. Иримэ даже отдернула руку, глядя на неё слегка напугано. Такой реакции она никак не ожидала. Нервный смех не прекращался, он лишь усиливался, но слишком быстро перешёл в судорожный плач. Гермиона закусила нижнюю губу и затрясла головой, пытаясь хоть как-то укротить свои эмоции, совладать с ними, что выходило у неё из рук вон плохо. Иримэ ещё несколько раз почти напугано негромким голосом позвала её, ошарашенно глядя на эмоциональный всплеск подруги и не зная, как остановить его.

– Прости, Иримэ, – наконец сбивчиво проговорила Гермиона, не глядя на неё и глотая ртом воздух, – но именно это он и сделал. Малфой отвернулся, даже отказался от меня в тот момент, когда больше всего был нужен! С тех пор прошло полторы недели, и ни о каком возобновлении отношений речи больше не идёт. Всё кончено.

– Но... – Иримэ смотрела на неё во все глаза, потрясенная новостью. Тогда как Гермиона закрыла лицо руками, очень устало проводя по нему ладонями. – Что же у вас произошло такого? Иримэ же видела, как молодой господин относился к тебе, как дорожил. Глаза Иримэ точно не врут, всё это было, – растерянно залепетала она, не понимая, как реагировать на такие известия. Они не на шутку ошарашили сердобольную эльфийку, которая дорожила ими обоими и переживала за их отношения.

– Может и дорожил, но не настолько, чтобы остаться, – констатировала скорее для себя, чем для Иримэ, Гермиона, неотрывно глядя в пол. Её внезапная истерика прошла, лишь по щекам тихо стекали слёзы. Она уже не была рада этому разговору, ведь он свёлся к любви Малфоя к ней. Любви, в существовании которой она теперь не на шутку сомневалась. Ведь разве возможно сделать настолько больно тому, кто для тебя значим? Да и любовь ли то была с его стороны или лишь её извращённая версия? А может её тень и временное увлечение вкупе с вожделением, которое он ошибочно принял за данное чувство, пока Гермиона и сама рада была обмануться вместе с ним? Теперь Гермиона всерьёз задавалась вопросом, был ли вообще Драко Малфой способен по-настоящему любить и понимать, что вообще значит это глубокое чувство. Много месяцев назад при ссоре с Нарциссой она уверенно заявила той, что любить её сын не умеет. Вероятно, тогда она понимала его даже лучше, чем сейчас, ведь не испытывала к нему теплых чувств, сыгравших с ней злую шутку.

– Что же... – несмело начала Иримэ, не будучи уверенной, имеет ли право затрагивать данную тему и тем самым бередить раны Гермионы. – Что же такого у вас произошло, что молодой господин пошёл на такой шаг? Как же так вышло? Иримэ не понимает.

«Всё просто, дорогая Иримэ... Мало того, что я оказалась не той, что ему нужна, раз отказалась участвовать в его извращённых играх и потакать его истинным тайным желаниям, так ещё и забеременела от него. И тогда он понял, что заигрался, зашёл слишком далеко, и такая проблемная «возлюбленная» ему даром не нужна. Да и зачем, когда проще обходиться без меня? Ведь я внезапно стала для него обузой...» – мысленно ответила Гермиона, тогда как вслух даже не нашлась, что сказать... Какую правдоподобную ложь озвучить. Нервно кусая нижнюю губу, резким движением она стерла со щёк дорожки от слёз, хотя глаза её всё ещё были на мокром месте. Теперь она корила себя за то, что, столько времени ожидая возвращения подруги, так и не соизволила сочинить складный рассказ, которым можно было обосновать их с Малфоем расставание. Иримэ осторожно задавала ей вопросы в лоб, а она даже не знала, что говорить, а если и врать, то как это сделать таким образом, чтобы ответы звучали правдиво. Эмоции предательски прорывались наружу, с первых секунд доказывая, что все её россказни – выдумка и ложь.

– Гермиона, если не хочешь, то можешь ничего не говорить. Иримэ не настаивает, и ты поделишься, когда будешь готова, если посчитаешь нужным, – негромким голосом тепло проговорила эльфийка, не сводя с неё внимательного взгляда. Было видно, что та всей душой желала помочь и поддержать, как-то облегчить её страдания. Гермиона упрямо замотала головой, наконец посмотрев в глаза эльфийки. Нет уж, раз этому разговору суждено случиться, то пусть он состоится сегодня и не будет иметь продолжения! Ещё раз раздирать эти раны она не готова, так будет ещё хуже для неё.

– Я просто не знаю, как об этом говорить, Иримэ, – всхлипнула она, застучав зубами. Святой Мерлин, как же тяжко ей было подбирать слова! Продумывать варианты лжи, которая могла бы подходить под случившееся и в то же время действительно частично пролить для Иримэ свет на ситуацию.

– Возможно, вы правда ещё помиритесь, – с надеждой шепотом заговорила Иримэ, стараясь внушить Гермионе эту мысль. – Может, молодой господин погорячился и вскоре сам придёт к тебе с извинениями. Иримэ же видела, как трепетно он любит тебя, Гермиона. Он не мог так просто разорвать ваши отношения, он не мог...

– Мог! Драко Малфой может всё, что угодно, – рассерженно перебила её Гермиона, сверкнув глубоко обиженным и в то же время разозлённым, но отнюдь не на подругу, а на Малфоя и его поступки, взглядом. – Ты даже не представляешь, как жесток он может быть в своих действиях, словах, отношении к другим! А я ведь... – Гермиона осеклась, сжав пальцы рук в кулаки и глядя теперь на эльфийку широко раскрытыми, напуганными глазами.

Поток слов слишком резко подвёл её к тому, чтобы неосторожно едва не озвучить правду... Ту правду, говорить которую вслух было опасно, и которая должна была оставаться тайной лишь её и Малфоев. Иримэ не знала её, будучи лишённой важных воспоминаний об истории отношений Драко и Гермионы: о том, что произошло, когда Люциус и Нарцисса ненароком узнали из родовой книги об их свадьбе. Это был очень важный ключевой момент, но Иримэ было неведомо об этом. Больше всего на свете Гермионе хотелось говорить с ней без утайки... Хотя бы с ней одной! Она уже не выносила, не была в состоянии сочинять, надумывать. Она устала, смертельно устала завираться, быть глубоко одинокой в своих радостях, бедах, горестях. Ей болезненно нужен был хоть кто-то, с кем она могла искренне делиться своими мыслями и эмоциями, кому могла бы в сложный жизненный период поплакаться и честно всё рассказать. Ближе Иримэ у неё не было больше никого в этом чёртовом мире, и снова врать ей, придумывая ложь... Гермиона так не могла. Было слишком рискованно раскрывать Иримэ всю правду, ведь если та хоть чем-то выдаст себя перед господами и даст Малфоям понять, что знает больше, чем следовало – для неё это будет чревато, как и для самой Гермионы. А если кто-то другой однажды вдруг заберется в разум эльфийки и узнает, какие отношения связывали Драко Малфоя и Гермиону Грейнджер – вдвойне! Узнает об их браке и обряде с его жёсткими условиями, ребенке, обещаниях, данных под Неприложный обет. Раскрывая ей истину, Гермиона могла навлечь на неё беду, ведь само это знание было для Иримэ крайне опасным, как и для самих Драко и Гермионы наличие ещё одного свидетеля их тайной жизни. В одном Гермиона была уверена и не смела усомниться: несмотря на болтливость, Иримэ не предаст. Она умеет хранить секреты и никому и никогда не расскажет о том, что в действительности творилось у всех за спиной, какими мощными и опасными путами Драко и Гермиона ненароком связали себя, что даже теперь, после расставания, их судьбы всё ещё были очень крепко повязаны. И всё же делиться с ней такими знаниями не следовало. Но даже понимая это всё, Гермиона отдавала себе отчёт в том, что больше не потянет смотреть той в глаза и скармливать очередную складную ложь, либо увиливать от ответов. Проще было бы напрочь отказаться от общения, чем снова врать ей, недоговаривать – это стало выше её сил, особенно теперь, когда Гермионе было необходимо верное дружеское плечо. Эгоистично и болезненно, но она нуждалась в нём и пусть единственном существе во всём мире, с кем могла бы быть максимально откровенной. Она нуждалась в этом, словно в воздухе!

– Я ведь жена ему... – на свой страх и риск всё-таки озвучила главное Гермиона, полностью отдавая себе отчет в том, что обратного пути для них с Иримэ не будет. Бессовестно же стереть эльфийке память после их диалога она не посмеет, да даже не потянет, не имея должного опыта в применении таких сложных заклятий. – Но даже несмотря на это, он бросил меня, как только узнал, что я была беременна... Как только понял, что я стала не удобным развлечением для реализации его прихотей, а самой настоящей обузой, заставившей его столкнуться с последствиями своих неосторожных действий. Вот она – его хвалёная любовь и истинная изнанка того, что ты ошибочно видела, – Гермиона зажмурила глаза и обхватила себя за плечи. Наконец она сказала это! Пусть и прошлась вкратце по самому главному, но посвятила Иримэ в те тайны, которые были скрыты от неё, как бы близка она ни была с Гермионой и молодым господином. Осторожный косой взгляд на Иримэ только лишний раз доказал, что та пребывала в неподдельном шоке от услышанного, не будучи готовой к такой правде, даже не допуская её в мыслях. – Ты просто не помнишь о нашем браке, тебя лишили этих воспоминаний ради... его безопасности, как и всего семейства Малфоев, – едва слышно дополнила свой ответ Гермиона, полностью срывая маски.

«Что я наделала!..» – мысленно простонала она, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться себе в волосы. Не стоило говорить всё это Иримэ! Не имела Гермиона права подводить подругу и навлекать на неё возможную беду даже ради того, чтобы хоть как-то заглушить свою внутреннюю боль и иметь впредь возможность делиться с кем-то настоящими событиями из своей жизни. Это было неправильно и эгоистично с её стороны, поступать так было нельзя... Да только отмотать назад и повернуть время вспять Гермиона не могла. Ненароком вспомнился маховик времени, которым она благодаря Минерве МакГонагалл владела на третьем году обучения в Хогвартсе. Мантикора её раздери, сколько бы ошибок Гермиона могла исправить, владей сейчас таким магическим атрибутом и будь он немного мощнее, чтобы у неё была возможность возвращаться в куда более ранее прошлое без всяких последствий для настоящего и будущего! Но даже его возможности были ограничены, да и толку было об этом рассуждать, не имея маховика под рукой.

– Прости! – Гермиона затрясла головой, слёзы бурным потоком потекли по щекам. – Мне не стоило этого говорить, я не имела права втягивать тебя в это. Ведь такая правда слишком опасна. Прости, Иримэ, прости! – стонала она, всей душой коря себя за несдержанность. Она настолько расклеилась после выкидыша, поддалась эмоциональным порывам и своим отчаянным желаниям, что, как итог, теперь подвергала настоящему риску других. Нужно было быть хладнокровной и не терять выдержку ради облегчения своей души. За себя и даже Малфоев, гори всё адским пламенем, она не переживала... Лишь за Иримэ и её безопасность!

– Гермиона, Иримэ... Иримэ даже не знает, что сказать. Но знай, что Иримэ никогда, абсолютно никогда и никому не раскроет этого и не предаст вас с господином! – постаралась заверить её эльфийка, на что Гермиона сквозь слёзы на мгновение рассмеялась. Она позволила себе ненадолго умилиться тому, насколько же порядочной была Иримэ – это маленькое разумное создание магической вселенной.

– Я знаю! – тепло, но совершенно серьезно проговорила Гермиона, заглянув той в глаза. Одного взаимного взгляды было достаточно, чтобы Иримэ поняла, что в ней ни на мгновение не сомневаются. Лишь потому раскрыли именно ей ту тайну за семью печатями, которую не должен был больше узнать никто в этом проклятом мире.

– Расскажи Иримэ всё, – тихо попросила эльфийка, зная, что теперь пути назад нет, но она совершенно точно не желает довольствоваться лишь крохами правды. Она хочет знать всю историю Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер, какой бы та ни была, сколько бы подводных камней ни таила в себе. Ведь, как оказалось, об их отношениях в действительности она знала лишь поверхностные факты.

– Не здесь, – с опаской посмотрела на навес у входа в шатёр Гермиона. Лишь сейчас она напомнила себе, что в любой момент к ним мог войти как сам Малфой, так и любой из его помощников и краем уха услышать обрывки фраз из очень щекотливых затрагиваемых тем. А такой разговор требовал абсолютной приватности.

Кивком головы Гермиона указала на спальню, и они с Иримэ отправились туда. Как только они оказалась в комнате, Гермиона, позволив себе недолгое сомнение, со вздохом снова стерла со щек слёзы, а после махнула рукой и при помощи невербальной магии запечатала дверь. Заодно она наложила на стены дополнительную защитную магию, скрывая всё, что будет здесь сказано, от чужих ушей. Иримэ смотрела на неё настолько округлившимися глазами, что они стали казаться неестественно большими. И когда Гермиона повернулась к ней, то поняла, что подруга открывала её для себя с совершенно новой неожиданной стороны. Такую Гермиону Грейнджер Иримэ уж точно не знала, но раз Гермиона решила поделиться с ней всем, что могла, держать в тайне свои способности также не имело смысла. Единственное, о чём она совершенно точно ни при каких обстоятельствах не собиралась рассказывать ни Иримэ, ни любой другой живой душе, так это клятву, данную ей Малфоем при заключении Непреложного обета. Никто и никогда не должен узнать, что Драко Малфой обязан будет однажды, когда наступит подходящий момент и подготовка к такой опасной операции будет завершена, помочь бежать из Замка Смерти Гарри Поттеру и Рону Уизли! От этой тайны и реализации оговоренного зависело слишком много жизней, а спасение друзей теперь, когда Гермиона всё потеряла, обязано было стать самой важной целью её существования, пусть даже в этом она зависела лишь от возможностей Драко Малфоя. Всем остальным же Гермиона могла себе позволить поделиться с Иримэ, и сдерживаться она больше не желала. Её отчаяние рвалось наружу, ей нужно было выговориться и быть услышанной. Иначе она больше уже не могла – не тянула ни физически, ни морально.

Осев прямо на пол рядом с кроватью, на которую опустилась с краю Иримэ, Гермиона медленно заговорила. Она начала свою исповедь с самого начала, с момента её появления в Малфой-мэноре и возникшего к ней тогда у Драко интереса, пусть даже Иримэ была в курсе очень многого об их отношениях в тот период. Она прошлась по всем тайнам, по каждому важному, знаковому для неё событию. Гермиона ничего больше не скрывала от Иримэ, рассказывала всё правдиво и без прикрас – так, как видела своими глазами, что чувствовала и переживала. Её история была преимущественно о ней и Драко, об их отношениях и о том, как они складывались, сколько всего им пришлось преодолеть до того, как они решились стать парой... Сколько всего творил с ней Малфой, как бессердечен тогда был. Однако порой повествование затрагивало и Нарциссу с Люциусом, и самих домовых эльфов, и приятелей Драко, его ставки на неё, и даже его пассий и подруг. Заговорила она в том числе и о Панси Паркинсон, Агнесс Корнуэлл и даже подруге детства Драко – Аннабель Бауэр. Гермиона делилась всем, чем могла, полностью погрузившись в события всех тех месяцев, что она пережила с момента, как рухнул её мир после проигрыша битвы за Хогвартс. Всё, что творил с ней с тех пор Драко, что позволял себе и как затем пытался загладить свою вину, отпаивая зельями и купируя воспоминания о пережитых ею кошмарах. Разумеется, рассказ о том, как они пришли к тому, что Гермиона простила Малфою его тогдашнюю агрессию и насилие, занял немаловажное место. Она рассказывала всё, абсолютно всё! Немаловажным пунктом стало повествование о бунте Драко против всей душой нежеланного для него раннего брака с Агнесс, которого добивались от него родные. Он стал бы для него удавкой на всю жизнь, и потому Драко в спешной попытке избавиться от навязываемой невесты допустил не менее роковую ошибку, связав их с Гермионой брачным союзом с помощью древнего ритуала. Подчиниться же ему он заставил Гермиону шантажом, из-за чего она поневоле стала тогда его фиктивной супругой. То, что произошло, когда Малфои-старшие узнали о его выходке, и тайна стала раскрыта, повергло Иримэ в шок. Пожалуй, единственный приятный момент во всей той ситуации заключался в том, что Драко всерьёз защищал Гермиону и взял на себя ответственность за свою ошибку. Далее Гермиона во всех подробностях поведала и про брачный обряд с его суровыми условиями, которые они поневоле нарушили, причём дважды и каждый раз по незнанию. Про период затишья, когда Нарцисса, можно сказать, благословила их, и у них больше двух месяцев всё складывалось хорошо, Гермиона рассказывала с щемящей душу тоской и болезненной улыбкой на губах. Было видно, что вспоминать об этом было для неё и тяжко, и в то же время радостно. Всё же это было лучшее для них время, но вскоре и оно кануло в Лету. События же последнего месяца заняли главенствующее место в повествовании, но Гермиона говорила о них с трудом. Она поведала даже про его выходку в гостях у Шэнли Чжана. Кое-какие подробности о том, что творили с ней в его доме, как порочно развращали, Гермиона предпочла скрыть: рассказывать о своих пьяных утехах с жёнами этого человека было попросту стыдно. И тем не менее Гермиона упомянула об оргии, которой Драко подверг её, параллельно с тем самолично изменяя ей с супругой своего нерадивого приятеля.

Порой Гермиону пробивало на слёзы, но сорвалась и стала кричать навзрыд она, лишь когда речь зашла об их с Малфоем ребенке. Спустившись к ней на пол, Иримэ буквально подставила своё плечо, обняв Гермиону и позволяя ей выплакаться. Эмоции брали над ней верх, она с трудом могла над ними возобладать. Всё это время Иримэ не перебивала её, слушала молча и лишь изредка что-то уточняла, чаще всего высказывая сомнение и неверие, попросту не желая принимать, что Драко способен на такие поганые поступки и стольким мучениям подверг ту, что полюбил. И каждый раз Гермиона доказывала своей историей, что всё это было, и воспитанник Иримэ порой поступал даже хуже, чем она могла себе представить. Святой Мерлин, сколько же всего довелось пережить Гермионе, какой тернистый путь пройти! А Иримэ о чём-то не знала вовсе, что-то видела лишь краем глаза, а что-то, причем очень важное, её заставили забыть. Горький осадок отравлял душу Иримэ, её глаза временами округлялись от изумления, а порой становились влажными от подступающих слёз. Но на моменте, когда Гермиона заговорила о своём умершем сыне, и как тот приходил к ней позднее во снах, тогда как Драко бросил её, пока она истекала кровью от случившегося выкидыша, Иримэ не выдержала и плакала вместе с ней. Зубы Гермионы стучали, она содрогалась всем телом. Было видно, что боль от потерь едва ли отпустила её, просто Гермиона училась жить с ней, принимать и мириться, ведь ей нужно было как-то двигаться дальше. Эти утраты сломили её, разрушали эти сильную и ещё не так давно счастливую девушку, а выходка Драко, который молчаливо и высокомерно без всяких объяснений предпочёл от неё отвернуться, окончательно добила Гермиону. Она сухо, ибо сил плакать уже не осталось, поведала о том, как Драко больше недели игнорировал её, пока она убивалась от него через стенку, напиваясь до беспамятства и сходя с ума в своём рухнувшем мирке с щемящим душу одиночеством наперевес. Как кричала от разъедающей душу пустоты, постоянно смотрела на окровавленное платье и напрочь забывала о себе... Как к ней позднее явилась Нарцисса, и это была единственная поддержка, которую выказали ей Малфои, тогда как Драко было на неё абсолютно наплевать. Её будто больше не существовало для него... Всё было кончено.

Иримэ не находила слов. Длительное молчание, периодически сменявшееся не менее длинным потоком душевных излияний, угнетало. Больше всего эльфийке хотелось поддержать Гермиону, подобрать нужные слова. Но что? Что она могла сказать? Как и чем вообще можно утешить человека, который, без того ничего не имея, потерял то последнее, что у него было и во что он верил, чем грезил? Больно было видеть Гермиону такой. Казалось, словно время повернуло вспять, долгие месяцы дали откат, и Драко с Гермионой вернулись к тем хмурым временам, когда та только появилась в замке... Когда маялась и часто плакала за закрытыми дверьми, не имея никакой почвы под ногами и не зная, как жить дальше. Только если тогда она страдала от навязчивого и порочного внимания Драко Малфоя, то теперь... от его безразличия. Никогда прежде у Иримэ, вопреки всему, что делал и позволял себе в последние годы ее горячо любимый молодой господин, не поворачивался язык назвать его жестоким. Теперь же... Она не могла считать иначе! Что бы он ни задумал, какие бы намерения не имел, он в любом случае поступал с Гермионой крайне безжалостно. В душе Иримэ все ещё теплилась надежда, что он делал это неспроста. Что он, быть может, каким-то образом желал защитить Гермиону и потому рвал с ней всякие связи? Иримэ хотелось верить в лучшее в нем, ведь этого мальчика она самолично растила с малых лет, но... Разве в действительности все было так? Пожалуй, теперь и ее скудный мирок и мировосприятие круто перевернулись с ног на голову. Особенно после судьбоносного признания, которое, пожалуй, никому больше Гермиона не смогла бы доверить в этой жизни: «Я ведь жена ему!»... Эти слова набатом стучали в голове эльфийки, все ещё пытавшейся поверить в то, что такое важное событие в жизни господ из соображений безопасности было отнято у нее, как и у других эльфов мэнора. Святой Мерлин, в какие же дебри завели их эти отношения! Насколько же все стало сложно и безвыходно, как только они решилось дать себе шанс быть вместе... И к чему это привело? Иримэ подняла глаза на Гермиону, которая по её настоянию ранее улеглась в кровать, пока та сидела в изголовье и ласково, по-матерински заботливым жестом гладила её по голове. Пустой взгляд, бездумно направленный в потолок, пересохшие, потрескавшиеся губы, мокрые от с трудом сдерживаемых слез ресницы. Щеки Гермионы впали, сама она изрядно исхудала, даже ее волосы теперь казались не менее блеклыми и безжизненными, чем их владелица, хотя та сменила прическу. И почему Иримэ сразу не заметила этого? Как она могла быть настолько беспечна и слепа? Лежа на кровати, девушка сейчас практически не шевелилась.

– Знаешь, – еле слышно внезапно подала голос Гермиона, молчавшая прежде не менее десятка минут. На какое-то время она уходила в себя, будто снова переживая все те недавние события, о каких поведала во всей красе и сумела наконец хоть кому-то вслух выговориться. Она медленно моргнула, но все ещё будто бы оставалась в своем мирке, вдалеке от их реальности. — А ведь на любую историю можно взглянуть под другим углом. Перефразировать ее, и смысл сказанного вместе с тем будет меняться. Возможно, и у меня это однажды получится? Можно сказать, что жила-была Гермиона Малфой — брошенная, потерянная, обманутая собственными ожиданиями. Жила, но в то же время медленно умирала, все ещё не зная, ради чего и как существовать? Как дышать? Да и надо ли? Особенно в мире грязной войны, где само ее существование, грязнокровки, способно сыграть против нее же и ее друзей. А можно... – Ее губы тронула ироничная усмешка. Она сама не верила в то, что говорила, но все же хотела озвучить свою мысль. – Можно рассказать эту историю иначе: жила-была Гермиона Грейнджер – девушка, на плечи которой свалилось немало испытаний. И каждое из них стало для нее новой крупицой опыта, что в дальнейшем закалило ее, сделало сильнее и позволило двигаться дальше, пусть и с трудом, но без оглядки переворачивая очередную главу ее истории. Их мир был суров и беспощаден, но и другим приходилось ничуть не легче. И об этом всегда стоило помнить.

Услышав это, Иримэ не сдержала улыбки. Даже у нее она вышла почти болезненной, но искренней. В ее взгляде читались светлая надежда и облегчение. Хотелось верить, что для Гермионы все действительно начнется с чистого листа... Как и для Драко Малфоя, раз он сам того пожелал – каким бы ни был его дальнейший путь. Из уголков глаз Гермионы медленно стекали слёзы, которые она даже не пыталась сдержать сегодня.

– У тебя новое платье, – так не к месту вдруг заметила Иримэ. Гермиона опустила взгляд на одежду, что была на ней, и искренне, но нервно рассмеялась сквозь слёзы. Иримэ не знала, как реагировать: смеяться вместе с ней или быть настороже, ведь у девушки могла начаться новая истерика. – Иримэ только сейчас заметила, – сиплым голосом пояснила эльфийка, поняв, что всё-таки снова плачет вместе с ней.

– Причёску вот тоже сменила, хотя изначально хотела отрезать волосы, чтобы полностью поменять что-то в себе. Но так и не решилась, – призналась Гермиона. – А платье... Оно старое. Половину дня потратила, нещадно кромсая прежние вещи и создавая из них новые – такие, что не будут больше напоминать ни о прошлом, ни о Малфое, ни о каких-то событиях, с ним связанных. В противном случае смотреть на прежний гардероб было бы совсем невыносимо, – хриплым голосом рассказала Гермиона и вновь засмеялась. Теперь она была целиком и полностью эмоционально нестабильна, но хоть какие-то толики радости были лучше, чем нескончаемый поток слёз. – Я заснула, не закончив с тремя нарядами – прямо на разодранных тканях. А Монтий, когда увидел это, застав меня ранним утром на кровати с острыми швейными ножницами в руках, испугался, что я что-то сделала с собой. Бросился ко мне, разбудил, проверил, всё ли в порядке. А я просто без сил провалилась в крепкий сон, – снова хохотала Гермиона, прикрыв рот рукой. Этот рассказ немного позабавил эльфийку. Преимущественно тем, что так хорошо закончился, хотя на месте Монтия она бы, бесспорно, подумала то же самое и перепугалась за Гермиону. – Но это был самый лучший и продуктивный мой день за всё последнее время, ведь я хоть чем-то была занята, не имея возможности маяться от давящих мыслей и воспоминаний. Я здесь как в клетке, Иримэ, – обессиленно пожаловалась Гермиона. – Я просила Малфоя вернуть меня в замок, требовала, но он дал мне отказ. Я не понимаю, что им движет, либо что он задумал, но он желает и дальше продолжать держать меня при себе. А моя жизнь здесь, с грузом воспоминаний на каждом шагу, куда бы ни пал мой взгляд, убивает меня. Хотела хоть чем-то занять себя, но всё, что могу теперь, так это перечитывать по кругу книги по колдомедицине. Больше я ничего не имею, у меня ничего нет... Я не представляю, как проживать свою жизнь здесь – она совершенно пустая, как и я сама теперь.

– Может, стоит обратиться с просьбой забрать тебя к Нарциссе? – предложила Иримэ, но Гермиона в сомнениях поджала губы.

– Это то, чего мне хотелось бы больше всего. И если станет совсем тяжко, я прибегну к этому методу, – лишь спустя минуту задумчиво проговорила Гермиона, шмыгнув носом. – Но пока хочу добиться этого он Малфоя, либо его объяснений. Мы сейчас избегаем друг друга, но нужно как-то это изменить и настроить с ним в дальнейшем диалог, ведь он обязал меня помогать ему. К тому же мне не хотелось бы больше демонстрировать Нарциссе, насколько плачевно моё положение, – стыдливо призналась Гермиона и потупила взгляд. – Снова никто – пустая и разбитая девчонка, целиком и полностью зависимая от своих господ. Я уже предстала перед Нарциссой в крайне жалком состоянии, но то было связано с потерей ребенка. Теперь же продемонстрировать ей безысходность, но уже связанную с Драко...

– Гермиона, гордыня здесь ни к чему. Это нужно тебе самой, ведь ты маешься в шатре, тебе слишком тяжело! – попыталась достучаться до неё Иримэ, но Гермиона на это лишь упрямо качнула головой.

– Значит, не до такой степени допекло, – впервые за весь разговор хмыкнула она и скривила губы. – Я уже не та потерянная девочка, какой была весной при появлении в Малфой-мэноре. И пусть чувствую себя не лучше – всё равно последнее, чего бы мне хотелось, так это ещё и видеть себя такой, а тем более предстать в таком свете перед миссис Малфой. Мне будет горько и стыдно, я буду выглядеть игрушкой, с которой её сын позабавился и вышвырнул, и потому теперь нуждаюсь в защите, покровительстве и крыше над головой. Нет, Иримэ, я такого для себя не хочу! Пусть во мне сохранятся хотя бы остатки былой гордости, – твёрдо проговорила Гермиона, хоть и понимала, что тем самым лишает себя шанса на лучшую жизнь. – Как бы ни было тяжко, я справлюсь! – уверенно сказала Гермиона, посмотрев на Иримэ, но затем отвела взгляд в сторону. – Справлюсь... – тише повторила она, словно убеждая в этом себя. А затем прикрыла глаза и очень тяжело вздохнула.

«Святой Мерлин, только дай мне на это сил!» – мысленно взмолилась Гермиона, понимая, что на фоне других пленников, особенно своих друзей и приятелей, день изо дня мучавшихся от нечеловеческих пыток в Замке Смерти Лестрейнджей, ей вовсе грешно было жаловаться. Она должна была пережить все удары судьбы, обязана была выстоять.

Иримэ покинула шатёр поздним вечером, лишь когда окончательно обессилевшая Гермиона забылась крепким сном. Ей было до щемящей боли в груди жаль девушку, с которой они к тому же тесно сдружились. Больше всего Иримэ хотелось сделать для неё хоть что-то. Однако пока всё, что могла эльфийка, так это разбавить её пустые и такие мучительно долгие будни. Но не личным присутствием, ведь её работу и обязанности в родовом замке Малфоев никто не отменял, так хотя бы литературой, которую лишь одна Иримэ могла для неё доставить. Иримэ твёрдо пообещала себе, что во что бы то ни стало найдёт для Гермионы новые учебники по колдомедицине, что-то из углубленного курса, из которого Гермиона сможет почерпнуть много нового. А если Иримэ не сможет такие найти – приобретет. Эльфы практически ничего не имели, но изредка, когда господа просили избавиться от каких-то ценных вещиц, будь то старые украшения, которые те даже не желали чинить или которые потеряли для них всякую ценность, а может и памятность, эльфы могли позволить себе оставить их у себя. Либо отдельные части, будь то драгоценные камни или цельные фрагменты. Всего пару раз за её жизнь подобное случалось и с Иримэ. Четыре полудрагоценных камня из поломанного в далеком прошлом ожерелья госпожи, тогда как остальные, настоящие драгоценности ушли для декора платья Нарциссы; а также основа медной диадемы, починенная магией Иримэ, которую на одном из балов поломала и решила за неимением ценности отправить в мусорное ведро юная дальняя родственница господина Люциуса. Это всё, что имела Иримэ, но ей было не жаль распрощаться со своим маленьким кладом, чтобы порадовать подругу, даже если вырученных денег хватит всего на одну стоящую внимания книгу. Иримэ всё ещё переваривала то, что ей довелось узнать. Она совершенно не помнила события, связанные со свадьбой господина Драко и Гермионы. Вопросов, почему господа стерли эльфам память, не возникало, ведь забвение было лучше смерти. Потому смело можно было сказать, что со слугами господа поступили достаточно лояльно. И всё же было обидно осознавать, что эльфийке пришлось забыть столь значимое событие, а Гермионе в дальнейшем осторожничать с ней при обсуждении их с Драко отношений. Теперь Иримэ твёрдо была намерена остаться при данном знании, даже если придётся усиленно создавать видимость перед старшими господами, что всё как раньше, и прилагать немалые усилия при сокрытии сознания в случае, если кто-то однажды вдруг решит в него проникнуть. Тайну брака Драко и Гермионы она, если понадобится, даже унесет с собой в могилу, но никогда не предаст свою подругу и молодого, пусть даже такого жестокого, но всё же дорогого для неё господина.

* * *

Гермиона вновь проснулась поздним утром. Всё, что произошло предыдущим днём, теперь казалось дурным, но очень реалистичным сном. Однако Гермиона точно знала, что откровенный, срывающий все маски разговор с Иримэ состоялся. Судорожный вздох сорвался с губ. Гермиона испытывала и облегчение, и в равной степени горечь от того, что втянула в это Иримэ. Незнание гарантировало ей безопасность, равно как и безопасность для жизней представителей рода Малфой, которые были наиболее приближены к Волан-де-Морту и оттого обязаны максимально поддерживать позицию, при которой грязнокровки приравнивались едва ли не к скоту. Но никак не должны были спать с ними, крутить любовь и уж тем более заключать браки. Драко нарушил каждый из негласных заветов, и оттого всякий участник данной истории оказывался в опасности в случае его разоблачения. Но в то же время Гермиона понимала, что у неё никого не осталось – ни друзей, ни родных. Лишь эльфийка, которая сроднилась с ней и стала ей очень дорога. Потому врать ей стало для Гермионы, особенно в период наиболее тяжелых событий в её жизни, по-настоящему невыносимо. Теперь же ей было с кем поделиться, открыто поговорить и к кому можно было обратиться в случае чего за помощью... Кому можно было без прикрас рассказать о том, что происходит между ней и Малфоем. Данный разговор будто стал для неё этакой перезагрузкой, позволившей отпустить многие гнетущие её происшествия. Гермиона ощущала, что пусть медленно, но начинает оживать, однако каждый раз это давалось ей лишь после очередного эмоционального взрыва. Вчера же ей довелось заново пропустить через себя все те травмирующие события, что она ранее пережила с Малфоем. И сейчас, ранним утром, она ощущала, насколько её это угнетало... С таким трудом она простила этого человека, дала ему шанс, сама сумела полюбить его. И как итог – он бросил её... Он! Это было болезненно и крайне несправедливо, она ничего подобного не заслужила. Однако Драко Малфой сделал ход конем, и оспорить его решение было невозможно. Около часа Гермиона неподвижно лежала и со страдальческим видом буравила взглядом потолок. По правде говоря, если бы от неё не зависели судьбы её истерзанных зверствами Пожирателей Смерти друзей, она бы удавилась прямо здесь и сейчас, чтобы не продолжать больше эту пустую и нелепую, но такую сложную жизнь... Вот только, к счастью или горю, её существование все ещё имело значение.

Холодный душ, скудный по её воле завтрак, и Гермиона снова отправилась на бесцельную прогулку. Малфой находился в лагере, Гермиона видела его вдали, тренирующего новых солдат, оттачивающего под своим личным контролем их навыки. На этот раз она не задержала на нём взгляда, а молча двинулась в противоположную сторону. Вероятно, он её не заметил, ведь расстояние было слишком велико, что только сыграло на руку душевному спокойствию Гермионы. Они все ещё делили этот мир и лагерь напополам, вот только он, будучи командиром армии, владел им, а она... Скромно пожинала те крохи, что ей доставались. Лагерь начинал утомлять, она наизусть успела выучить каждую тропинку, которую проходила по два, а то и по три раза за день, не желая возвращаться в шатёр, чтобы не ощущать себя его пленницей и минимизировать риск столкновения там с Малфоем. Вновь она шла, куда глаза глядели, снова не видела ничего перед собой, погрузившись в свои мысли... Об Иримэ, Малфое, её собственной участи. Тяжёлый камень на сердце все ещё продолжал давить, но она чувствовала, что её понемногу начинает отпускать и, проговорив вслух все свои проблемы, озвучив навалившиеся на неё беды и горести, начинает оставлять их позади. Пусть медленно, но идёт к тому, чтобы однажды начать жить без груза прошлого, как бы ни складывалась её дальнейшая судьба. Одного она не на шутку опасалась... Что однажды игнор со стороны Малфоя прекратится, а на смену ему придёт былой сволочизм. Что он с язвительной кривой ухмылкой на лице начнёт упрекать её во всех смертных грехах, будет намеренно колоть по глазам их нерождённым дитя, её глупостью, что намеревалась выносить и родить от него ребенка, сохранив плод... Что осмелится однажды больно ударить фразой, что она и раньше ничего для него не значила, потому он и порвал с ней так просто и легко – отказался от неё, как от не стоящего больше его внимания проблемного балласта. Гермиона не знала, что было бы для неё хуже: его показательный холод или подобные злые речи. Что стало бы меньшим из двух зол. От Малфоя, который в одночасье стал для неё чужим и в момент, когда она истекала кровью, смотрел на неё, как на врага народа, она теперь могла ожидать чего угодно. Гермиона столько ждала, что он ещё одумается и придёт к ней, будет рядом, как раньше, безмолвно извинится своим теплом и заботой, своими объятиями и поцелуями, но всё больше убеждалась, что такому не бывать. Он этого не хочет, и она ему попросту не нужна. А романтизировать его, зазря мучая себя надеждой, более не имеет смысла. Ей это нужно – не ему.

Гермиона настолько погрузилась в свои раздумья, что напрочь перестала смотреть под ноги и даже не заметила, как ступила на только недавно с чрезмерным рвением начищенную эльфами от снега при помощи простых заклятий тропинку, где в какой-то момент в прошлом замерзла небольшая лужа. Нога встала на скользкую, совершенно ровную, подобно катку, поверхность, и Гермиона со вскриком полетела на промёрзлую землю. Чьи-то сильные руки в самый последний момент ухватили её и не позволили больно удариться, спасая от падения. Гермиона цепко ухватилась за своего спасителя и, тяжело дыша, встала на ноги. Только придя немного в себя, она спустя пару мгновений подняла глаза от невыносимо скользкого участка на своего внезапного спутника. Его губы растянулись в добродушной усмешке.

– Рискну предположить, что вскоре это станет нашей традицией: ты падаешь на льду, а я тебя воинственно спасаю, – заключил Рамир, что вызвало у Гермионы искреннюю улыбку.

– По всей видимости, да. И так до самого наступления весны, – констатировала она. Гермиона была уверена, что её щёки стали пунцовыми, ведь их короткий диалог приобретал форму лёгкого флирта, что было крайне неожиданным.

– Зачем ограничиваться зимой? – притворно нахмурил брови Рамир. – Ты и дальше вполне можешь спотыкаться где-нибудь рядом с приличной лужей после весеннего, летнего и даже осеннего дождя. И ловить я тебя буду за мгновение до того, как ты благополучно в ней искупаешься, – сыронизировал он, на что Гермиона прыснула со смеху и шутливо ударила его по плечу.

– Каков нахал! Теперь намеренно буду внимательней и больше не доставлю тебе подобного удовольствия, – твёрдо проговорила Гермиона. Рамир цокнул на это языком.

– Станешь наконец смотреть на дорогу, а не сквозь неё? Я бы на это взглянул.

– Перестань! – снова рассмеялась она, всё же слегка смутившись своей внезапной промашки. Её голова всё время пути была опущена, взгляд не отрывался от тропы, однако Гермиона и впрямь совершенно не видела её перед собой, погрузившись в свои мысли.

– Если же говорить серьёзно, то тебе стоит быть осторожнее, – предостерёг её Рамир, пристально глядя в глаза. – Я буквально за полминуты до твоего падения или того меньше покинул палатку Калеба, оставшуюся позади. Обсуждали с ним завтрашнее дежурство в Хартпуле. Но на моём месте мог оказаться кто-то другой и подкрасться к тебе со спины.

– Ты прав, – нахмурилась Гермиона, но решила сменить тему, двинувшись дальше: – Теперь направляешься к себе или ещё куда-то?

– К себе, так что нам по пути, – уголками губ улыбнулся ей Рамир.

Гермиона позволила себе незаметно рассмотреть его. На этот раз Рамир был в другой утеплённой мантии тёмно-бордового цвета с вышивкой, украшенный большими узорчатыми пуговицами золотого и чёрного цвета. Мантия больше напоминала по стилю гусарский камзол и приходилась ему очень к лицу. Простые чёрные штаны, высокие того же цвета сапоги с мехом. А вот шапки на Рамире как всегда не было, потому на смоляные волосы уже успели упасть первые снежинки. На лице виднелась небольшая щетина, хотя обычно он был гладко выбрит. Рассматривать её в ответ, как заметила Гермиона, Рамир не стал или сделал это незаметно, возможно, ранее, пока она приходила в себя от несостоявшегося, но всё же выбившего её из колеи падения. Его чувство такта очень симпатизировало ей, он всегда старался быть вежливым и обходительным. Сегодня она, вне всяких сомнений, выглядела хуже, чем в последнюю их встречу, ведь, даже вопреки крепкому и долгому сну, весь вечер проплакала, изливая душу Иримэ. Благодаря паре незамысловатых заклятий Гермиона убрала припухлости с лица, но её душевное состояние всё же находило отражение во внешнем виде. Отчасти ей было всё равно, только привлекать к себе внимание посторонних и уж тем более демонстрировать таким образом, что у неё все настолько паршиво, она не желала. Но даже уходовые заклятия и косметика не всегда могли помочь, когда дело касалось подорванного душевного состояния и эмоционального истощения. Они с Рамиром шли в полном молчании, никто из них сегодня не спешил заговаривать, но Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что ей комфортно рядом с ним: вот так прогуливаться плечом к плечу и не забивать себе голову поиском тем для вынужденной беседы. Неловкость в общении с Рамиром начинала отступать.

– Извини, я сегодня не лучший собеседник: голова забита текущими военными задачами. Зато неплохой сопровождающий, – отпустил он лёгкую шутку, на что Гермиона позволила себе улыбку.

– По правде говоря, сегодня мне и самой не слишком хочется вести светскую беседу, – призналась она, посмотрев в глубокие чёрные глаза Рамира. – Но компании я рада, – Гермиона отвернулась, всё же признавшись вслух. – Устала уже нарезать круги по лагерю в одиночестве.

– Позволь вопрос, с Эльзой вы поссорились? Раньше, бывало, видел вас вместе, да и она твоему обществу была рада не меньше, – негромким голосом спросил он. Гермиона сделала глубокий вздох и облизала пересохшие губы, подбирая ответ.

– Мы не ссорились, она прекрасная девушка, но так вышло, что временно мне хотелось бы побыть вдали от неё. Так сложилось, но она здесь ни при чём и ничего плохого мне не сделала... Сложно объяснить, – поморщилась Гермиона, опустив голову. Рамир кивнул, не желая развивать неприятную для неё тему. – В армии снова появились новички? – решила она заговорить о чём-то более актуальном.

– Всё время прибывают, – подтвердил Рамир. – Среди них немало тех, кто самолично сдаётся в плен в захватываемых городах. Они переходят на нашу сторону, понимая, что им так будет проще, и судьба магической Великобритании предрешена. На них накладывают Империус, дабы минимизировать риски предательства и диверсий с их стороны, и, исходя из возраста и способностей, отсылают в одну из трёх армий Тёмного Лорда. Нам нужно готовиться к дальнейшему захвату городов, в которых также активно подготавливаются к нашему приходу, так что бойни с ними будут ожесточёнными. Расширение армии пойдёт нам на пользу. И лучше провести её сейчас, чтобы была возможность в должной мере обучить бойцов всему необходимому, пока имеется такая возможность.

– Верная тактика, – задумчиво проговорила Гермиона, но нахмурилась. С одной стороны, она хотела, чтобы у Малфоя всё складывалось удачно, но немалая частичка её души всё ещё противостояла Волан-де-Морту и его последователям, желая, чтобы он проиграл, а страна постепенно возродилась из пепелища. Отнятые жизни уже не вернуть, но ещё можно отстроить свободный от цепких лап безумца мир – хотя бы для потомков. Однако то были лишь её пустые мечты, тогда как в действительности вся надежда была на северные города. Падут они – падёт к ногам Волан-де-Морта и вся страна... – Что ж, мы пришли, – констатировала Гермиона, когда они оказались около палатки Рамира. Он повернулся к ней и уже открыл было рот, чтобы озвучить пару слов на прощание, как вдруг спохватился.

– Забыл сказать, у меня для тебя кое-что есть, – поведя бровями, сохранил Рамир интригу. Гермиона не на шутку удивилась. – Никуда не уходи, я сейчас!

Рамир прошмыгнул мимо неё в свою палатку, тогда как растерянная девушка изумлённо посмотрела ему вслед, на быстро закрывшийся за ним тканевый навес при входе. Она не знала, чего ожидать, но заинтересовать он её действительно сумел. Что вообще Рамир решил ей вручить? Для чего и зачем? Это было странно, но крайне любопытно. Глубоко втянув носом морозный воздух и порадовавшись безветренной погоде, Гермиона осмотрелась вокруг. Палатки, установленные в ровные ряды, чистая от излишек непрекращающегося в последнее время снега территория, эльфы, несущие службу на границе, чистое, но бледное небо над головой. В лагере было относительно тихо, многие солдаты, вернувшиеся с ночного дежурства, ещё отсыпались, другие просто отдыхали, тренировались или проводили время с друзьями... Кто-то может и с пленницами в тех дальних палатках, что были отведены для их содержания на окраине лагеря, но Гермиона старалась об этом не думать. Ей было жаль девушек, но в то же время мерзко от мысли, что находились среди них и те, кто был не прочь торговать своим телом ради получения определенных благ, и чтобы выбить себе лучшие условия пребывания в плену. С одной стороны, это был лишь их выбор, но с другой – вынужденный, пусть и аморальный. Никто не хотел умирать, отправляться в Замок Смерти или даже просто жить в постоянном страхе. Предпочтительнее всего пленницам было оставаться здесь, особенно если удавалось выбить себе покровительство конкретного Пожирателя Смерти из командования армией Малфоя. Кто знает, как повела бы себя она на их месте... К её радости и горести одновременно с тем, она и сама была пленницей, но девушкой с громким именем и потому была интересна Волан-де-Морту, как личность, которая ещё может быть ему полезна. Это стало для неё хоть и небольшим, но всё же гарантом того, что она останется живой и насколько это возможно невредимой, по крайней мере до определенной поры. Приближалась зима, до наступления декабря оставались считанные дни, а вместе с тем близилось Рождество. Однако в этом году Гермиона не испытывала ни малейшего предвкушения от грядущего праздника, да и чему ей теперь было радоваться... Текущий год был кошмарным, если не брать в расчёт те несколько счастливых месяцев, что она провела с Малфоем, но и они стали её прошлым, тогда как Гермиона вернулась к исходной точке: снова лишь служанка, снова заперта в четырёх стенах, снова одинока. Только предоставлена самой себе и больше не испытывающая на своей шкуре былого навязчивого и похотливого интереса со стороны Малфоя, каким он щедро одаривал её после появления в Малфой-мэноре. Теперь же ему, напротив, не было до неё никакого дела, и даже завести с ним вынужденный диалог по каким-то важным вопросам стало непростой задачей. Что уж было говорить об этом, когда даже спокойно смотреть в сторону друг друга они не могли. С тоской поёжившись, Гермиона посмотрела вдаль. И тут она всем телом напряглась, тогда как глаза сузились: не менее чем в паре сотен метров от неё в её сторону двигался Нотт-младший в сопровождении своей шайки, состоящей из восьми человек. Сталкиваться с ними – теми, кто, бесспорно, мог причинить ей вред, как минимум чтобы насолить Малфою, который теперь к тому же не факт, что ринется её защищать, ей хотелось меньше всего. Небольшая компания в основном смотрела по сторонам и о чем-то говорила между собой, потому, воспользовавшись тем, что они находились вдали от неё и может даже пока её не заметили, Гермиона быстро приблизилась к навесу шатра Рамира, прячась в его тени. Но этого могло быть мало, чтобы полностью исключить столкновение с опасным для неё коллективом.

– Рамир, пусти меня! Пожалуйста, это срочно, – скрыть нервозность в тоне ей не удалось.

– Заходи, – тут же ответил теплый голос. Гермиона поспешно юркнула в зачарованный проход, оказавшись в здешнем жилище Рамира Фалькорна. Она даже не заметила, как сбилось её дыхание. Было заметно, что Рамир уже намеревался выходить из палатки, потому стоял в паре метров от неё и недоуменно и ровно настолько же встревоженно смотрел на внезапную гостью. – Что произошло? – непонимающе спросил он, сдвинув брови.

– Там компания Нотта. Я... Совершенно не хочу с ними сталкиваться, – пояснила Гермиона и отвела немного стыдливый взгляд в сторону. – Чаще всего их не видно на улице, обитают у себя, и я спокойно, позабыв о них, разгуливаю по лагерю – никто никому не мешает. Но сейчас они всем составом куда-то направляются. Не стала рисковать: я ему не доверяю и добра от Теодора и его банды не жду.

– Тебе не стоит разгуливать в одиночестве. Всё же в лагере это опасно, – заключил, наконец, Рамир, серьёзно посмотрев на неё.

– Меня никто здесь не убьёт, я нужна Волан-де-Морту и всё ещё нахожусь под защитой Малфоя – командира армии, как-никак, – качнула головой Гермиона. – Но неприятностей данные товарищи мне действительно могут подкинуть. Не думай, что я настолько беззащитна и не могу за себя постоять, и всё же разумнее будет минимизировать подобные столкновения, которые могут быть чреваты, – уверенно проговорила она. Рамир с хитринкой посмотрел в её лицо.

– При тебе постоянно твоя волшебная палочка, потому ты не боишься, – заключил он. Гермиона на мгновение побледнела, с опаской глядя на него. Все же она продолжала являться пленницей, ей было не положено иметь доступ к магии и владеть атрибутом, который мог также быть её оружием. Разумеется, Рамир понял, что она не своровала её и, раз всё время держала при себе, значит Малфой знал, даже покровительствовал ей в этом. А навлекать на него неприятности она не желала. – Не бойся, это останется между нами. Никому из Пожирателей Смерти и уж тем более Хозяину бежать и докладывать о таком я точно никогда не стану. Драко молодец, что хоть и тайно, но позволил тебе иметь при себе такой гарант защиты.

Гермиона всё же нервно сглотнула, напряжённо глядя на него. О постоянном наличии у неё волшебной палочки не знал никто. Она допускала, что об этом могли догадываться Эйден Фоули и Блейз Забини, но они были лучшими друзьями Драко и точно не стали бы доставлять ему неприятностей. Тогда как Рамир не был с ним настолько близок – парни лишь приятельствовали. Рамир сразу почувствовал перемену в её настроении и настороженность к нему, его это совсем не обрадовало.

– Гермиона, обещаю, что сохраню твою тайну! Твою и Малфоя. Клятвенно даю тебе слово, что можешь доверять мне, – проговорил он, уверенно глядя ей в глаза. Помедлив немного, не отрывая взгляда от его лица и будто ища там подтверждение, либо опровержение этих слов, Гермиона наконец кивнула ему и немного расслабилась. В конце концов, не могла же она требовать от Рамира Непреложного обета, да и было видно, что говорил он искренне. Только сейчас она заметила в его руках увесистый толстый фолиант в кожаном переплёте, на котором была изображена шестиконечная звезда жизни, а внутри неё – чаша со змеей. – Собственно, за этим я и отходил, – пояснил Рамир и протянул ей книгу. Гермиона с сомнением посмотрела на неё, но приняла. – Помню, в последнюю нашу встречу ты пожаловалась, что у тебя не хватает литературы по колдомедицине для расширения базы знаний. Эта книга из личной библиотеки моей семьи. Моя эльфийка не так давно перемещалась домой, и я попросил её захватить.

– Для меня? – ответ был очевиден, но Гермиона была не на шутку удивлена его поступком. Очень аккуратно открыв фолиант, она принялась листать пожелтевшие от времени страницы, вручную исписанные редкими заклятиями и рецептами зелий по колдомедицине, многие из которых она не встречала ранее. Несомненно, данная книга, хотя скорее дневник, имела огромную научную ценность.

– Да, – мягко подтвердил Рамир. – Эту книгу составлял мой прадед, являвшийся профессиональным колдомедиком. Конечно, что-то могло устареть, ведь миновал целый век, но большая часть его находок актуальна до сих пор. Более того, расписанная здесь информация редка. Он вписывал в свою личную книгу такие заклятия и рецепты, а также советы и личные пометки по исцелению больных, какие сложно найти в обычных учебниках, что продаются в большинстве книжных магазинов. Также здесь немало выдержек из научных трактатов, которые составляли знаменитые колдомедики его времен, но которые не были преданы широкой публике. Есть знания, даже чрезвычайно полезные, которыми далеко не все готовы делиться с массами, – губы Рамира тронула ухмылка. – Но он до них всё равно стремился добраться, будучи тем ещё упорным книжным червём. Не могу сказать, что это труды всей его жизни, ведь он сделал в разы больше, но найти здесь много полезной для себя информации ты точно сможешь.

– Спасибо, – на выдохе проговорила Гермиона. Было видно, как загорелись её глаза. – Я... Я даже не могу подобрать слов, – искренне заулыбалась она, приятно удивлённая его жестом. – Но это вручную составленная твоим предком книга. Уверен, что готов одолжить её мне? Всё же это...

– Знаешь, был бы рад даже подарить, но семья меня за такое по голове не погладит, – хмыкнул Рамир. – А одолжить совсем не прочь. Всё равно она давно пылится на книжной полке, ведь дело моего прадеда так никто и не продолжил. Непутёвые потомки, – отпустил он шутку, и улыбка тронула в том числе и глаза Гермионы. – Тебе она хотя бы послужит с пользой. Не спеши возвращать, изучи как следует, выпиши для себя всё ценное и полезное. Считаю, что такие знания не стоит хранить под слоем пыли: пусть лучше служат во благо, особенно тем, кто желает их впитать в себя и применять в дальнейшем с пользой для общества.

– Ещё раз спасибо, – душевно поблагодарила Гермиона. – Обещаю относиться с ней крайне бережно и вернуть тебе книгу в целости и сохранности.

Ей не терпелось открыть фолиант и приступить к прочтению. Рамир немного потоптался на месте, и лишь сейчас они испытали небольшую неловкость. Гермиона осмотрела его жилище беглым взглядом, не позволив себе большего. Изобилие расписных ковров и цветастых платков, причём даже на стенах; огромный фонарь, являвшийся сейчас источником света вместо люстры; дубовый диван, заваленный не менее яркими небольшими подушками – круглыми и прямоугольными. Не меньшее внимание привлек высокий кальян, находившийся по левую от дивана сторону. Чуть менее массивный, чем у Малфоя, но дорогой резной рабочий стол из чёрного дерева и стул с высокой спинкой, обтянутый бордовой тканью с ручной вышивкой. Его жилище было ярким, даже пёстрым, но обставленным явно со вкусом и в определенном стиле, привычным для Рамира. Лишний раз Гермиона напомнила себе, что перед ней находится родовитый цыган, почитавший культуру своего народа.

– Хотелось бы пригласить тебя на чашку чая, но, боюсь, ты посчитаешь это лишним, – признался Рамир. Гермиона ответила ему вежливой улыбкой и утвердительным кивком.

– Как-нибудь в другой раз.

– Ловлю на слове, – игриво произнёс он, что вызвало у Гермионы очередную улыбку.

– Я пойду.

– Провожу тебя, – уверенно произнёс Рамир. Уже было направившаяся к выходу Гермиона повернулась к нему и отрицательно качнула головой.

– Спасибо. Правда! Но всё же не нужно. Нотт и его компания наверняка уже ушли, куда бы ни направлялись, а тебе... – она помедлила, но всё же честно пояснила: – Не нужны тебе неприятности! Нас дважды за день заметят вдвоём, могут пойти нелестные слухи. Я всё же пленница и обитаю в жилище Малфоя, собственность его рода, что всем известно. К тому же я грязнокровка.

– Как благородно с вашей стороны так трепетно заботиться о моей репутации, мадам, – ироничным тоном заметил Рамир. Гермиона пожала плечами.

– Так будет правильнее.

– А позаботиться о твоей безопасности верным не будет? – настоятельно проговорил он, прямо спрашивая её.

– Со мной всё будет хорошо, и ты это знаешь, – намекнула Гермиона на волшебную палочку в своём рукаве. Однако было заметно, что Рамир был с ней не согласен.

– В таком случае, раз ты сама же против, поступим иначе: ты пойдёшь одна, а я неспешным шагом прогуляюсь вдали от тебя, позади. На таком расстоянии, чтобы тебя совершенно точно не смущать и не привлечь ненужного внимания. Это позволит мне убедиться, что ты без происшествий вернешься в палатку Малфоя, и тебе будет спокойнее, – предложил он. На такой вариант Гермиона была согласна, он никак их не компрометировал, да и ей, по правде говоря, было приятно чувствовать чью-то потенциальную защиту в момент, когда Нотт-младший в полном составе своих злобных, ему под стать, прихвостней ошивался по лагерю.

– Хорошо. Поступим так.

Они вежливо распрощались до того, как Гермиона покинула его палатку. Выходя, она внимательно осмотрелась, стараясь всё также не привлекать к себе и Рамиру ненужного внимания, ведь после того, как она побывала у него в палатке, о них могли подумать бог весть что. Посторонних лиц в радиусе ближайшей сотни метров Гермиона не заметила, потому, ещё раз кивнув Рамиру на прощание и крепче прижав к себе столь ценный фолиант, отправилась прямиком к их с Малфоем жилищу. Она дошла спокойно, компании Нотта-младшего действительно больше не было видно. Лишь оказавшись у шатра Малфоя, она обернулась. Рамир виднелся вдали, но действительно создавал видимость, будто прогуливается и разглядывает палатки, изучает что-то. Стоило признать, его покровительство пришлось как раз кстати, ведь ей было бы неспокойно идти в напряжении. В конце концов, она все ещё была молодой девушкой и какими бы силами ни обладала, выстоять против матёрых Пожирателей Смерти даже ей было непросто – это она уже уяснила после схватки с Грином. Что уж было говорить о целой компании таких же опасных и сильных бойцов, при желании способных напасть на неё всеми разом. Но думать о таком раскладе Гермионе совершенно не хотелось, да и она все ещё надеялась, что никто из них не пожелает наткнуться на неприятности, какие Малфой им обязательно устроит, если они хотя бы тронут её пальцем, пусть даже она сомневалась в нём. Ведь оберегать её он обязан был хотя бы для Волан-де-Морта. От воспоминания же о том, что Малфой сделал со Стэнли Грином, по спине пробежал холод. О его вендетте, вне всяких сомнений, не знал никто, кроме неё, и то лишь потому, что застала Драко с окровавленными руками и сбитыми до крови костяшками пальцев, об остальном же догадалась. Разумеется, ему нельзя было терять лицо и демонстрировать своей армии, что способен убить любого из своих же людей, если те посмеют перейти ему дорогу... Если тронут его грязнокровку. Снимая с себя дорожную мантию, Гермиона на мгновение зажмурила глаза. Фраза «его грязнокровка» обретала иной смысл. Теперь она была не любимая, которую он лишь дразнил такой фразой, а просто его служанка из низшего сословия, а также переданная ему на время для сохранения практически вещь. И как бы печально это ни звучало, то была данность.

Отужинав в одиночестве и заварив себе крепкого чая, Гермиона отправилась в спальню и с азартом принялась листать книгу, разместившись с ней на кровати. Почерк дедушки Рамира был ровным и аккуратным, увесистый фолиант даже пестрил изображениями, нарисованными от руки. Его труды действительно были колоссальными, Гермиона открывала для себя много нового, потому жадно поглощала строчку за строчку, позабывши обо всём на свете, в том числе о ходе времени. Для себя она твёрдо решила сначала полностью изучить информацию в книге, а затем перечитать её ещё раз и выписать для себя полезные и новые для неё данные, которые не встречались ей нигде ранее. Изучение трудов многих лет Джанко Фалькорна, чьё имя Гермиона нашла на первой странице, было достойно уважения. Он подходил к изучению колдомедицины очень серьёзно, ответственно и разносторонне. Более того, по каждому заклятию или зелью оставлял в примечаниях свои личные комментарии, содержащие полезные рекомендации. Описывал он также и разные редкие или, напротив, распространенные заболевания, с какими сталкиваются волшебники, а к ним добавлял наиболее эффективные, но имеющие малую популярность, способы исцеления. Причем в книге он расписывал преимущественно то, с чем приходилось работать за годы жизни лично ему. Каждый недуг, с каким он столкнулся, был расписан во всех подробностях, а затем и способы лечения: какими пользовался сам, о каких ему довелось слышать или читать, либо с какими сталкивались его коллеги, с которыми он водил дружбу. Фолиант был не сухим перечнем научных фактов, местами он действительно походил на личный дневник с повествованием и рассуждениями. Но каждая страница так или иначе несла в себе важную информацию, полезную для любого читателя, кому однажды доведется взять в руки его книгу. Восхищению Гермионы не было предела, к данному автору и предку Рамира она испытывала даже благоговение за то, как трепетно он отнесся к таким важным знаниям, которые обязательно нужно было сохранить. Закончила Гермиона прочтение лишь поздней ночью, изучив при этом только треть исписанных страниц фолианта. Она сама не заметила, как глаза стали слипаться, книгу она опустила рядом, прямо на соседнюю подушку, и забылась крепким, наконец-то спокойным сном, которого достигла лишь через физическую изнуренность.

Новый день Гермиона провела без прогулок. Ей стало всё равно на то, что Малфой, его солдаты или же Монтий могут находиться через стенку от неё. Она настолько была увлечена изучением материала, что добрую половину дня совершенно не отрывалась от книги. Прерывалась лишь на редкие перекусы, а поздней ночью в этот раз легла спать уже по своей воле, отправив фолиант на прикроватную тумбочку. Новый день также мало чем отличался от предыдущего, разве что у Малфоя в обеденное время проводилось собрание. Гермиону внутренне напрягало знание, что он и его люди, в том числе, вероятно, Рамир, находятся в соседнем зале – все, кроме тех, что находились в Хартпуле и не могли оставить свой пост и находящуюся там же добрую половину армии без надзора. На этот раз она сбивалась при прочтении, поневоле вспоминая о помощниках Малфоя, как и о нём самом. Ей с трудом удавалось в редкие моменты не думать о нём, не вспоминать. В действительности ей также следовало присутствовать на собрании, хотя бы быть наблюдателем, ведь их с Малфоем клятвы, данные при заключении Непреложного обета, вопреки разрыву отношений совершенно не обнулялись. Они всё ещё обязаны были исполнять их, а сама Гермиона – помогать Малфою в завоевании городов, на данный момент – в финальных штрихах по окончательному порабощению Хартпула. Однако он не звал её на собрания, даже попросту к ним в зал, равно как и не предъявлял претензий по поводу её отсутствия. Возможно, не желал её видеть, а может, не видел смысла в её текущих советах, ведь Хартпул примерно на девяносто процентов был в его полном владении. Гермиона в свою очередь без зазрения совести пользовалась предоставленной возможностью больше не контактировать с ним, не представляя, как вообще в дальнейшем вести с ним диалог, пусть даже по важным вопросам. Он игнорировал её, она же на него за такое отношение при каждом малейшем разговоре в ответ – кричала... Даже намека на конструктивный диалог между ними пока не виднелось, потому она предпочла выбрать его же тактику и избегать Малфоя до тех пор, пока не достигнет душевного равновесия. Ей совершенно точно нужно было побороть негативные эмоции, которые он в ней вызывал таким отношением – это было в её же интересах. В этот день Малфой надолго задержался в палатке даже после того, как все разошлись. Гермиона покидала комнату лишь пару раз, но ей было крайне неуютно постоянно видеть его за столом, зарывшегося в карты и пергаменты.

– В моей помощи есть необходимость? – нехотя сухо спросила она, когда во второй раз покинула спальню. Вне всяких сомнений, Драко прекрасно её расслышал: она видела это по его напрягшейся сильнее прежнего спине и поджатых губах. Но он не ответил ей, даже не соизволил махнуть рукой, веля уйти. Её будто бы не существовало для него, и это было крайне неприятно, но, пожалуй, лучше, чем тот издевательский сволочизм вкупе с настойчивым во имя его прихотей вниманием, которое он мог бы проявлять... Уж она знала, на что способен этот человек.

Простояв в ожидании не более минуты, Гермиона вздёрнула нос и молча и гордо ушла. Что ж, она сделала, что могла, готова была продолжать исполнять свою часть сделки, но Малфой сам дал ей в том негласный отказ. Однако находиться в палатке с ним она больше не могла: словно задыхалась от одной лишь мысли, что он снова под боком. Потому, вскоре собравшись, Гермиона в который раз отправилась на бесцельную прогулку. На этот раз она заняла несколько часов, но увидеть Рамира ей не довелось, и лишь завывающий ветер был её единственным сегодняшним спутником. Не состоя больше с Малфоем в отношениях, она теперь смело могла позволить себе приятельствовать с Рамиром, обществу которого стала рада, тогда как раньше предпочитала держать с ним дистанцию, зная, что симпатизирует ему, и Малфоя это напрягает. Лишь вечер был приятно разбавлен визитом Иримэ, которая также приволокла ей немного потрепанный, но редкий и очень подробный трактат из книжной лавки. Иримэ приобрела его по совету продавца, попросив что-то действительно стоящее внимания будущего колдомедика, уже имевшего основную базу знаний и перерывшего самые популярные современные учебники. Гермиона была польщена её подарком, ничего подобного она от неё не ожидала, потому позволила себе в качестве благодарности искренне обнять Иримэ. Той было лишь в радость угодить Гермионе и в то же время помочь с приобретением новых знаний, а также с полезным коротанием досуга. Около часа они просто общались. Разумеется, в первую очередь Иримэ поспешила узнать, как себя чувствует Гермиона после их откровенного разговора, всё ли у неё хорошо. Эльфийка спросила это очень осторожно, но Гермиона видела, что та не на шутку переживала и даже винила себя, что не смогла появиться раньше и позаботиться о ней. Врать ей Гермиона не стала, но дала понять, что ей правда лучше, и она благодарна Иримэ за всё. Гермиона вновь не помянула попросить прощения за то, что вылила на Иримэ все те события и втянула в свои тайны, но эльфийка была даже рада, что между ними больше не осталось секретов. Общаться им стало в разы проще: в диалоге чувствовалась настоящая легкость и душевность, словно не было больше никаких преград, что отделяли их друг от друга. У Гермионы словно пал с души тяжёлый камень. Теперь у неё был хоть кто-то, с кем она могла искренне и без необходимости привирать делиться своими мыслями, событиями, воспоминаниями. И самое приятное, что это была такая родная для неё Иримэ. Хоть что-то хорошее, но подарили ей последние тяжелые и такие болезненные недели.

Обратила Иримэ внимание и на увесистый кожаный фолиант на прикроватной тумбочке. Гермиона правдиво поведала, что его одолжил ей на время для изучения Рамир Фалькорн – приятель Драко и один из его основных помощников здесь. По реакции эльфийки Гермиона сумела понять, что та не одобряла её общение с молодым человеком, будучи целиком и полностью преданной Драко. Иримэ явно болела за их пару и желала им счастья, особенно после того, как Драко и Гермиона действительно сумели его заполучить, пусть и на слишком быстротечный срок длинной в два с небольшим месяца. Жаль только, это осталось в прошлом. Мысль же о том, что у Гермионы мог появиться кто-то другой, кто заменит ей Драко, не слишком радовали Иримэ, но возразить ей было нечего, потому она предпочла промолчать. Сама Гермиона вовсе пока не допускала мысли о новых отношениях. Для себя она могла рассматривать того же Рамира лишь в качестве приятеля, может, друга, но не более того. Слишком травмирующий опыт, какой заставил её пережить Малфой, давал о себе знать. Она больше не готова была снова кому-то довериться, понадеявшись на лучшее. Проще быть одной: как минимум надежнее и не обожжёшься. Да и не верила Гермиона больше, что её впредь могут ждать чистые и светлые отношения с кем-то. Всё же рядом с Малфоем она позволила себе целиком и полностью чувствовать себя лишь его любимой женщиной – теперь же реальность сурово напоминала, что она в новом мире Волан-де-Морта совершенно никто, лишь бесправная пленница. И если бы ни её громкое имя и дружба с Гарри Поттером, она бы пребывала в гораздо худших условиях, а не на особом положении и под какой-никакой опекой Малфоев. Прежде она позволила себе забыться, и в том была её ошибка – делать этого никак не стоило. Однако и такой опыт был ценен. Как бы ни было горько...

* * *

Время шло, календарь перелистнул страницу с ноябрьской на декабрьскую, впуская зиму в полноправные владения, но никаких важных событий в жизни Гермионы больше не происходило. Всё меньше у неё было желания бесцельно бродить по лагерю, но сидеть в четырёх стенах, испытывая огромное напряжение от присутствия вблизи Малфоя, не хотелось. Потому прогулки стали её необходимостью, а также возможностью хотя бы таким образом позволить себе развеяться. Рамир стал чаще попадаться ей на пути. Намеренно ли он выходил, чтобы составить ей компанию, или так складывалось, она не знала. Вероятно, второе, потому что её прогулки были спонтанными и могли быть как дневными, так и вечерними, так что специально подловить её вряд ли бы у него выходило. Гермиона стала открывать его для себя с новой стороны. Рамир оказался приятным и открытым собеседником, в меру разговорчивым и тактичным. Если же видел, что у неё нет настроения, то подбадривал парой мягких шуток, но не усердствовал и не лез в душу – лишь безмолвно шёл рядом. И Гермиону это больше совершенно не напрягало. Не сразу, но она призналась себе, что в его присутствии ей было спокойнее. Рамир держал дистанцию, не приближался к ней слишком близко, чтобы она чувствовала себя ещё более комфортно и не ощущала себя чем-то обязанной ему. Он не ухаживал за ней, не оказывал знаков внимания. Они лишь говорили: обо всём, о чём только могли, в особенности что касалось пространственных тем. С ним было удивительно легко и интересно. Рамиру довелось путешествовать по миру, потому он щедро делился разными историями, скрашивая её прогулки. Позволила себе Гермиона и чуть больше узнать о его семье, родных, сестре, с которой он был довольно близок. Рамир же в свою очередь крайне осторожно спросил о её родных, но поняв, что их или уже нет в живых, или из соображений безопасности в любом случае нет теперь в её жизни, не стал углубляться в расспросы и быстро оставил данную тему. Однако Гермиона позволила себе пару раз погрузиться в воспоминания о жизни в мире магглов, в родительском доме и поделиться с ним парой забавных историй. Рассказала в целом о своей семье, о профессии родных, о детстве и реакции родителей, когда они в точности убедились, что их маленькая дочка – настоящая волшебница. Он с мягкой улыбкой слушал её истории, иногда что-то уточняя. Раньше Гермионе не хотелось вспоминать о них, было слишком больно знать, что она никогда больше не увидит родных, не обнимет, даже не узнает об их судьбе, ведь самолично лишила себя воспоминаний об их местонахождении, обезопасив таким образом от Волан-де-Морта и его фанатичных последователей. Теперь же, спустя время, испытывая в основном лишь приятные эмоции от общения с Рамиром, была не против немного поностальгировать.

Если у Рамира не было важных дел, то он позволял себе часами напролёт нарезать с ней круги по лагерю, в основном по его окраине, где можно было встретить меньше любопытных глаз. Его совершенно не заботило, что другие Пожиратели Смерти из армии Малфоя могут нелестно начать думать о нём из-за его общения с грязнокровкой. Они с Гермионой не обсуждали это, не строили предположений, какой может быть реакция окружающих на их общение – просто на приятной ноте проводили вместе время. Возвращать ему фолиант по колдомедицине она не спешила, все ещё тщательно исследуя каждую страницу, проходясь по рукописи уже в третий раз. Заложенные в неё знания были слишком полезными, чтобы прощаться с ними так быстро. Подарок Иримэ также был для неё важен: Гермиона с упоением и огромной благодарностью изучала и её книгу, найдя в ней для себя немало ценных советов и иной информации. За минувшие полторы недели Иримэ дважды появлялась, составляя Гермионе компанию за пространственной беседой и делясь историями из жизни эльфов Малфой-мэнора. Рассказывала она иногда и о буднях Нарциссы, которая маялась в замке, изредка посещая приёмы у знати, когда-то навещая своих подруг или принимая их у себя. Один раз в доме появлялся Люциус, позволивший себе провести в обществе супруги целые выходные. Они редко виделись, и Нарцисса мирилась с такой необходимостью, но, бесспорно, скучала по мужу и сыну. Драко также появился однажды в доме, но позволил себе задержаться всего на пару часов: отобедал с матерью, забрал какие-то важные документы из кабинета Люциуса и затем спешно покинул Малфой-мэнор. Гермиона слушала рассказ о нём отстранённо, лишь слегка кивая. Она старалась как можно меньше смотреть в его сторону и ещё реже думать о нём. Это было сложно, даже слишком, ведь они всё ещё продолжали обитать в одной палатке, но ни разу даже не заговорили. Это также начинало входить в привычку, как и необходимость избегать его. Он не заставлял Гермиону этого делать, но ей так было проще. Они словно были чужаками, вынужденно поселившимися на общей территорией. Вот только он здесь являлся хозяином, а она... Теперь была даже не его гостем, просто никем.

Пару раз Гермиона заводила беседы с Монтием. Он позволял себе в общих чертах, не вдаваясь в подробности, поведать об атмосфере в Хартпуле. Город практически полностью был подконтролен армии Малфоя, лишь редкие граждане умудрились сбиться в стайку, прятаться где-то на окраине от армии Пожирателей Смерти и время от времени устраивать на них нападения. Отвоевать город у кучки мятежников не было никаких шансов, но отнять некоторые жизни и навести смуты у них выходило более чем успешно. И прежде чем сдавать завоеванный город Волан-де-Морту и старшим Пожирателям, перед Драко и его помощниками теперь стояла первостепенная задача следить за обстановкой, контролировать горожан и отлавливать мятежников, обезвреживая их. У него никак не выходило выйти на их группировку, в которую входил не один десяток человек. Приходилось быть осторожными и предусмотрительными, ведь противники давно разработали план, как бороться с Пожирателями Смерти. Какая-то кучка безумцев с горячей головой портили его долгожданный триумф, если уж не выпроваживая Пожирателей из города, так хотя бы налетом убивая или калеча. Но это лишь сильнее раззадоривало Малфоя расправиться с их бандой, получив над городом абсолютную власть.

Понемногу Гермионе становилось легче дышать. Она старалась не думать о своих утратах. Нерождённое дитя, их с Малфоем сын, больше не приходил к ней во снах: они словно буквально распрощались тогда, после того как она обратила образ светловолосого мальчугана в нечто реалистичное, изобразив его во всех деталях на пергаменте. Не было больше смысла терзать себя ни мыслями, ни несбыточными мечтами о нём и своём материнстве. Это была необратимая потеря, о которой остались лишь горькие воспоминания. Будущее теперь было для Гермионы зыбким и непредсказуемым. Сегодня, пока Малфой того хотел, она была здесь, по крайней мере в безопасности и в привычной ей обстановке. А что будет завтра, и в какой момент для реализации своих коварных планов за ней явится Волан-де-Морт – оставалось лишь гадать. Гермионе не нравилось это, она совершенно не чувствовала почвы под ногами, но какой у неё был выбор? Оставалось жить одним днём и надеяться, что она ещё сумеет принести пользу этому миру и поможет однажды через Малфоя своим друзьям. Что до Малфоя... Она начинала привыкать: к тому, что они теперь не вместе, хоть и живут друг у друга под боком; к тому, что её реальность теперь именно такая, и иначе с ним уже не будет. Эмоции притупились, последние надежды на его возвращение к ней стали иссякать. Пожалуй, её проблема была лишь в том, что Гермиона не допускала прежде мысли, что Малфой вновь может быть с ней жесток, не верила в такой исход. И эти самонадеянность и наивность сыграли с ней злую шутку. Всё же отпускать прошлое, которое отняли у неё не по её воле, смириться с ним и принять было тяжкой ношей. В один из последних дней, проснувшись ранним утром и отправившись в ванную комнату, Гермиона, уже выйдя из душевой кабины, увидела в корзине для белья одну из любимых рубашек Малфоя. Самого Драко уже не было в палатке, как и Монтия, потому одежда ещё не была выстирана. Гермиона не знала, что на неё нашло, как так вышло, что её резко накрыли чувство отчаяния и ностальгии, но в одно мгновение руки сами потянулись к шёлковой ткани, а в душе поселилась щемящая, разрывавшая сердце тоска. Крепко ухватив рубашку, Гермиона подалась порыву и уткнулась в неё лицом. Такой родной запах тела, а также стойкого и неизменно крепкого парфюма... Даже просто ощущение этой ткани в руках было до боли привычным, ведь сколько раз Малфой раздевал её, а она – его. Теперь это казалось чем-то из далекой, едва ли не прошлой жизни. И всё же Гермиона скучала по нему, по их отношениям, по ним... Ей не хватало Малфоя. И так до одури, до умопомрачения порой хотелось, чтобы он снова оказался рядом, молча обнял, прижал к себе и в своей привычной манере страстно поцеловал. Если бы решение о разрыве отношений было принято совместно, ей однозначно было бы легче. Но всё шло по иному сценарию, и это Малфой в одно мгновение вышвырнул её из своей жизни, чем оставил ей огромную дыру в груди. Она вроде бы затягивалась, время лечило, но порой Гермиона чётко осознавала, что то была лишь иллюзия, самообман, к которым она неизменно прибегала, чтобы не сойти с ума.

– За что ты так со мной, родной? Почему именно так? – бездумно прошептала она вопрос, который давно просился сорваться с губ. Спину обдало холодом от понимания, как жалко она сейчас выглядела, но в то же время насколько сильно ей это было нужно... Хотя бы малейшее призрачное прикосновение к той частичке их прошлого, которое Малфой забрал у них и нещадно истребил. Пусть даже мизерное погружение в то близкое и родное, что имело к нему отношение. Хотелось резко откинуть от себя эту чёртову вещицу, а самой стремительно покинуть комнату, но Гермиона не стала себе врать: она медленно отняла от лица ткань, нежно погладила её пальцами, задержав в руках на лишний десяток секунд и лишь после медленно и аккуратно вернула в корзину. И всё же она любила его... До сих пор. Вопреки тому, как поступил с ней и что сделал ранее, как вёл себя при друзьях в шатре Эйдена и в доме Шэнли Чжана. Вопреки всему! Потому в который Гермионе приходилось отрезвлять себя от самозабвенных иллюзий и напоминать, что самому Малфою это больше не было нужно: ни она сама, ни её любовь и привязанность. Жаль, Гермиона не могла так просто, как он, вырвать его из своего сердца – не умела. Но пусть мизерными шагами, всё же верно шла к тому, чтобы отпустить то, за что больше не имело никакого смысла держаться.

Горький осадок от утренней истории с рубашкой скрасился новой встречей с Рамиром. В этот день он был уставшим после ночного дежурства в Хартпуле и нёс при себе пергаменты с важными сведениями от Калеба, которые ему вскоре следовало изучить. Гермиона подумывала не задерживать его и отправиться дальше, но предложение Рамира зайти к нему и выпить с ним чая на мгновение ошарашило и застало её врасплох.

– Ночка выдалась напряжённой. Позавтракал на бегу, лишь пока переодевался по возвращении. Так что мне следует выпить крепкого чая, а ещё лучше кофе, – сказал он, устало проведя рукой по помятому лицо. Гермиона видела его таким всего несколько раз.

– Тебе не кофе нужен, а крепкий и продолжительный сон, – уверенно заключила она, когда они остановились недалеко от его палатки.

– Увы, – посмеялся Рамир. – Отсыпаться буду потом, а сейчас сделаю небольшой перерыв и сразу приступлю к изучению составленных от руки карт проблемных районов Хартпула, переданных мне Калебом. Вскоре он и Алджернон зайдут ко мне, обсудим кое-какие детали.

– Почему не обсудить всё на собрании Малфоя? – хмуро поинтересовалась Гермиона, в действительности не слишком желавшая вспоминать этого человека. Утренней слабости ей было более чем достаточно, теперь же следовало взять себя в руки и постараться переключиться на что-то другое. Рамир улыбнулся её вопросу, причём с долей снисходительности. Заметив это, Гермиона несколько оскорбленно вскинула брови, безмолвно требуя объяснений. Это позабавило сонного, но всё ещё остававшегося в хорошем расположении духа Рамира.

– Потому что он глава армии и не всегда хочет, может или готов грузить себя лишней пространственной информацией. Порой ему нужны заранее подготовленные ответы или предложения, которые мы должны чётко озвучить. И проще заняться этими вопросами заранее, да и у самих тогда в запасе имеется больше времени, чтобы тщательнее продумать всё то, что желаем вынести на обсуждение со всем командованием, – пояснил он. Гермиона поджала губы и коротко кивнула. Что ж, Рамир был полностью прав, только она обитала всегда рядом с Малфоем и видела происходящее преимущественно его глазами, оттого порой могла упустить другую сторону монеты их деятельности. Да и, справедливости ради, образ жизни и подход к работе остальных его помощников далеко не всегда её волновал: куда важнее было то, что она и Малфой получали по итогу, когда его люди представали перед ним на собраниях.

– И всё же, – несмело начала она, – до их прихода тебе следует хотя бы подремать, а не компанию мне составлять.

– Я тогда до вечера не проснусь. Просто физически не смогу подняться, а переговорить до их отбытия в Хартпул нам действительно есть необходимость, – слегка развёл Рамир руками, насколько позволяли обхваченные пергаменты, коих было не меньше восьми штук. – Мне проще сейчас не ложиться, зато потом никто не потревожит, и я без всяких хлопот спокойно восстановлю силы.

– Поняла тебя, – сдалась Гермиона. Ей было даже немного жаль видеть его таким: разбитым, с раскрасневшимися от усталости глазами и залегшими под ними кругами. И всё же она не торопилась соглашаться на чай, слишком много опасений навалилось разом. Какие-то из них она готова была озвучить, а какие-то темы ей было неловко даже затрагивать вслух. Помрачнев от понимания, что Рамир ждёт её ответа на прямо заданный ранее вопрос, она потупила голову, став разглядывать свои сапожки. – Рамир, я... Не уверена, что мне стоит к тебе заходить.

– Если ты допускаешь опасение, что я могу позволить себе нечто неприличное или же пойти против твоей воли, то, пожалуйста, не думай так обо мне! – серьёзно ответил Рамир, внимательные чёрные глаза которого безошибочно считали в её лице причину беспокойства. – Я не пытаюсь тебя заманить с какими-то гнусными планами на твой счёт и ни в коем случае даже не притронусь к тебе! Если пожелаешь – дам тебе в том клятву, – предложил он, на что Гермиона шумно выдохнула, округлив глаза. Требовать от него подобного она не смела, да и по его реакции на её безмолвные сомнения видела, что он не лгал. – Гермиона, я не тот человек, – негромким голосом добавил он, и в его интонации она уловила, что намек был на Малфоя. Очевидно, она стала забывать, что Рамир видел чуть больше, чем ей бы хотелось, к тому же знал её ещё с начала лета. Тогда её с Малфоем отношения были чрезвычайно сложными, и он без зазрения совести выставлял себя исключительно хозяином Гермионы, а её саму публично склонял подчиняться ему и его прихотям, что горделиво демонстрировал своим приятелям. В то время ни о какой чистой любви между ней и Малфоем не могло идти речи – они лишь противостояли друг другу. Разумеется, то, как начались её с Малфоем отношения, оставило определенный осадок в её душе и зародило сомнения в любом другом представителе противоположного пола, как и их намерениях на её счёт. Но это было неправильно. Гермиона уже однажды ворвалась по необходимости в шатёр Рамира, и, если бы он того захотел, ещё тогда мог бы сделать с ней что-то, а вместо этого вручил ей фолиант своего предка и заботливо сопроводил до шатра, где она жила.

– Мне не нужно клятв, я всё вижу. Но да, ты прав, я всё же девушка и мне есть, чего опасаться, – прямолинейно сказала Гермиона, понимая, что может оскорбить его этим. Но ей всё же следовало обозначить границы до того, как позволит себе снова переступить, можно сказать, порог его дома. – Прости, это не касается лично тебя, – мотнула она головой. – То лишь мои... травмы и тараканы, – решила она прояснить ситуацию. Рамир кивнул ей, не смея настаивать, но в то же время не желая так просто сдаваться.

– Я не заставляю тебя, но если ты согласишься – буду очень рад твоей компании. Мы общаемся уже несколько недель, причём в последнее время тесно, а это лишь смена декораций: с промозглой зимней улицы на мягкий диван и вдобавок ко всему – горячий чай, который будет так кстати в холодную погоду, – озорно подмигнул он, и Гермиона не сдержала улыбки. Но она померкла так же быстро, как появилась. Одним лишь взглядом Рамир задал вопрос, который не успел озвучить вслух, но Гермиона с лёгкостью его поняла: «Ну что ещё?».

– Но что о тебе скажут другие? Нас часто теперь видят вместе, сегодня по улице снуют солдаты, а тут я, грязнокровка, и захожу вместе с тобой в твоё жилище! – беспокойно оглядевшись, озвучила она свои опасения. Рамир прищурил глаза. Но неотрывно смотрел он не на тех немногочисленных солдат, что торопились по своим делам и лишь сухо здоровались с ним в знак приветствия, практически не обращая на них с Гермионой внимания, а на неё одну. Гермиона с сомнением заглянула в его лицо, а затем проводила взглядом небольшую группку молодых Пожирателей Смерти.

– Тебя твоя репутация беспокоит или моя? – задал вопрос Рамир, полностью повернувшись к своей собеседнице и глядя на неё сверху вниз, так как был на полголовы выше её. Гермиона моментально возмутилась и негромко заругалась на него, не сдержавшись:

– Твоя! Моя на всю магическую Великобританию давно испорчена: каких только гадких небылиц обо мне не успели сочинить, так что трястись за неё мне точно уже не имеет смысла. Но что начнут говорить о тебе? Что ещё и ты... – она помедлила, отведя взгляд. На лице заиграл румянец. – ...с грязнокровкой якшаешься! Зачем тебе так подставляться, да и ради чего? Ты на хорошем счету.

– Гермиона, – совершенно спокойно и уверенно заговорил Рамир, – меня не заботит, что обо мне подумают другие. Я цыган, мы от рождения в глазах большинства, даже будучи выходцами из привилегированных и авторитетных семей, априори считаемся не самыми благочестивыми людьми. Это ярлыки и стереотипы, порой мало общего имеющего с настоящими людьми, но всё же прочно закрепившиеся за моим народом. Поэтому с малых лет я привык не обращать внимания на то, что подумают или скажут другие, как считают нужным меня воспринимать. Более того, это позволяет мне быть свободным и независимым от чужих мнений. Ровно также дело обстоит и сейчас. Сколько раз мы уже прогуливались вдоль лагеря вместе? Шесть или семь раз? Можешь не поддавать сомнению мысль, что те, кому пришло в голову приписать нам большее, уже это сделали и благополучно пошли в своих домыслах дальше. Но разве в этом есть хоть капля правды? Если бы меня заботило, что знакомство с тобой может как-либо очернить меня, полагаешь, я бы вот так бездумно общался с тобой столько времени на виду у всех? – теперь уже он иронично вскинул брови. Гермиона нахмурилась, не спеша комментировать его замечания. – Если же в действительности ты переживаешь за собственную репутацию, я ни капли не виню тебя в том. Ты молодая порядочная девушка, и не нужны тебе грязные и глупые слухи, какие могут пустить о тебе, увидев в тесной компании ещё одного Пожирателя Смерти. Я ведь прекрасно понимаю, как могут вывернуть наизнанку любую пустяковую ситуацию те, кому этого захочется, а может и кому это может быть выгодно. – Разумеется, он не стал произносить вслух возможные реплики злых языков о том, что «Гермиона Грейнджер пошла по рукам», «Гермиона Грейнджер нашла себе нового покровителя и снова среди последователей Волан-де-Морта, что говорит якобы о её расчётливости и желании хорошо устроиться», либо «Беспринципная Гермиона Грейнджер решила пойти дальше и обзавестись чуть ли не личным гаремом». Озвучивать такое было ниже его достоинства, да и сама она слишком хорошо понимала, что нечто подобное ей как раз и будут приписывать, если уже не начали. – Делай так, как посчитаешь нужным, как будет правильно и удобно именно тебе. За меня уж точно не следует переживать. Пусть думают о нас, что захотят, на что ума хватит. Но порой чай – это просто чай, – немного вымученно улыбнулся Рамир под конец своей речи и устало зевнул.

Он постарался как можно скорее прикрыть рот ладонью, а Гермиону вдруг резко накрыло волной чувство вины. Рамир, её ныне добрый приятель, был уставшим настолько, что всё, чем грезил, так это как поскорее повалиться на мягкий диван и растянуться на нём. Он едва стоял на ногах, тогда как она испытывала его терпение своими отказами и многократными сомнениями, втянув в разговор на морозной улице, хотя уж лучше бы сразу ответила чётким отказом и отпустила отдыхать. Однако после его объяснений, после того, как он лишний раз открылся ей с положительной стороны и даже готов был перейти на клятвы, лишь бы успокоить её душу, отказываться от приятного времяпровождения в его тесной компании Гермиона уже не горела желанием. В конце концов, у неё было так мало тех, кому правда было до неё хоть какое-то дело, и Рамир неожиданно стал одним из этих людей. Разбрасываться его обществом и отталкивать из-за своих страхов, которые навсегда останутся с ней из-за её непростого прошлого, Гермиона считала неправильным, как и идти у них на поводу и тем самым отравлять себе жизнь. Потому наконец твёрдо решила для себя и дала ему свой ответ:

– Тогда пошли пить этот самый чай.

Широкая улыбка вновь озарила лицо Рамира, и он, приблизившись к своей палатке, приглашающим жестом позвал её войти первой. На этот раз Гермиона не спеша разглядывала интерьер. В палатке безошибочно угадывались витающие в воздухе запахи раскуренного ранее кальяна, сандалового дерева, сладкого перца и пряности гвоздики. В жилище Рамира было красиво, чувствовался такой нетипичный для чопорных англичан колорит, буйство красок. Даже мебель, за исключением дивана и письменного стола, была необычной, но по-своему красивой. Восточные и индийские мотивы угадывались слишком хорошо и, бесспорно, завораживали любого гостя. Изобилие ковров, покрывал и платков больше всего притягивало к себе взгляд, заставляя останавливаться и тщательно разглядывать замысловатые и такие разнообразные узоры на них. Рамир не мог не заметить её интерес.

– И как тебе пестрый цыганский стиль в интерьере? – полюбопытствовал он. Следить за реакцией Гермионы ему было крайне интересно, она словно воочию открывала для себя новый мир. Сам же он, стоя в проходе между залом и кухней и колдуя с расстояния над заваривающимся чаем и закусками, лишь украдкой позволил себе оглядеть стройную девичью фигуру в приталенных брюках и тёплом вязаном свитере цвета капучино. Изменения в её прическе он заметил лишь сейчас, и струящиеся по спине шелковистые прямые волосы Гермионы, которые были к тому же очень густыми, он находил невероятно роскошными. Она и сама была красива, только заметно исхудала за последние недели, часто будучи хмурой и мрачной. Лишь в его компании, общаясь непринужденно и на отвлеченные темы, заметно стала оживать, и понимание этого доставляло Рамиру немалое удовольствие. Но задерживать на ней взгляд он не стал, не желая смущать, если вдруг заметит его внимание. К тому же Рамир понимал, что сейчас нужен ей лишь в качестве друга. Сложно было не заметить, насколько она была травмирована расставанием с Малфоем, потому навязывать себя Гермионе в новом качестве Рамир не спешил. Для него стало важно, чтобы ей было комфортно рядом с ним, а ему – с ней.

– Очень самобытно. Такая яркая смесь цветов, фактур и узоров, – призналась Гермиона, бегло взглянув на Рамира, а затем продолжив рассматривать развешанные под потолком на гардинах кисти и бахрому золотистого цвета, привлекшие её внимание. Следом она планировала перейти к разглядыванию развешанных на стенах колдографий в золотых овальных рамках, на которых безошибочно можно было узнать Рамира и Виту в окружении, очевидно, старших членов семьи. Картин в палатке было немного, в основном с изображением природы или танцующих цыган, тогда как основную часть занимали фото с семьей. – Я словно в музей попала, – призналась она, пробежавшись также взглядом по большим расписным вазам и кувшинам, стоявшим в углу на полу и создающим целые керамические ансамбли. На тумбочке же возле массивного деревянного дивана с резными подлокотниками, заваленного не менее пестрыми подушками самых разных цветов, форм и размеров, Гермиона заметила статуэтку красного коня, рысью мчавшего по полю. Она была не меньше двадцати сантиметров в высоту, и была выполнена очень детально. Чёрная грива горделивого мускулистого скакуна словно развевалась на ветру. – У тебя можно часами ходить и разглядывая каждую деталь. Одного только не вижу: где же гитара на стене? – с широкой улыбкой спросила она. Рамир усмехнулся.

– Ты права, и такой атрибут в моём здешнем доме имеется. Только не здесь, – он замялся на мгновение с ответом. – В спальне. Если утро выдаётся спокойным и нет никакой спешки, могу сыграть пару мелодий.

– А спеть? – всё с тем же весельем поинтересовалась Гермиона.

– И даже спеть, – подтвердил Рамир. Гермиона кивнул в знак уважения, в глазах её задержалось озорство. Она совсем не ожидала, что её накроет столько эмоций, стоит ей всего лишь попасть в его обитель. – Но это ремесло лучше даётся моей сестре. В детстве мы любили устраивать концерты для многочисленной родни и друзей семьи: я играл, она – мастерски исполняла песни. Родители очень гордились нами. Звонкость и крепость голоса – её всё, этого прирожденного таланта у Виты не отнять. С малых лет готова была стать звездой эстрады.

– Вита бойкая, во всяком случае не из робкого десятка. Помню её.

Рамир мягко посмеялся, на что Гермиона вскинула брови в немом вопросе.

– Это ещё мягко сказано. Не представляю, насколько сложной задачей для отца станет найти ей мужа под стать: чтобы ей было интересно с ним, чтобы был крепок характером и нравом, дабы не уступал ей ни в чем и в то же время не подавлял её пылкую натуру. Она такого точно будет достойна.

– А свои суровые своды негласных законов романипэ вы с сестрой строго соблюдаете? – не помянула также полюбопытствовать Гермиона. Рамир звонко рассмеялся, а затем в задумчивости закусил нижнюю губу. Он немного помедлил с ответом.

– По большей части да, но... Без исключений этот мир был бы крайне скучен. К тому же в разных странах и цыганских общинах законы романипэ имеют свои трактовки. Возможно, до чёткого понимания некоторых предписаний мне ещё только предстоит дорасти, – искренне признался он. Гермионе вообще симпатизировали его весёлый нрав и открытость, даже честность, которыми Рамир был наделен. Пожалуй, этим он выделялся в окружении Малфоя да и здешних Пожирателей Смерти в целом. Ещё одним таким человеком являлся Эйден Фоули, но Гермионе доводилось общаться с ним в разы меньше, особенно теперь.

Наконец Рамир вернулся с кухни, неся в руках две чашки на блюдцах, от которых исходил горячий пар и даже на расстоянии чувствовался насыщенный персиковый аромат.

– Кто-то любит фруктовые чаи, – отметила Гермиона, опустившись в массивное кресло с очередным пёстрым, расшитым вышивкой покрывалом фиолетового цвета, заваленным всё теми же подушками. Сам Рамир по-хозяйски опустился на диван, взмахом теперь уже свободной руки с волшебной палочкой левитировал к ним низкий журнальный столик, больше напоминавший резной дубовый табурет, и установил его между ними. Следом он призвал большую тканевую салфетку, керамический чайничек и широкую тарелку с закусками: печеньями, орехами, сухофруктами. Как только всё было расставлено на местах, Рамир сделал большой глоток крепкого чая. Гермиона сделала то же самое. Напиток был горячим и обжигал горло, но также был неимоверно вкусным. Аппетита, как и всегда, совершенно не было, однако отказываться от угощений цыган, когда ты являешься их гостем, считалось проявлением крайней степени неуважения к ним и даже подразумевало под собой, что ты явился в их дом с дурными намерениями, потому Гермиона отправила в рот пару орешков.

– И этот кто-то я. Та же Вита, напротив, любит исключительно чёрный чай, – посмеялся он.

– А ты в семье сладкоежка, – заключила Гермиона с добродушной усмешкой.

– Каюсь, – отшутился Рамир и, сделав ещё пару глотков, откинул голову на спинку дивана и прикрыл на пару мгновений глаза.

– А как же хвалёные россказни об обязательном присутствии в ваших домах массивных деревянных столов? – не могла не заметить Гермиона, пытаясь слегка поддеть его. Рамир растянул губы в улыбке и приоткрыл один глаз, лукаво посмотрев на неё.

– И такой имеется, только на кухне. Но я оказался слишком непредусмотрителен и не установил там диван, на котором могу развалиться после таких вот бестолковых трудовых ночей. Потому прошу простить нерадивого хозяина, но свой скромный приём для вас, мисс, проведу в гостиной. Если согласитесь однажды на ещё одно чаепитие в моём обществе, обещаю исправиться, не быть таким рохлей и принять вас по всем нашим законам как самую почётную гостью, – пообещал он, слегка виновато улыбнувшись. Гермиона покачала головой.

– Не бери в голову! Я ни в коем случае не упрекаю тебя, лишь пошучиваю и любопытствую, – поспешила она сгладить ситуацию, поняв, что Рамир серьёзней, чем следовало, отнёсся к её вопросу. Гермиона поспешила сменить тему. – Лучше расскажи, кто у кого позаимствовал идею убрать стены между комнатами? – вскинула она брови, ещё раз оглядев его жилище. Она сразу отметила эту схожесть с внутренней обстановкой в палатке Малфоя, помня, как её это удивило при первом появлении там. Ни у кого больше из здешних ребят она не видела ничего подобного, хотя ей доводилось бывать с Малфоем у Блейза Забини, Калеба и Алджернона. И лишь у Рамира было точно также: абсолютное отсутствие стен, благодаря чему территория, кроме, очевидно, кухни, санузла и спальни, ну и может также небольшой личной кладовой, была единой. Рамир тихо посмеялся себе под нос.

– Малфой у меня, – спокойно ответил он. Гермиона слегка удивилась, хотя иного быть не могло. Малфой был потомком англичан, истинной аристократии, и такие идеи даже попросту в интерьере жилищ были им нетипичны. Другое дело свободолюбивый цыган, культура и обычаи которого являлись совсем иными – несколько неординарными.

– Что ж, верю. Необычный ход.

– Мне так больше нравится. Такое планирование моей личной территории отражает меня самого в разы больше: чувствуется открытость, практичность и приятная глазу простота без излишних утяжелений, – пожал плечами Рамир, вяло оглядевшись, ведь для него здесь всё было слишком привычно и вряд ли что-то могло удивить. Другое дело, его гостью, для которой многое было в новинку. Лишь когда он вернул свой взгляд к Гермионе, его тёмные, но такие выразительные и притягательные глаза снова потеплели.

– Признать, мне тоже так комфортнее, – негромко проговорила она и, вновь мягко улыбнувшись, продолжила наслаждаться вкусным напитком.

Около получаса они наслаждались беседой, говоря обо всём на свете. Разумеется, оказавшись в такой обстановке, Гермионе не терпелось узнать что-то новое об обычаях, культуре и образе жизни цыган. Она не стеснялась спрашивать, а Рамиру было только за радость стать её проводником в родной для него мир. Всё больше общаясь с ним, Гермиона отчетливее стала понимать, что ей нужно такое простое общение на позитивной ноте, для неё оно – как глоток свежего воздуха. Их разговоры стали помогать ей хотя бы на время забывать обо всем, что связано с многочисленными свежими ранами, которыми история любви с Малфоем щедро исполосовала её. Да и была ли там вообще любовь или лишь обманка, в которой каждый из них по своим на то причинам был рад на время раствориться. Теперь же ей словно снова нужно было научиться ходить, постепенно отпуская всё то, за что в глубине души, возможно, она ещё держалась. К её приятному открытию, с Рамиром было просто и легко. Намеренно ли он был с ней таким или правда таким являлся – ей ещё предстояло узнать, постепенно изучая, открывая для себя этого нового человека в её жизни. Они больше не затрагивали темы, что были озвучены на улице, но пару раз Гермиона замечала на себе его заинтересованный взгляд: он смотрел на неё ни как на приятельницу, а как на девушку, которую он украдкой оценивал либо которой любовался. Это был особый чистой мужской взгляд, но Гермиона старалась не предавать ему значения. Нельзя было не признать, что и сам Рамир был хорош собой. Ему было двадцать семь, но он выглядел даже старше своего возраста, имел красивые мужественные черты лица, немного смуглую кожу, очень выразительные чёрные глаза, того же цвета волосы почти до плеч, которые обычно были зачесаны назад, и приятную белозубую улыбку. Также он был рослым и хорошо сложенным молодым человеком, благодаря чему наверняка имел немалую популярность у противоположного пола. Из очевидного Гермиона отметила для себя его красивые изящные руки, длинные пальцы, которые обычно украшали золотые перстни, а на правом запястье он нередко носил двойной браслет из маленьких чёрных камней, предположительно – вулканической лавы, с небольшой вставкой в виде золотой головы льва. Одевался Рамир не слишком ярко, но мог себе это позволить и, что отметила Гермиона, любил красный цвет, особенно пестрые рубашки. Но чаще всего отдавал предпочтение тёмным одеждам и неброским тонам: возможно, ввиду рода деятельности Пожирателя Смерти, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание врагов. В последнее время она часто возвращалась к мыслям о нём, внимание Рамира так влияло на неё.

И всё же Гермиона не допускала для себя возможности завязывания с ним отношений в дальнейшем, упрямо записывая Рамира лишь в статус друга. Иного она не могла ему предложить, да и его при любом раскладе ждало бы с ней грандиозное фиаско, ведь она уже была повязана браком с Малфоем. Пока что она просто была благодарна Рамиру, что тот не переходил черту. Под конец разговор внезапно зашёл о лечебных зельях, которые ей приходилось практиковать в приготовлении. К сожалению, с самой весны заниматься ими у Гермионы не было возможности, за исключением случая, когда помогала колдомедикам вытащить Малфоя с того света. Гермионе довелось открыть для себя, что Рамир также увлекался колдомедициной, но преимущественно – зельеварением. В свободное время он практиковался в приготовлении лечебных зелий, которые мог захватить с собой на поле битвы, и которые могли бы помочь исцелиться или даже спасти жизнь ему самому или кому-то из солдат. Зелья, исцеляющие раны, моментально снимающие эффект многих темномагических проклятий, обезболивающие, помогающие регенерации пораженных кожаных покровов – всё это было ему интересно. Разумеется, их он мог приобрести у лучших колдомедиков страны, но в текущей напряжённой обстановке те порой едва успевали изготавливать их для нужд армий, потому Рамиру хотелось не зависеть в таких вопросах от других. Гермиона сразу вспомнила, что буквально недавно читала об одном зелье для лечения рваных ран – очень эффективном и редком. Без его использования лечение таких ранений при помощи одних лишь заклятий давало слабый эффект, оставляя ужасные шрамы на коже, да и раны в таком случае затягивались в разы дольше. Данный рецепт Гермиона так кстати обнаружила в книге, подаренной ей Иримэ. Рамир не на шутку заинтересовался им, потому Гермиона пообещала, что обязательно перепишет рецепт и в следующий раз передаст ему. На том они и договорились. Сильно задерживаться у него Гермиона не стала, к тому же одного чая Рамиру правда оказалось мало, и он намеревался отправиться на кухню и выпить ударную дозу кофеина. У него также была своя слуга, эльфийка, но сегодня он отправил её с парой распоряжений в отчий дом, потому был предоставлен сам себе. Поборов смущение, Гермиона предложила свою помощь в варке кофе для бедолаги, но он настойчиво отказался, не желая её утруждать. Потому она, собравшись, тепло поблагодарила Рамира за вкусный чай и приятный, к тому же познавательный диалог. Уходила Гермиона, слегка потупив смущенный взгляд. Всё же такое пусть даже приятельское сближение с Рамиром, как ни крути молодым мужчиной, было для неё сейчас в новинку. Надев утепленную мантию, Рамир вышел с ней на улицу и, как и в прошлый раз, наблюдал за ней издалека, пока она не добралась до палатки Малфоя. Вскоре ему предстояло встречать для обсуждения немаловажных тем своих приятелей.

* * *

Ещё два длинных дня пролетели быстрее, чем могло показаться, но в то же время тянулись для Гермионы невыносимо медленно. В первый день она предпочла остаться в палатке, так как на улице бушевала метель. Весомую часть дня она посвятила оттачиванию своих способностей по владению невербальной магией, постепенно усиливая магический поток. Бесспорно, невербальная магия была в разы более мощной, но в то же время буйной и непредсказуемой, рвущейся наружу стихийным выплеском, потому очень важно было научиться перехватывать над ней полный контроль. Даже для Гермионы это порой становилось отнюдь непростой задачей, требующей полной концентрации и небывалой сосредоточенности, но результат стоил всех ожиданий. Теперь ей некуда было спешить: Малфой знал о её способностях, и скрываться от него, как раньше, занимаясь в сжатые сроки, у неё не было необходимости. Весь день она провела одна, отчего ей было даже спокойнее. Малфоя почти не было видно, он целиком был поглощён решением своих задач. Вернулся он лишь поздней ночью, когда она уже отдыхала. Наконец сон Гермионы стал тихим и размеренным, правда приходил к ней не сразу. Чтобы не маяться от непрошенных удручающих мыслей, она подолгу, пока не начинали уставать глаза, читала изученные ранее учебники. Они ощутимо стали надоедать ей, претить, хотелось какого-то новшества, потому Гермиона твёрдо решила освоить что-то ещё или же взяться за прочтение литературы, которую вновь планировала упросить Иримэ приволочь ей из Малфой-мэнора. Всё, кроме любовных романов и стихов, которые её в данный период не более чем угнетали. Одним из вариантов она рассматривала углубленное изучение истории магического мира. Всё же, даже несмотря на увлеченность во время учебы в Хогвартсе, какую-то информацию она могла упустить, будучи занятой всеми изучаемыми предметами одновременно. К тому же библиотека Малфоев была на редкость обширной и многогранной, в ней можно было найти много увлекательной и информативной литературы, которую нигде больше не довелось бы встретить. Теперь Гермиона могла без всякой суеты посвятить себя изучению каких-то определенных наук или направлений. При любом раскладе это было лучше, чем маяться в стенах шатра, сходя с ума от внутренних терзаний и безделья. Занимать же себя готовкой или уборкой она уж точно не собиралась. Раньше она делала это, чтобы порадовать любимого, сделать ему приятное, пусть даже её блюда заметно уступали тем кулинарным изыскам, которые с лёгкой руки создавал Монтий. Теперь же у неё не возникало желания и пальцем пошевелить ради Драко Малфоя. Лишь в теперь уже своей спальне, где она проводила практический целый день, Гермиона постоянно прибиралась и наводила чистоту, чтобы не утруждать эльфа необходимостью обхаживать ещё и её. До всех остальных же комнат в жилище Малфоя ей не было никакого дела... Лишь до него самого, но она успешно подавляла свои порывы, не желая приближаться к отвернувшемуся от неё человеку и даже подавать ему намек, что он всё ещё нужен ей.

На второй день Драко с утра находился в шатре, что-то сосредоточенно расписывал, перепроверял на пергаментах. Заметив краем глаза, что он при полном параде и целиком погружен в работу, Гермиона сразу догадалась, что его ожидает посещение очередного собрания у Волан-де-Морта. Только когда устраивались собрания командиров армий Пожирателей Смерти, Драко становился таким напряжённым. Встреча с Тёмным Лордом всегда заставляла его отдавать предпочтение бумажной волоките и подготовке рапорта, а не фактическим делам в Хартпуле. Благо, собрания Волан-де-Морт стал устраивать реже, позволяя своим командирам погружаться в первую очередь в насущные дела, что было в разы важнее. Снова ощущать внутреннее напряжение из-за такого показушного равнодушия по отношению к ней Гермиона не желала, потому, позавтракав, сразу же покинула палатку. Морозы стали крепче, но хотя бы ветра не было, так что Гермиона гуляла большую часть дня. В обед она мимоходом увидела Рамира. В сопровождении других ребят он покидал лагерь, сменяя тех, кто отбыл в Хартпуле ночную смену. Он улыбнулся ей уголками губ и поприветствовал кивком головы, но подходить не стал, сразу направляясь вместе с приятелями на дело. Гермиона также поприветствовала и его, и других парней вежливым «Добрый день», как только поравнялась с ними, а затем отправилась дальше бродить по лагерю. В этот день ей приходилось прогуливаться в одиночестве. Она видела издалека, как Малфой покинул лагерь в обеденное время. Возможно, он также заметил её, но не соизволил даже одарить коротким взглядом. Её это уже не расстраивало и не обижало, разве что глубоко в душе, но значения этим эмоциям она не придавала, не желая попусту расстраивать себя. Медленно, но верно такой уклад становился привычным: то, насколько чужими друг для друга они становились. Возвращаться в палатку Гермиона не спешила. Ещё несколько часов, погрузившись в свои мысли, бродила по тропинкам, глядя в никуда: сквозь людей, предметы, жилища. Она не опускала головы, но и не замечала ничего вокруг; старалась ни о чём не думать, но в то же время полностью была поглощена урывками возникающими в сознании образами или воспоминаниями. Лишь когда совсем стала замерзать и почувствовала легкую дрожь в теле, отправилась в палатку. Приняв горячий душ, чтобы отогреться, Гермиона выпила чай с лимоном и перекусила свежеприготовленным Монтием печеньем. Когда она вернулась, он как раз суетился на кухне, но ушёл раньше, чем Гермиона успела прийти за стол. В последнее время он всё чаще выполнял личные поручения Драко и помогал ему в Хартпуле, либо выполнял роль его посыльного. Никому больше Драко не доверял так, как ему, ведь каждая его записка с порой конфиденциальной информацией, попавшая не в те руки, могла жестоко сыграть против него. Потому Гермиона всё чаще пребывала в палатке в полнейшем одиночестве, не имея возможности даже вдоволь наболтаться с Монтием. Вооружившись книгой по колдоммедицине, написанной предком Рамира, Гермиона снова решила сменить обстановку и по старой привычке разместилась в гостиной. О Малфое она старалась не думать. Если он объявится, и она будет ему мешать – прогонит прочь. Уж ему одарить её хлестким словом ничего не будет стоить. Сколько она провела за детальным изучением ранее бегло прочитанных разделов книги, Гермиона не знала, как и не знала точно, сколько было времени, когда её стало клонить в сон. Прогулка на холодной улице незаметно для неё утомила Гермиону. В глазах будто был песок, строки стали расплываться, тело обмякло. Ей хотелось подняться и уйти к себе, но сил не осталось даже на это. Всё, что успела сделать Гермиона, прежде чем провалилась в крепкий сон, так это с головой накрыться плотным теплым пледом, которым был застелен диван, заменявший теперь Малфою кровать.

Проснулась она от веселого мужского смеха, раздающегося где-то за спиной, на некотором расстоянии от неё. С трудом разлепив глаза и лишь спустя пару мгновений сообразив, что всё ещё находится в гостиной, Гермиона медленно убрала плотную ткань с лица. Она все ещё была сонной, потому не спешила подниматься, да и поспешно сбегать теперь было бы глупостью и не имело смысла. Позади продолжили раздаваться хорошо знакомые ей голоса ребят, помощников Малфоя. Блейз, Эйден и Алджернон точно присутствовали здесь, а также ещё несколько ребят, которых Малфой стал впускать в свой круг доверенных командиру лиц, пусть и не наравне со своими преданными помощниками. Находился здесь и он сам. Из их слов Гермиона поняла, что собрание подошло к концу, всё важное ребята успели ранее обсудить, а сейчас позволили себе ненадолго задержаться и просто пообщаться о чём-то своём. Спросонья она не сразу сосредоточилась на теме их разговора: что-то из жизни новоприбывших солдат, которые только недавно обосновались здесь и пока забавляли матёрых Пожирателей Смерти, находившихся в рядах армии Малфоя с первых дней. То, как они подстраивались под старших товарищей, какие допускали ошибки: иными словами, косячили на военном поприще. Обсудили они, и как некоторые демонстрировали откровенную борзость, но быстро спустились с небес на землю и узнали, где их место. Что ж, обстановка действительно была именно такой. И хотя Гермиона почти не присутствовала на тренировках молодых Пожирателей, не желая мозолить им глаза своим существованием, за время её пребывания в лагере и находясь ранее в тесном контакте с Малфоем она многое успела узнать о «внутренней кухне» его детища. В том числе всего того, что касалось приобщения к делам новичков. Работы с ними было не меньше, чем с порабощением городов, потому Малфой, хоть и принимал участие в их обучении, всё же большую часть работы с ними предпочитал перекладывать на плечи своих помощников, а сам контролировал их деятельность и следил за результативностью. У него без того было множество хлопот, и передовое место для него всегда должен был занимать успешный захват городов и полнейшее подавление местного населения. Ведь именно таких результатов ждал от него Волан-де-Морт, и плевать ему было на все прочие проблемы, возникавшие в процессе достижения цели.

– Ладно, расходимся, мне ещё есть над чем поработать, – строго проговорил Малфой, но по интонации его голоса Гермиона уловила, что и сам он под конец их обсуждений был навеселе.

– Больно-то хотелось у тебя задерживаться. Своих дел хватает, – хмыкнул Калеб и, как поняла Гермиона, слегка толкнул его в плечо. – Вообще отоспаться сейчас хочу.

– Удиви меня и лучше скажи, когда тебе этого не хочется. Дай тебе волю, только и будешь, что есть да спать, – махнул на него рукой Алджернон. Эйден рассмеялся звонче.

– Я бы подобрал более крепкое словцо, чтобы описать его скромные низменные запросы: жрать да спать. В идеале он бы эти две своих потребности не прочь был даже совместить, жаль, не выйдет, – задорно поддел его Эйден, проживающий очередной день на позитивной ноте. По крайней мене, что бы ни происходило, стремящийся к этому.

– Я бы попросил! – возмущённо фыркнул Калеб. Смешки раздавались с разных сторон. Гермиона и сама поневоле растянула губы в улыбке, слушая этот пустой, но такой забавный разговор. Порой и этим суровым воинам хотелось подурачиться в своём тесном коллективе, ведь это помогало им отвлечься от своих проблем, тягот и лишений, с которыми они сталкивались изо дня в день. Калеб заговорил вновь: – Я, может, сил набраться хочу. Всё же ночью есть чем заняться всем, кроме занудных будущих мужей, – подколол он Блейза.

– Просто мне такого уже не нужно. Ничего, дорастёшь и до моей жизни почти семейного человека. Однажды... Но это не точно, – ответил ему тот, на что Калеб хмыкнул.

– Начали за здравие, закончили за упокой. Всегда с тобой так! Вот и иди, правильный ты наш, к своей без пяти минут супруге, а я как истинный альтруист просто обязан помочь нашим пленницам словить пару оргазмов, – сально пошутил Калеб. Гермиона поморщилась. Такие разговоры слушать она совершенно не любила, да и при ней они себе подобного раньше не позволяли. Но сейчас, видимо, полагали, что находятся лишь в своём кругу, не подозревая о её присутствии в зале. Всё же плотный плед, под которым она полностью скрылась во время своего тихого и крепкого сна, действительно спрятал её от посторонних глаз. Да и навряд ли кто-то из них, явившись на собрание и будучи изначально сосредоточенным на насущных делах, к тому же расположившись в той части помещения, что была отведена под кабинет Малфоя, обращал внимание на небольшой бугорок на диване. Вплоть до своего пробуждения она оставалась незамеченной ими.

– Лучше бы ты об общем деле с таким же усердием думал, – пожурил его Алджернон.

– Брось, устал от него до смерти! И каждый день одно и то же, – простонал Калеб. – А девчонки, как ни крути, сами себя как надо не трахнут, – снова рассмеялся он. Диалоги в таком ключе Гермиона слушать уж точно не горела желанием: от них вяли уши и становилось по меньшей мере неприятно, да и её настолько личные разговоры никак не должны были волновать. Она твёрдо решила, что ей всё же стоит отправиться к себе. Едва слышно выдохнув, она медленно стала подниматься, но пока только усаживаясь на диване.

– Драко, ты с нами? Той блондинке, дочери местного казначея, ты точно пришёлся по вкусу – так отжарил её прошлой ночью. Готов поспорить, ждёт тебя снова, даже к племяннице мэра ревновать не будет. Хотя с той шатенкой явно интереснее будет: столько всего в постели умеет и демонстрирует тебе, – позволил себе включиться в похабный разговор Эйден.

– Всегда можно совместить и насладиться обеими одновременно. Хотя нам ли его учить, – вставил Калеб. И именно в этот момент, на их репликах, Гермиона как назло поднялась и немного шумно уселась на диване... Уж лучше бы она этого не делала! От услышанного из лёгких будто выбили весь воздух, она замерла на месте и оцепенела, ощутив себя пригвождённой к месту.

«Что вы вообще такое говорите?» – пронеслась в сознании крайне наивная и беспомощная мысль. Кажется, даже в ушах у неё зазвенело, а к горлу подступила тошнота. Если бы этот вопрос вдруг сорвался с губ и был произнесён вслух, бесспорно, слова прозвучали бы на грани срыва. В очередной раз её резко окунули в суровую реальность, словно огрели слишком хлёсткой пощёчиной, которую она и не думала получить.

Разговоры в комнате внезапно стихли: она явно приковала к себе множество взглядов. Гермиона даже не шелохнулась. Хотелось встать и стремительно сбежать, но она вовремя успела понять, что этот жест будет выглядеть слишком истеричным. Она для Малфоя больше никто, как и он для неё, и нельзя демонстрировать ему и другим свою слабость. Это ещё больше унизит её в глазах парней и станет подтверждением, что она все ещё болеет Малфоем, тогда как он уже ни во что её не ставит. Нет уж, к чёрту всё! Она сделает вид, что ей всё равно, отыграет свою роль, чего бы ей это ни стоило, как бы не разъедала обида в груди.

– Ладно, нам пора, – поторопил всех Блейз, решивший поскорее свести на нет неоднозначную ситуацию. В глубине души Гермиона была благодарна ему за это.

Парни правда засобирались, прощаясь с командиром и накидывая на себя тёплые мантии и шапки. Гермиона поспешно, насколько могла, натянула на лицо выражение полнейшего безразличия к происходящему и раскрыла книгу на одной из страниц. Калеб прошёл мимо неё, даже не взглянув в её сторону, но Гермиона словно почувствовала возникшую между ними неловкость. Всё же приближённые Малфоя относились к ней положительно. Они знали, что её аналитический ум очень полезен им, и какая бы договоренность ни была заключена между ней и Драко, на собраниях она всегда озвучивала советы по захвату и порабощению города, играя на их стороне. Она была не враг им, как и они ей, потому Гермионе было даже немного печально видеть, как теперь и эти немногочисленные собеседники отдаляются от неё. Алджернон, проходя мимо, поприветствовал её, сделав вид, что ничего не произошло; аналогичным образом повел себя Блейз. Ещё несколько ребят ушли молча, и лишь один из них, малознакомый Гермионе высокий темноволосый парень, насмешливо ухмыльнулся, но она не сочла нужным даже взглянуть в его сторону, сосредоточенно, пусть и наигранно, листая книгу. Лишь Эйден задержался у навеса. Поначалу он не проронил ни слова, даже не поздоровался с мимоходом взглянувшей на него Гермионой, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы увидеть чувство вины, плескавшееся в его глазах. Все же к ней он относился более чем хорошо, к тому же знал истинную природу её прежних отношений с Драко, а укалывать её так болезненно совершенно точно не намеревался. Гермионе стало не по себе, она уже было хотела отвести взгляд, как прочла на его губах безмолвное «прости». Помедлив пару секунд, Гермиона поборола все злые чувства, рвущиеся наружу вперемешку с жгучей обидой на Малфоя и его приятелей, и ответила ему коротким кивком головы. Эйден также кивнул ей, но уже на прощание, а следом ушёл.

Гермиона осталась наедине с Малфоем. Крепко зажмурив глаза, она насколько могла бесшумно втянула в себя воздух. Следовало успокоиться и думать холодной головой. Слёз на глазах не было, лишь накрыло чувство полнейшего опустошения. Хотя... На что она вообще рассчитывала? Какими наивными мыслями тешила себя? Что чёртов Драко Малфой будет хранить ей верность? И так будет продолжаться до тех пор, пока не встретит новую любовь всей своей жизни? Что за вздор! В сексе он всегда был ненасытен и, разумеется, быстро нашёл ей замену, а самой Гермионе ещё в доме своего китайского приятеля доказал, что в интимной сфере любит жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывать. И плевать ему, с кем, главное – словить удовольствие. Запреты и ограничения не для него, лишь временно он готов мириться с ними ради нетипичной для него забавы под названием «любовь и отношения», но и они быстро могут ему наскучить. Она уж точно однажды наскучила, просто не заметила этого... А теперь в одночасье получила очередной нежданный удар под дых. И обидней всего было то, что Малфой даже не придал значения произошедшему: просто уселся за стол и продолжил работу. Он занимался своими делами настолько спокойно, словно её здесь правда не было или вовсе не существовало. Хотелось держать перед ним лицо, демонстрировать, что ей наплевать на него, но было даже не больно – попросту грустно, неприятно и обидно. За всё, что он сделал, за то, как поступал с ней. Неужели это могло быть для кого-то настолько легко: за одно мгновение вышвырнуть любимого человека из своей жизни, отказаться от него? Она так уж точно не могла, зато ему это оказалось по силам. Потому её снова и снова теперь терзали вопросы о том, была ли вообще между ними любовь? Или всё же то была игра с его стороны, только она по наивности её не распознала? Или он и правда полагал, что любит, но быстро одумался? Что вообще это было – все эти месяцы? И для чего? Гермиона тонула в этих вопросах, тогда как у Драко они явно даже не возникали. Он спокойно, с присущим ему холодом сменил курс своей жизни, и порождённый этими изменениями шторм его никак не задел, в то время как Гермиона маялась до сих пор... Маялась так сильно, что точно знала: она никогда уже не простит ему того, что он заставил её пережить за этот период. Не теперь! Ведь собственноручно оставленный им шрам в напоминание навсегда останется с ней – где-то там, глубоко в её разбитой душе, в её сознании.

Заставив себя для вида, будто на неё произошедший инцидент не произвёл никакого впечатления и никак её не задел, бесцельно полистать книгу ещё порядка пяти минут после ухода помощников Малфоя, Гермиона затем неспешно поднялась с дивана и ушла к себе. Он вновь не обратил на неё ни малейшего внимания, даже краем глаза не взглянул в её сторону: она это точно знала, ведь привыкла чувствовать на себе и точно угадывать его тяжелый, практически осязаемый кожей взгляд. Было уже поздно, ей ничего больше не хотелось, только забыться сном. Потому, приняв душ в надежде, что он поможет смыть с себя последние события, Гермиона вскоре улеглась в постель. Она точно знала, что её сон теперь будет неспокойным и придёт нескоро, потому по пути из ванной заглянула в подсобку и, найдя снотворное зелье, без зазрения совести влила в себя двойную дозировку. К чёрту всё! Она не робот, она так больше уже не может. Ей ведь было бы в разы проще, если бы он не молчал, а прямо объявил об их расставании и причине разрыва отношений. Но Малфой решил поступить иначе, поступить с ней как редкостная сволочь, и всё, что оставалось Гермионе, так это как-то выдерживать этот непростой для неё период. Около получаса она маялась от мыслей и образов о пленницах и Малфое, которых он навещал, с которыми развлекался и брал от жизни всё. Ей было противно, но она никак не могла перестроиться на другие темы. Очередная оставленная им рана была теперь слишком свежей и мучительной – она кровоточила, гноилась и не давала покоя. Гермиона, к своему теперь огорчению, слишком успела привыкнуть к мысли, что Малфой стал предан ей, не изменял и совершенно не хотел быть ни с кем другим. Никакие иные развлечения его не интересовали, другие девушки – не прельщали. Даже конфликт в доме Шэнли Чжана она относила к единичной погрешности с его стороны, пусть и очень серьезной, которую нельзя было оставлять без внимания. Но, как оказалось, то было лишь начало, когда его поганая натура прорывалась спустя время затишья наружу. И вот, наконец, он добился своего: жил как раньше, ни от кого не зависел, трахался с кем и сколько хотел. В то время как она каждый раз заново искала в себе силы мириться с тем, что получила в итоге от отношений с ним, сколько разбитых надежд он ей «подарил».

«Уж лучше бы тебя вовсе не было в моей жизни!..» – горько подумала Гермиона перед тем, как наконец-то погрузиться в царство Морфея. Благо, сон её был спокойным. А может и беспокойным, но по пробуждению она не вспомнила ни единого сна. Так было даже проще, лишь так она могла жить дальше.

* * *

Утро было для Гермионы относительно беззаботным лишь в первые две минуты после пробуждения: до тех пор, пока она не вспомнила предыдущий вечер. Как только же воспоминания вторглись в сознание, она устало провела ладонями по лицу и громко и вымученно простонала. Да за что ей это всё? Почему их расставание стало для неё настолько горькой мукой, до сих пор продолжавшей отравлять ей жизнь и колоть по глазам новыми неприятным открытиями! Почему рядом с Драко Малфоем всё всегда было настолько паршивым? Шумно выпустив из лёгких весь воздух, Гермиона упала назад на подушки и уставилась в потолок. А ведь пока она крепко спала, пытаясь унять свои метания, он снова к кому-то ходил, с кем-то развлекался, наслаждался жизнью. Хотелось уже вырвать с корнем из своего сердца всё, абсолютно всё, что могло напоминать об их романе. Лишь бы только не страдать так больше из-за человека, для которого она и её чувства не стоили ломаного гроша... Только было она стала отпускать его и всю ситуацию, как он умудрялся снова задеть её, причем больнее прежнего. Гермиона была уже не рада ни утру, ни новому дню. Вновь только было приобретенные краски жизни поблекли для неё с этим открытием о личной жизни Малфоя, которая у него появилась после неё. Подниматься с постели не хотелось. Не хотелось ни есть, ни пить, ни читать, ни гулять, ни даже, мать его, существовать! Порой всерьёз хотелось выпасть на несколько дней из реальности, исчезнуть, чтобы спустя время появится обновлённым: с другими эмоциями и взглядами на происходящее. Хуже всего были плескавшиеся в душе эмоции, отравлявшие не хуже яда, и побороть их было непростой задачей. Именно такие теперь овладевали ею: от уныния до злости и такой всепоглощающей ярости, что поневоле в голову лезли мысли пожелать Малфою сгинуть на своей проклятой войне и никогда больше не объявиться в её жизни! Но подобное Гермиона гнала с удвоенной силой и виноватым видом. Кем бы он ни был, что бы ей ни сделал, всерьёз такого Драко Малфою она совершенно точно не желала. Потому даже лишний раз напоминала себе, что именно он и его семья даровали ей защиту, крышу над головой, еду и одежду. Хотя бы по этой причине она не имела права даже в приступе агонии желать ему чего-то подобного.

Поднялась с постели Гермиона рывком, понимая, что сегодня ей придется заставлять себя что-либо делать. Так оно и вышло... Холодный душ в попытке отрезвить себя, вкусный, но такой пресный для неё завтрак. При том что Монтий постарался от души, приготовив им на утро жаренный бекон с яйцом и тонкие сладкие блинчики с джемом. Но Гермиона совершенно не чувствовала вкуса пищи, запихивая её в себя лишь из необходимости и то небольшую порцию. Переодевалась она, даже не глядя, какие наряды брала – всё делала по инерции, будто включенный работ. Нанесла также на лицо и лёгкий макияж, потому что не исключала скорую прогулку, как очередной побег из этого блядского места, ставшего ей и домом, и удавкой на шее. Потом же, внезапно передумав, густо подвела ресницы, сделала красивые стрелки, а на губы нанесла яркую алую помаду. Всё равно никому нет до неё здесь дела, так пусть хоть мимолётом будет радоваться, глядя на себя в отражение. Бесспорно, она была красива, только красота эта была схожа проклятью: привлекла однажды внимание Малфоя, он получил желаемую игрушку, наигрался вдоволь и со спокойной совестью, которой у него не было, выкинул. Вот только реальные игрушки не имели ни чувств, ни эмоций, тогда как у неё всё это было, причём в обостренном виде. Около часа, вернувшись в комнату, Гермиона крушила всё невербальной магией. Всё, кроме фолиантов, одолженного ей Рамиром и подаренного Иримэ. Их она заранее запихнула под кровать, дабы ненароком не задеть. Ей всё же нужно было дать выход эмоциям, и она не стала себе ни в чём отказывать. Контролировать свои выплески она в этот раз даже не пыталась, позволяя магии творить хаос в спальне, разрушая каждую вещицу на своём пути, переворачивая мебель вверх дном. И лишь устав и поняв, что с неё довольно, наконец уселась на край кровати, отдышалась и принялась всё восстанавливать. Эта часть работы, занимавшая обычно у Гермионы не меньше времени, нервно смешила её. Даже забивать себе голову подобным не хотелось, но это было необходимостью. Да и кто ещё будет выполнять это за неё? Уж точно не Малфой, а Монтию оставлять за собой такой бардак было бы для Гермионы постыдным. Закончив, она дотошно принялась вчитываться в книгу, подаренную эльфийкой. Строки приходилось перечитывать по нескольку раз, смысл написанного с трудом доходил до сознания, потому Гермиона с удвоенным рвением заняла себя изучением материала, параллельно делая для себя пометки на небольшом пергаменте. Она проводила за этим занятием часы напролет, и этот день не стал исключением. Читала она, как заведенная, ведь это всё, что Гермиона могла себе позволить, и лишь это единственное занятие действительно отвлекало её от насущных проблем. В сторону зала она не позволяла себе бросать и мимолётного взгляда, не желая больше ни думать, ни вспоминать о вчерашнем дне и человеке, что обитал там.

Гермиона не знала, сколько прошло времени, упорно не желала смотреть на часы. Но когда покинула ненадолго комнату, столкнулась в гостиной с Малфоем и Эйденом Фоули. Те обсуждали что-то о нападениях в западной части города, споря друг с другом на повышенных тонах. Гермиона хорошо знала их и сразу уловила, что ссоры не предвидится: возникло лишь небольшое недопонимание, что было нормальным явлением в любых рабочих процессах. Однако ни слушать их, ни вникать в суть беседы она не горела желанием. Более того, после вчерашнего она не хотела видеть никого из них, а тут оба парня попались ей прямо на глаза. Пулей проскочив мимо них по коридору, Гермиона вернулась вскоре в спальню и стала собираться. Ей нужно было, чтобы эмоции поутихли, и Малфоя в этот день не было в палатке, но он объявился и поневоле привлек к себе больше чем нужно внимания. Обида, злость, раздражение, опустошение – эти эмоции до краев заполняли её теперь при одном только взгляде на этого человека, от одной мысли о нём. А она ведь только было заставила их немного поутихнуть... Натянув на себя первые попавшиеся теплые вещи, Гермиона умчалась на улицу, практически сбежав от их общества. Эйден, кажется, обратил на неё внимание, удивлённо и с небольшим чувством жалости посмотрев в спину, но Малфой не придал и малейшего значения вихрю в её лице, промчавшемуся всего в нескольких метрах от них. Намеренно ли он демонстрировал ей такое отношение или правда испытывал к ней такое безразличие, Гермиона, опять же, не знала, а строить догадки и мучить себя было выше её сил. Вновь она мчалась, сама не ведая куда. На улице оказалось морозно: холод ощутимо кусал лицо и щёки, пальцы рук горели. Так некстати Гермиона поняла, что забыла в палатке перчатки, но возвращаться за ними не собиралась. Настроения совсем не было, лишь на улице с головой накрыло чувство опустошения. Видеть приятелей Малфоя и его солдат Гермиона не слишком хотела, но ещё меньшей ей хотелось пересекаться с ним самим. Святой Мерлин, как же сильно ей не хватало личного пространства! Уж лучше бы Малфой, раз не желал отправлять её назад в замок, отселил тогда в отдельную, пусть даже мизерную палатку на краю лагеря, чтобы они пересекались изредка и по минимуму. Делить же с ним одну территорию на двоих, постоянно видеть его – для Гермионы это постепенно становилось худшей из возможных пыток, а переживала она её изо дня в день. И тяжелей всего было осознавать, что так будет продолжаться до тех пор, пока её чувства к Драко Малфою не остынут, не искоренятся из её сердца окончательно, а горечь от предательства не отпустит.

Настроение было на редкость паршивым, сегодня она сама не знала, куда шла. Всё, что помнила, так это как ноги несли её вдаль, главное – подальше от жилища Малфоя. Как будто этот нелепый побег всерьёз мог помочь ей оставить его позади... Кто-то встречался на пути, здоровался с ней, она на автомате отвечала тем же и продолжала своё бесцельное шествие. Какое-то время точно успело пройти, а много или мало – Гермионе было абсолютно всё равно. Остановилась она, лишь когда врезалась в кого-то, кого даже не соизволила заметить.

– Куда же ты так несёшься? Осторожнее! – практически ухватил её в свои объятия Рамир, а как только увидел, что она словно пришла в себя, и карие глаза расширились от изумления – осторожно отпустил и отступил на шаг назад, дабы не смущать её. – Всё хорошо? – спросил он, уже не тратя время на пустые фразы приветствия. В его лице промелькнуло беспокойство.

– Да, всё нормально. Гуляю, – выпалила Гермиона, не желавшая объясняться. Он внимательно всмотрелся в её лицо, и она пару раз моргнула, будто внутренне пытаясь остановить себя и позволить себе сделать небольшой перерыв. Рамир притормозил лишь её тело, но не все ещё бушевавший хаос в душе: внутренне она словно все ещё мчалась прочь, подальше от этого места... Хотя на деле лишь ходила кругами по обширной территории лагеря и несколько таких точно успела сделать.

– В такую погоду? – осторожно уточнил он, махнув рукой в сторону. Только сейчас Гермиона опомнилась и заметила, что поднялся ветер, началась и всё больше вступала в свои права метель, и на улице начинало темнеть. Её волосы, выглядывающие из-под шапки, уже были густо усыпаны снежинками, лицо раскраснелось, а пальцы рук ощутимо озябли.

– Да, – лишь коротко ответила она и потёрла нос рукой, немного отогревая. Глаза Рамира ещё сильнее расширились от одного взгляда на её голые пальцы без перчаток, которые успело хорошенько обветрить. В какие-то периоды она явно держала руки не в карманах, но не замечала этого, пока не становилось совсем холодно. Он ничего больше не стал спрашивать, лишь тяжело вздохнул, поджал губы и, сказав короткое «Пойдём», аккуратно, почти невесомо приобнял одной рукой за спину, увлекая за собой.

– Куда? – всё же спросила Гермиона, но позволила увести себя.

– Пить чай. Это в любом случае лучше, чем дальше мёрзнуть на такой прохладе, – пояснил Рамир. – Это самый холодный день за последнее время, а ты как всегда куда-то мчишь, – улыбнулся он. Гермиона не нашла в себе сил одарить его ответной улыбкой, и Рамир не стал продолжать попытки выводить её на разговор. Всю дорогу до его палатки Гермиона гадала, знал ли он о том небольшом инциденте, что приключился под конец собрания у Малфоя. Самого Рамира там не было, он находился на дежурстве в Хартпуле и основные затрагиваемые темы с собрания ему наверняка пересказали позднее. Но рассказали ли больше, также и о ней – большой вопрос. Возможно, для других та сцена вовсе не имела никакого значения, лишь для неё и может немного для ощутившего укор совести Эйдена. Малфой же держался в тот вечер крайне отстраненно, да и Гермиона насколько могла выказывала при посторонних безразличие к тому, что ей довелось услышать. Лишь внутри у неё всё тогда словно рухнуло куда-то вниз, а потом взорвалось с новой силой.

На улице действительно было слишком холодно, чтобы продолжать там оставаться. К тому же Гермиона сбегала из палатки Малфоя, по правде же от него самого, настолько стремительно, что позабыла не только перчатки, а также и шарф, но высокий ворот мантии исправил ситуацию. Щадить её суровый мороз не стал, а прятать от Рамира озябшие руки в карманах у неё и впрямь вышло совсем недолго. Лишь оказавшись в тепле, Гермиона осознала, насколько он был прав, что ей необходимо отогреться. В шатре Рамира она оказалась уже в третий раз, но озиралась по сторонам так, будто очутилась здесь впервые. Интерьер его жилища всё же был слишком непривычным её взору, и многое действительно напоминало, что он цыган. Сам же Рамир в это время вновь самолично наводил ей и себе горячий чай, но на этот раз ещё и с мёдом. Сидя на массивном диване и опершись на расписную яркого бордового цвета подушку, Гермиона всё ещё пыталась выкинуть из головы мысли, связанные с Малфоем. Сейчас у неё это выходило излишне плохо, ведь они нахлынули стремительно и так некстати. Она уже не желала ни оправдывать его, ни понимать, ни тем более прощать даже для себя всё то, что он позволял себе в последнее время. Его холодность и отстранённость, а также дистанция, которую он упрямо держал с ней вот уже несколько недель, терзали её, но даже они становились привычными. Потому её так выбила из колеи и задела за живое новость о его походах к пленницам-шлюхам, с которыми он любил развлекаться ещё до того, как поселил её у себя в шатре. Хоть бы раз за всё это время он поговорил с ней, объяснился, расставил все точки над «i», но вместо этого Малфой, как последняя, самая жестокая в мире сволочь, продолжал игнорировать её и делать вид, что её нет... Что ни её, ни их отношений никогда даже не существовало, а он – полностью свободный от всего и вся человек. Ей Богу, уж лучше бы отослал её сразу, как только решил порвать с ней, назад в Малфой-мэнор! Чем непонятно зачем продолжал держать в лагере и отравлять ей душу, раз за разом делая больнее прежнего своим рвением жить на полную катушку без неё на её же глазах...

– Держи! – присев в кресло слева от Гермионы, обратился к ней Рамир.

– Спасибо, – выйдя из своих безрадостных мыслей, Гермиона трясущимися руками забрала чашку. Сделав пару глотков крепкого и очень сладкого чая, который ощутимо обжёг язык, она отставила затем чашку на всё тот же маленький журнальный столик, своей квадратной формой до сих пор больше напоминавший ей табурет. Руки было необходимо согреть, однако чашка с живым кипятком внутри оказалась для неё слишком горячей. – Прости, заняла твоё место, – опомнилась Гермиона.

– Это всё ерунда. Садись, где тебе удобно, – мягко улыбнулся он. Наблюдая за ней, Рамир также сделал пару глотков, а потом отставил свою глиняную чашку с ромбовидным узором в сторону. Лишь сейчас Гермиона обратила внимание, что сегодня сервиз был другим: гораздо скромнее, чем в прошлый раз, зато более уютным и домашним. Неожиданно Рамир вполне решительно, хоть в противовес этому и немного робко, потянулся к Гермионе и взял её руки в свои. Её удивлённый взгляд не заставил себя ждать: ей словно было неловко от такого, однако вырываться из его тёплых и заботливых ладоней она не стала. Поднеся её руки к губам, он начал греть их своим дыханием.

– Сегодня впрямь слишком холодно, – опустив взгляд в пол, высказала очевидное Гермиона, по правде говоря, смутившись такому контакту. Она давно знала, что Рамир неравнодушен к ней, но ещё ни разу за всё время их общения он не переходил границу, оставаясь для неё не более чем хорошим знакомым. За последние недели, учитывая его загруженность, они права часто прогуливались вместе, но лишь шли рядом плечом к плечу. В прежние разы, когда она оказывалась у него, он ни разу даже не дотрагивался до неё. Сегодня же всё было иначе, и в её душе это вызывало определенные волнения и даже... Ощущение неправильности происходящего! Она сама не ожидала, что так сложно будет выдворить из своего сознания болезненную привязанность к Малфою. Для неё всё изменилось слишком круто и неожиданно, и смириться с тем, что вся их любовь была или его жестокой игрой, или чувством, которое было недостаточно сильным, раз так легко сумело обратиться в пепел, было сложно... Равно как и больно. Для Гермионы этот разрыв всё ещё был ударом, и аккуратные попытки Рамира сблизиться с ней и начать ухаживать никак не отвлекали. Напротив, напоминали о том, что весомая часть её сознания по сей день не переборола разрыв с Малфоем и продолжала придерживаться позиции, что всё ещё может быть иначе, ведь она для Драко... жена, любовница, объект его желаний. Кто угодно, но только не безразличная ему девушка, до которой ему нет дела, как и до того, где она и с кем.

– Не переживай! Отогреем тебя, снежная красавица. Я вовремя тебя увел с улицы, так что всё не так плохо с твоим обморожением, – лучезарно улыбнувшись ей, пошутил Рамир. Гермиона тоже улыбнулась ему, но слабо, а затем отвела взгляд. Теперь он растирал её руки в своих.

– Да, это верно. Не знаю, как так вышло, что забыла перчатки. А возвращаться за ними не хотелось: там небольшое собрание руководителей намечается, – соврала она, озвучив первое, что пришло в голову, и лишь спустя мгновение опомнившись и поняв, что Рамир не поверит ни единому её слову, ведь и сам был среди приближенных к Малфою людей. Однако переигрывать и придумывать что-то другое она не стала – её ложь, даже складная, всё равно не имела никакого смысла. Проводя периодически с ней время, Рамир слишком хорошо стал видеть, что происходит с ней на самом деле, чтобы поверить в любые нелепые отговорки. Он точно знал, что она сейчас делала всё возможное, чтобы как можно меньше находиться рядом с Малфоем, особенно когда тот возвращался в шатёр. Этот раз не стал исключением, только заставить её говорить об этом было нереально. Да он и не пытался лезть к ней в душу, за что Гермиона была только лишний раз благодарна ему. – Кстати, я принесла тебе рецепт того зелья от рваных ран, как и обещала. Переписала его ещё несколько дней назад, но не представилось случая передать его тебе, – вдруг вспомнила она, наконец перестав мучиться от холода. Рамир отпустил её руки, и Гермиона стремительно поднялась с дивана... Но ровно то же сделал и он, отчего они ненароком оказались в слишком тесном контакте. Позабыв на мгновение про пергамент, хранившийся в кармане мантии, что осталась при входе, Гермиона с долей страха посмотрела в лицо Рамира, который оказался чрезмерно близко и уж точно не желал этого менять. Пожалуй, впервые за последние недели он желал хоть сколько-то сблизиться с ней, выводя их взаимоотношения на новый уровень.

– Рамир, это... – Она недоговорила всего одного слово – «лишнее», вновь растерявшись, когда он аккуратно взял её за плечи и ещё сильнее сократил расстояние между ними. Шарахаться от него было бы глупостью, ведь с первых дней, когда Гермиона позволила ему быть ей другом, то понимала, к чему рано или поздно будет клонить этот человек. Вот только она упорно давала понять, что ей ничего, кроме общения, не нужно.

– Гермиона, я не сделаю ничего, что придется тебе не по нраву или будет для тебя неприемлемым. Обещаю! – негромко проговорил Рамир, чёрные и выразительные глаза которого неистово, даже с некой страстью загорелись, когда их взгляды наконец встретились. – Но и держаться от тебя на расстоянии вытянутой руки мне, признаться, порой сложно, – снова мягко заулыбался он, впервые вслух озвучивая то, что она и так знала.

– Рамир, я не знаю... Я не готова к такому, – призналась она, проглотив вставший в горле ком. Согласившись прийти к нему в шатёр, она уж точно никак не ожидала, что именно сегодня он решится вдруг перейти к большему и разрушить невидимую границу между ними. А ведь ей только начало входить в привычку, что она может чувствовать себя рядом с ним, с этим приятным собеседником, спокойно и расслабленно, и ей ничто вроде как не угрожает... Как и хоть какому-то спокойствию в её душе, когда она оказывалась в его обществе.

– И не будешь ещё очень и очень долго. Именно потому это самое верное, что я могу сейчас сделать для нас, – вдруг уверенно и всё также негромко проговорил он, а затем наклонился к ней и накрыл её губы своими.

«Это неправильно. Это не я, и не со мной происходит... Но всё же не так должно быть. Святой Мерлин, помоги мне уже выкинуть этого чёртового Малфоя и мою былую связь с ним из головы! Раз и навсегда!..» – внезапно практически простонала про себя Гермиона, не будучи до конца уверенной, что найдёт в себе силы ответить на их первый с Рамиром поцелуй.

Но всё же она ответила – будто назло себе и тому рою эмоций, что мучили, терзали, угнетали её всё это время и так или иначе были связаны с Малфоем. Только её поцелуй был слабым, едва ощутимым, но она не запретила Рамиру целовать себя. Она не знала, как было бы правильно поступить: впервые за долгое время она совершенно не знала, как будет верно... Отталкивать Рамира и тем самым дать ему невидимую пощечину, чётко устанавливая границы между ними, она всё же не желала. К чему ей одиночество, если был кто-то, кто желал быть рядом? Но ей нужно было время, необходимо было всё обдумать. К тому же она не могла не признать, что Рамир был прав в том, что сама она ни за что не сделала бы подобного шага первой, а ждать от неё взаимности ему пришлось бы месяцы, а то и годы. Но было ли у них вообще столько времени? Инициатором в более раннем сближении при любом раскладе пришлось бы стать ему. И всё же... Она не была к такому готова. Подавленная, разбитая, сбежавшая прочь от Малфоя и вдруг оказавшаяся в чужих объятиях и в плене губ другого мужчины – этот переход был для неё слишком резким. Его губы были мягкими, поцелуй – нежным, неспешным и практически невинным, прикосновения рук к её плечам – невесомыми. Он и правда не удерживал её, ни к чему не принуждал, но этим поступком чётко обозначил свои претензии на неё, свои желания. Не прошло и полторы-двух минут, как он сам же отстранился... Буквально за секунду до того, как это намеревалась сделать Гермиона, понявшая, что с неё на сегодня достаточно. Она тяжело дышала, немного испуганно глядя на его губы и не будучи в силах перевести от них взгляд. Это и правда случилось, её целовал другой, а она в ответ – его! Гермиона понимала, что ответила ему, лишь повинуясь внутреннему отчаянию и желанию быть нужной, желанной. И даже это вытекало из её истории с Малфоем, который, напротив, заставил её во всей красе почувствовать себя отвергнутой. В некой мере она позволила себе воспользоваться случаем ради маленькой мести Малфою, а также в попытке хотя бы немного заглушить давящую внутреннюю пустоту. Это было совсем неправильным, но сейчас она и сама не могла до конца понять, что чувствует по отношению к Рамиру. Испытывает ли к нему хоть что-то, чтобы дать себе и ему шанс? Она ведь правда не рассматривала для себя вариант заводить с ним отношения, и в первую очередь потому, что всё ещё не отболела, не отошла от прежних, а во-вторую, полагая, что одной ей будет лучше. Так или иначе, но случившееся заметно выбило её из колеи.

– Прости, но мне пора, – часто заморгала она, однако Рамир чуть крепче, хотя и мягко, сжал её плечи, не позволив так просто сбежать. Она настороженно посмотрела на его пальцы.

– Гермиона, – негромко позвал он, призывая поднять на него глаза. Поколебавшись, именно это она и сделала, только несмело и с лёгким румянцем на щеках. – Хотел бы извиниться перед тобой за это, но не стану, потому что сделал то, чего действительно хотел. Но я не вправе ни к чему тебя принуждать и ничего от тебя требовать. Могу лишь просить подумать о том, что произошло. Мне приятен такой друг, как ты, и интересно твоё общество, но всё же очевидно, что я хотел бы от нашего общения большего. Ты нравишься мне как девушка, я хотел бы дать нам, – он подчеркнул это слово, – шанс. Но итоговое решение будет лишь за тобой. Попрошу ещё об одном: не избегай меня впредь! Обдумай всё, и мы поговорим. Даже если ты ответишь чётким отказом и поставишь точку в этом вопросе, я с уважением приму твоё решение, не буду настаивать и навязываться. При твоём на то желании, мы сохраним добрые приятельские отношения. Только не избегай!

Гермиона коротко кивнула ему, после чего Рамир разжал пальцы и отступил от неё на шаг, давая полную свободу действий. Гермиона снова перевела взгляд с его лица на губы. Она смотрела на них зачарованно, но с таким хмурым выражением, будто именно они стали как виновником всех её бед, так и новых волнений, а также неожиданно ворвавшихся в её жизнь сложностей. В то же время именно они подарили ей новые ощущения и, нельзя было не признать, те были хоть и до будоражащего шокирующими, но в то же время физически приятными.

– Допей чай. Он горячий, тебе это сейчас нужно, – заботливо проговорил Рамир.

Гермиона шумно выдохнула и перевела растерянный взгляд на свою чашку, но уже не спешила ни сбегать от него, ни брать предмет в руки. Тогда он сам подал её, внимательно наблюдая за каждым изменением в настроении Гермионы. Она бросила на Рамира ещё один взгляд, полный подозрений и сомнений, но чашку из его рук приняла. Помедлив немного, поднесла её к губам и за несколько глотков полностью опустошила. Напиток уже не был таким горячим, но всё равно немного обжёг горло, однако Гермиона не придала этому никакого значения. Теперь её душу терзали совсем другие мысли и эмоции – ей было не до таких мелочей.

– Если сейчас рванешь отсюда и скажешь, чтобы я тебя не провожал, я тебя покусаю, – полушутливо-полусерьёзно предупредил Рамир, и Гермиона невольно улыбнулась.

– Как посчитаешь нужным. Спасибо за чай, но сейчас мне впрямь лучше будет уйти... Нужно всё обдумать, – потупив голову, призналась она. Вернув чашку на низкий столик, Гермиона отправилась к выходу, сняла свои вещи с вешалки и стала торопливо одеваться. Рамир приблизился к ней и также стал собираться, вновь намереваясь проводить её и убедиться, пусть и с расстояния, что она дойдёт спокойно.

– Гермиона, – позвал он, когда она уже собиралась практически выбежать из его жилища. Она шумно выдохнула, но остановилась и обернулась. Рамир приблизился к ней, что напрягло в этот момент Гермиону, особенно когда он потянулся к её рукам. Но когда он вложил в её ладони свои перчатки, она заметно удивилась и подняла на него округлившиеся глаза. – Возьми, потом вернешь их мне.

– Не нужно, мне достаточно карманов. К тому же идти мне не так далеко, – попыталась возразить она, протянув их ему назад, но Рамир упрямо покачал головой.

– Не глупи, ещё как нужно! У меня их несколько пар, за меня точно можешь не переживать.

– Это ты так по-хитрому пытаешься организовать нам последующую встречу? – лукаво уточнила она, уже чуть смелее заглянув в его такие глубокие обсидиановые глаза. Рамир широко заулыбался ей, оценив шутку.

– Разумеется! Без ещё одной встречи нам теперь никак. Иначе как ещё ты гордо и упрямо озвучишь мне своё лаконичное «нет»? – сыронизировал он. Гермиона смущённо опустила глаза.

– Что ж, ты чертовски прав, – тем не менее подыграла она, для себя же совершенно точно зная, что однозначного ответа на его вопрос об отношениях между ними у неё пока нет.

Сразу после они отправились на выход, и уже вскоре Гермиона оказалась в шатре Малфоя. Кожаные перчатки Рамира она на всякий случай спрятала в карманах своей мантии, где ни Монтий, ни Малфой их точно не смогут увидеть. Уже был вечер, и сегодня она вновь намеревалась повторить вчерашний способ наверняка погрузиться в сон, прибегнув к помощи снотворного зелья. Тренироваться с невербальной магией или же заниматься колдомедициной у неё не было ни малейшего желания – день выдался слишком сумбурным, под стать предыдущим. Быстро поужинав, она смыла макияж, переоделась, приняла зелье, только на этот раз положенную дозировку, и улеглась в постель. Сон пришёл не сразу, минимум через полчаса, а до этого момент она обдумывала случившееся, не будучи в силах игнорировать настырно лезущие в голову мысли. Всё это время Рамир держал с ней дистанцию, был ей лишь другом, за что она была ему благодарна, но сегодня безоговорочно перешёл черту. И всё же он дал ей возможность переиграть сложившуюся ситуацию, сделать откат назад. Это было правильным поступком с его стороны, но она не сомневалась, что после даже такого скромного поцелуя уже не сможет воспринимать его, как раньше. Всё же между ними случился момент близости, они четко посмотрели друг на друга другими глазами, как на парня и девушку, и это должно было оставить свой след в их истории. Губы все ещё предательски горели после поцелуя, ненароком перенаправляя её мысли с Малфоя на Рамира. Самый первый её поцелуй далеко в прошлом украл Виктор Крам, второй страстно и требовательно забрал Малфой, третьим же парнем, с кем ей приходилось сближаться, теперь стал Рамир. Хотя, скорее, это он её целовал, а она лишь позволяла ему это и слабо отзывалась... Но всё же ответила. Его поцелуй был с привкусом грецкого ореха, мёда и корицы, что вызвало у неё легкую улыбку. Что ж, пусть и на короткий миг, но Рамир правда позволил ей ощутить себя нужной, желанной. Тогда как Малфой – ненужной, инородной, лишней в его жизни. Воздух с шумом вырвался из лёгких. Малфой... Почему с ним всегда было так сложно, даже если они уже были не вместе? Всё, чего ей хотелось, так это чтобы он раз и навсегда оставил её мысли. И в то же время она боялась этого момента, не будучи готовой окончательно распрощаться с тем, кто был для неё дорог... Кого она искренне, всей душой позволила себе полюбить, понять, простить, но кто так больно в итоге её ударил, когда она этого совершенно не ожидала. Малфой словно стал её проклятием, наваждением, и Гермиона в глубине души всё ещё сама не была готова его отпустить.

С этими мыслями она и погрузилась в сон. До некоторых пор он был крепким, потому Гермиона не видела, да и не могла видеть, что как раз-таки Драко этой ночью был напрочь его лишён. Было уже почти два часа, но он, сидя за своим столом с полупустой бутылкой огневиски, точнее, развалившись на стуле и закинув ноги прямо на стол, расположив папку с белоснежным листом у себя на коленях и вооружившись карандашом, рисовал. Исступлённо, по памяти, что не составляло для него труда, он рисовал её – чёртову Гермиону Джин Грейнджер, ныне тайно ото всех Малфой. Портрет был почти закончен, он передавал как раз её новый образ с прямыми длинными волосами, зачесанными назад, чуть исхудавшим лицом, отчего заострились скулы, но всё таким же умным и живым взглядом карих глаз, обрамлённых густыми ресницами. Таких рисунков с ней у него ещё не было. Даже с портрета она смотрела на него вопросительно, горделиво, но в то же время оскорбленно и даже обиженно – он в точности передал её взгляд, которым она одаривала его каждый раз, стоило ей выйти из комнаты и увидеть его в гостиной. Однако Гермиона не задерживалась и быстро уходила по своим делам, тогда как Драко старался не подавать виду, на деле же прекрасно видя её эмоции и с лёгкостью считывая её настроение, а также безмолвные, но такие острые вопросы к нему. В последнее время они были однотипными и неизменными, и каждый из них имел место быть. Рисунок был почти закончен, Драко лишь детализировал один из локонов, обрамлявших её лицо, когда карандаш внезапно сломался. Так стремительно Драко накрыли злость и сильнейшее раздражение даже за эту мелочь... Быстро поднявшись с места, он яростно разломил карандаш напополам и отправил прямиком в огонь, горевший в камине. Следом же прямиком в языки пламени полетел не менее стремительно скомканный в руке рисунок – плод его творения, на который он потратил последние сорок минут. Рисунок вышел по-настоящему красивый, живой, но Драко даже не взглянул на него и жалеть свое творение не собирался.

Ей ведь было даже невдомёк, как маялась и его душа от одной лишь мысли, что его, чёрт возьми, именно его Гермиона начала сближаться с другим! Естественно, давно обративший на неё взгляд Рамир не упустил своего шанса и принялся осторожно ухаживать за приятной ему девушкой. Ревность разъедала Драко изнутри, он не желал даже думать о том, как далеко у них всё зайдёт, в то же время неустанно напоминая себе, что хорошенько задолжал ей и уже не имеет права вмешиваться. Он сам отвернулся от неё и тем самым отпустил, сам пошёл по другим и оттого потерял всякое право вмешиваться в её личную жизнь, диктовать свои условия и что-либо запрещать ровно до тех пор, пока любые её новые отношения не станут мешать их делам или же не вызовут по каким-либо причинам неудовольствие со стороны Волан-де-Морта. Разумеется, Драко всегда мог поступить как последняя скотина и снова заявить о себе: о том, что он её хозяин и запрещает ей что-либо, но всё же не смел так с ней поступить. Одна лишь мысль о том, сколько горьких слёз Гермиона пролила по его вине за последние недели, отравляла не меньше, потому он настойчиво и даже отчаянно гнал её от себя. Всё это время, буквально со следующего дня после того, как у неё случился выкидыш, он упивался своими шлюхами, особенно теми пленницами, кто самолично предлагал ему себя. С ними он делал абсолютно всё, что только мог пожелать, реализуя любые свои порочные фантазии, на которые даже не решился бы с Гермионой, не желая делать ей больно или как-либо причинять дискомфорт. Пленниц же он не щадил. Он перебрал их всех, с головой растворился в своих пороках. Признаться, то, что он получил от близости с ними, подарило ему упоительное чувство давно забытой новизны, неимоверного наслаждения и вседозволенности. Но то было лишь там, в их шатрах либо в палатках друзей, которые звали его к себе и приводили определенных девиц, отдавая ему, как командиру, наиболее интересных и раскованных, которых он только мог пожелать. Когда-то он брал на себя роль ведущего, а когда-то отдавал первенство этим самым девушкам, позволяя им удовлетворять его ночами напролёт. Из соображений безопасности на них был наложен Империус, но он не лишал их свободы выбора: при желании они могли напрочь отказаться вступать с кем-либо в интимную связь. Таких Драко не трогал, не желая больше чувствовать себя насильником – остальных же без зазрения совести пускал по кругу. Ему было плевать, кто перед ним, что очередная девица из себя представляет, кем была раньше и каков её внутренний мир. Его интересовали лишь их голые и такие манящие красивые тела, а также сексуальные навыки. Всё остальное было неважно – они были ему совершенно неважны! И лишь ночью, в тиши и одиночестве, нередко теперь будучи лишенным сна, Драко клял себя за то, что делал... За то, как Гермиона мучилась, пока он вынужденно и упрямо отворачивался от неё.

Очередной глоток огневиски обжёг горло, и Драко поморщился. Ему нужно было забыть её, необходимо было вновь стать хладнокровным – к ней, ко всему. Отчасти он уже добился нужного результата, умело обманывая других и в первую очередь её, а ведь Гермиона неплохо успела сблизиться с ним и узнать за последние месяцы. И раз она всерьёз верила, что стала для него никем, пустым местом, это означало, что он успешно играл свою роль... Однако то была лишь маска, иллюзия, мастерски исполненная актером одной роли. Драко ведь и правда поначалу хотел поступить с ней правильно и, раз всё так сложилось, отпустить в Малфой-мэнор, чтобы не мучить сильнее, чем уже это сделал. Но вскоре передумал, опасаясь, что что-то может пойти не так, выйти из-под его контроля. Это касалось и брачного обряда, условия которого он теперь намеревался безукоризненно выполнять, чтобы чуть меньше, чем через полтора года, наверняка суметь расторгнуть их союз; и Непреложного обета. Всё же Гермиона могла понадобиться ему, таковы были строго оговорённые ими условия, и шутить с такой магией было непозволительно, ведь она не калечила – сразу убивала за невыполнение обязанностей. Гермиона должна была помогать ему в завоевании городов: анализировать данные, составлять планы, дополнять разработанные им операции по захвату тех или иных инфраструктур. И хотя сейчас её помощь почти не требовалась, потому как для полноценного понимания ситуации с группой мятежников нужно было наблюдать за их деятельностью и атаками изнутри города, чего она никак не могла сделать, Драко всё же посчитал, что, находясь здесь, она хотя бы будет знать ситуацию. А это в разы лучше, чем раз в месяц вынужденно объявляться в Малфой-мэноре и битый час вводить её в курс дела. Так или иначе, находясь здесь, Гермиона располагала большей информацией, много что слышала от обитателей лагеря или из его разговоров с помощниками, пусть и редких теперь для неё. Немаловажным фактором стало бы и объяснение с Нарциссой, которого Драко старательно избегал. Мать без того смотрела на него волком за историю с беременностью, не помянув уколоть его по глазам за неосмотрительность на вечере в честь Дня рождения его бабушки, Друэллы Блэк, хотя Драко появился на праздновании всего на пару часов. Напрямую же демонстрировать матери, что якобы он вдоволь наигрался с Гермионой и теперь, отказываясь от неё, решил вернуть назад в Малфой-мэнор, под опеку Нарциссы, он не желал – а именно так всё бы и выглядело. Что бы он ни сказал, какие аргументы и доводы ни привёл, мать видела бы лишь ту единственную причину, по которой он приволок Гермиону назад. А вскоре ко всему прочему добавилось её общение и постепенное сближение с Рамиром. Гермиона стала коротать с ним время, прогуливаясь по лагерю, в то время как Драко скрипя зубами издалека наблюдал за ними, порой даже через Монтия, которому поручил незаметно приглядывать за ней, особенно когда она покидала палатку.

Благородство в том заключалось или эгоизм – он уже не знал, что движет им, но Драко твёрдо решил не лезть в её жизнь и не разлучать этих двоих. Пусть, если посчитает нужным, заведет новые отношения, позволит себе их, особенно с достойным её человеком, тогда как он вынужденно будет усмирять бушующую внутри ревность. Пусть катится к другому: в его объятия, жизнь, постель! Заодно и забудет его самого. Пусть, гиппогриф её раздери! В конце концов, если Грейнджер свяжет себя с другим, в некой мере он обелит своё имя в глазах общества: хоть он и жил с грязнокровкой, но отказался и самолично бросил, передав в руки другому. В чужих глазах Гермиона лишний раз будет выглядеть всего лишь его временным развлечением, которое ничего для него не стоило. Размышлял он о таком позитивном для себя раскладе исключительно с холодной головой и расчётом... Однако сердце до сих пор предательски сжималось в груди от понимания, что он шёл против самого себя. Обманывать же себя Драко не любил. Дико было осознавать, что во многом ему сложно было вернуться к тому, чтобы стать прежней сволочью. Гермиона ведь, как и раньше, была нужна ему, до сих пор неизменно оставалась любима и желанна... Уже потому он не хотел даже смотреть в её сторону. А также чтобы заставить её поверить в его равнодушие, дабы она сама начала отдаляться. Но точно также он знал, что постепенно, пусть даже медленно, вырвет эти чувства к ней из своей груди, выдерет их с корнем. Чего бы ему это ни стоило! Ведь так будет правильно... Правильно же? Хуже всего было слышать предательский шепот собственного подсознания, озвучивающего этот вопрос.

Злясь на себя за слабость к ней, Драко резко приблизился к столу, залпом выпил ещё половину от того, что оставалось в бутылке, забрал папку с рисунками, на которых была изображена одна лишь Гермиона, и разъяренно, быстрым движением, пока не передумал, швырнул её прямиком в огонь. Он давно намеревался это сделать, заставлял себя, но рука так и не поднялась исполнить задуманное. И вот, наконец, языки пламени жадно и беспощадно пожирали всё то, что было нарисовано Драко за долгие месяцы его романа с Гермионой. От сего действия он испытывал слишком многогранный коктейль эмоций, не будучи в состоянии сосредоточиться на какой-то конкретной: от злости на себя и желания, пока не стало слишком поздно, вернуть рисунки и восстановить их, до опустошения и даже облегчения. Одно Драко знал наверняка – так ему будет проще. Так он сможет лишний раз не вспоминать о ней, не видеть, не смотреть в ее лицо, пусть даже всего лишь изображенное его же стараниями. Гермионе Грейнджер больше не было места в его жизни, и точка! Он без того позволял себе чрезмерно многое, о чём ей было невдомёк. Гермиона ведь даже не знала, что он далеко не раз заходил под утро в спальню за своей одеждой, когда Монтий был занят. Благо, передвигаться он умел совершенно бесшумно. И каждый раз Драко мысленно обещал себе установить отдельный шкаф хотя бы в той же подсобке, потеснив другие полки, но так всерьёз и не взялся за реализацию этой задумки. Драко видел её платья, старательно перешитые ею и оттого поначалу показавшиеся новыми, незнакомыми ему. Наблюдал и её спящую ещё недавно на их общей постели. Пару раз он позволил себе проявить предательскую слабость, приближаясь к ней, поправляя её одеяло, лучше укутывая эту сонную принцессу, разметавшуюся на кровати. Даже с тоской касался её мягких волос, отдельных выбившихся из общей массы локонов... В такие моменты в нём просыпалось щемящее желание нежно погладить её по лицу, рукам, но он не смел делать этого, ведь знал, что даже сквозь сон Гермиона может почувствовать его. А Драко не хотел, чтобы она знала о его визитах, тем более о таких его порывах. Позднее он всегда с раздражением задавался вопросом: зачем она сделала его таким? Мягким, заботливым, ласковым с ней. Любящим! Она бездумно сотворила это с ним, и теперь у него не выходило в полной мере стать прежним. Она изменила его, что было непозволительно, и теперь ему стоило немалого труда напоминать себе, кто он есть и каким был до неё... Каким должен стать вновь. Обязан, мать его!

С тяжёлым вздохом Драко пообещал себе, что в последний раз заглянет к ней. Уже не за одеждой – именно к ней, к Гермионе. Позволит себе прямой взгляд на ту, что всё ещё, сука, любил, причем ничуть не меньше, чем прежде. Разрешит себе побыть недолго рядом с ней, но лишь на пару минут. А потом быстро уйдёт – назло себе и в то же время себе на радость к этим грёбанным пленницам. И пусть совершенно не выспится, но пробудит с ними до утра, и впрямь с обеими за раз. Зачем мелочиться? Скромность – не его удел. Зато гарантировано сумеет позабыть на время про ту, что так бессовестно, не спрашивая разрешения, будоражила его сознание.

* * *

Гермиона внезапно очнулась от звука закрывающейся двери. Она хлопнула так громко и резко, что Гермиона даже не сразу поняла, что произошло. С трудом разлепив глаза, с тяжёлой головой она села на постели. Снотворное делало своё дело, а ночь ещё не подошла к концу. Посмотрев на часы, Гермиона увидела, что было почти два часа. И какого чёрта происходило? Кто вообще к ней заходил? Малфою понадобилась новая рубашка, вот он и запряг Монтия срочно доставить ему одежду? В уже поношенной за день, может даже немного грязной, идти к своим шлюхам для него было не так престижно? Или же он заставил Монтия подготовить ему костюм на утро? Так или иначе, какого чёрта нужно было так хлопать дверью? Гермиона страдальчески простонала. Во рту жутко пересохло, и она точно знала, что не уснет теперь, если не утолит мучительную жажду. С трудом заставив себя подняться, она накинула на плечи халат, на ходу подпоясала его, убрала волосы с лица и вышла в гостиную. Её внимание привлек горящий камин. Поджав губы и вздохнув, Гермиона приблизилась к нему. Пол возле камина был щедро усыпан осколками от разбитой бутылки с огневиски, причём, судя по всему, запущенной в стену над ним. Очевидно, Малфой был здесь совсем недавно. Гермиона поёжилась. Теперь она поневоле задавалась вопросом, не он ли заглядывал к ней в спальню, а если он, то с какой целью? За все эти недели она, к своему облегчению, ни разу не видела его у себя, а сам он её не тревожил. Они жили, словно соседи, где у каждого был свой личный уголок, хотя ей никак не стоило забывать, что в действительности всё здесь принадлежало одному лишь Малфою, а она довольствовалась тем, что он ей выделял. Осторожно ступая, Гермиона приблизилась к огню и вдруг замерла: в камине безошибочно угадывались остатки синей папки, в которой Малфой столько времени собирал рисунки с ней. Стопка листов с рисунками, которые в ней были, уже успела сгореть, обратившись в пепел, тогда как плотная папка лишь обуглилась по краям. Теперь же плавилась нижняя пластина, и от увесистой папки совершенно ничего не оставалось. Гермиона ощутила, что не желает верить увиденному... Для неё это вдруг стало ещё большим ударом – ещё более личным. В несколько шагов она преодолела расстояние от камина к столу Малфоя и без зазрения совести стала выдвигать ящики. Разумеется, она знала, в каком именно он держал свои рисунки, но решила проверить каждый из них в хрупкой надежде, что папку с её изображениями он просто переложил куда-то. Надеяться на это было бессмысленно, но отчего-то Гермиона не желала верить, что Малфой пошёл дальше и теперь даже таким образом решил избавиться от памяти о ней и их общем прошлом. Другие ящики были отведены под рабочие бумаги, ничего иного в них она не обнаружила, лишь в нижней – вторую, красную папку с его рисунками. Всё ещё не желая верить, Гермиона бесстыдно достала её и принялась листать. Она делала это быстро, дрожащими пальцами, но не из страха, что Малфой внезапно может вернуться, а ведомая желанием опровергнуть очевидную догадку, что он сжёг всё, что было связано с ней. Однако сколько бы портретов и иных изображений она ни пролистала – ни одного, даже отдаленно связанного с ней, Гермиона не обнаружила. Эта папка, точно такая же как та, что оказалась в камине, отличавшаяся лишь цветом, содержала его рисунки с изображением других девушек: кого угодно, от его любовниц до подруги детства и даже Нарциссы с Люциусом, но только не её. Обнаружила Гермиона также пару новых рисунков, которые лежали сверху и никогда ранее не попадались ей на глаза. Что ж, они действительно были свежими, ведь на них были изображены абсолютно голыми, в достаточно раскованных эротических позах, те самые пленницы, о которых говорили парни после собрания с Малфоем. Одну из них Гермионе довелось однажды видеть в лагере, когда девушку только привели сюда, тогда как о второй ей лишь приходилось слышать и то немного.

Гермиона ощутила, насколько обидно и в то же время противно ей стало. Быстрыми движениями запихнув рисунки на место, не желая больше ни смотреть на них, ни тем более разглядывать этих девиц и их формы, но всё же сделав это аккуратно, чтобы Малфой не заметил её вторжения, она засунула папку назад в ящик и с грохотом закрыла его. Её дыхание стало рваным, судорожным. Чувства жажды больше не было, физически она вообще ничего уже не ощущала. На ватных ногах вернувшись назад к камину, уже не заботясь об осторожности из-за осколков, Гермиона сглотнула вставший в горле ком и опустилась перед огнём на колени. К её удаче, она не поранилась, хотя смело могла это сделать. Она даже не смогла бы наверняка описать, что теперь испытывала... Папка почти полностью истлела, а вместе с ней – та частичка прошлого, что принадлежала лишь ей и Малфою, по-особенному объединяя их. Там ведь был даже тот рисунок, что он изобразил для неё в День её рождения, когда она бесстыдно позировала ему обнажённой с подаренным ей серебряным кулоном. Но Малфой ничего не оставил, ничего не пощадил. Гоня её из своей жизни, он решил избавиться даже от таких воспоминаний о ней: за ненадобностью, бесспорно, ставя ещё одну жирную точку в их истории. А она, глупая, ещё рассчитывала на его возможное мифическое возвращение к ней. Святой Мерлин, и о чём она только думала!

Гермиона отчётливо почувствовала, как что-то глубоко внутри надломилось, треснуло, оборвалось. Воздуха резко стало не хватать, потому она жадно ловила его ртом, будто рыба, выброшенная на сушу. Не смея усомниться, она могла сказать одно: никто не умел так ломать её, настолько успешно ударяя по наиболее уязвимым местам, как грёбаный Драко Малфой! И сейчас он нанёс ей новый удар – не менее сокрушительный, чем те, что она испытывала за последнее время. Она уже не знала, сколько ещё способна вынести их, находясь вблизи этого человека. Пожалуй, это был последний... Любовь к нему стала для неё сродни издёвки над собой: пыткой, нескончаемым мазохизмом, мириться с которым она, тем не менее, больше не желала. Не тянула, не могла так... Гермиона ещё какое-то время сидела на полу, пытаясь успокоиться. Слёз не было, зато в её внутреннем мирке стремительно и хорошо ощутимо что-то стало деформироваться, круто меняя при этом и её личность. Вне всяких сомнений, этот момент стал для неё переломным. Этим поступком Драко Малфой собственноручно разрушил очень важную и тонкую связь между ними, и внезапно для себя только сейчас Гермиона согласилась с его решением, уже по своей собственной воле вдруг пожелав избавиться и от всего остального, что могло затрагивать их совместное прошлое. Их практически ничего уже не связывало, они действительно верно шли к тому, чтобы стать совершенно чужими друг другу людьми. Такими поступками он уже не ломал её, нет – лишь закалял!

В сознание закралось ощущение на грани предчувствия, что это только начало для неё... Лишь первая ступень, с которой она отныне будет выстраивать новую себя. Но и это было не всё, ведь Гермиона очень явственно уловила, как стала черстветь какая-то важная составляющая её души. Отчего-то она была уверена, что с этого момента уже не будет прежней.

__________________________________________________________________
* Разумеется, я в курсе, что горячо любимый мной мультфильм "Анастасия" зрители увидели лишь в далеком 1997-ом году, а не 1995-ом. Но... Мой фанфик, мой выдуманный фанонный мир, мои правила :D Не удержалась и внесла небольшие коррективы. Очень уж хотелось видеть в своем представлении танец Драко и Гермионы именно под эту песню и божественную мелодию.

** В сцену с Рамиром, когда Гермиона обдумывает похождения Драко, было внесено изменение. Кто читал спойлеры, заметит его. Про свидания Малфоя она действительно узнает, но позднее и при других обстоятельствах.

*** Для прояснения ситуации: второй части в природе пока не существует) Следующая глава будет второй частью данной лишь потому, что они будут объединены общим, слишком тесным сюжетом: всё это время, включая 41 главу, Гермиона вспоминает то, что переживала на протяжении почти двух месяцев своей жизни.