Марионетка аристократа

Она медленно и задумчиво барабанила пальцами по прикроватному столику. Вот уже битый час Гермиона лежала на кровати в своей спальне и угрюмым взглядом смотрела перед собой, прямо на потолок. Даже о тени улыбки на её лице речи не шло. Она давно уже не плакала – больше месяца... Ровно с того момента, как по воле случая потеряла всё, что имела прежде, а её без того мрачная жизнь круто разделилась на «до» и «после». К своему горю, Гермиона угадала тогда: после перепалки со Стэном Грином она потеряла ребёнка. Единственное, чего она никак не ожидала, что вместе с той потерей из её жизни также исчезнут и их с Драко Малфоем отношения. Даже когда он оставил её тогда – истекающую кровью, измученную и уничтоженную морально, всё равно Гермиона продолжала надеяться, что он одумается, всё хорошенько переосмыслит и вскоре придёт к ней. Но этого так и не произошло. Малфой решил порвать с ней, вот только ей сообщить об этом не соизволил... Это было жестоко! Слишком жестоко по отношению к ней. Задаваться вопросом, за что ей всё это, она также уже перестала. Она имела то, что имела – осталась одна. Беспокоиться о ребенке и его судьбе также больше не приходилось, ведь его больше не было. Мистер Харрис, которого Малфой приказал Монтию срочно доставить к Гермионе, решив проявить последний акт милосердия по отношению к ней, лишь подтвердил факт потери плода.

«Мне жаль» – произнёс он тогда, потупив взгляд. Но Гермионе в те минуты было наплевать на всё, как и на самого этого человека. Она чувствовала небывалое ощущение беспомощности: её руки полностью опустились, это был конец для неё. Только когда мистер Харрис покинул палатку, Гермиона вскочила с постели и, бросившись в подсобную комнату к шкафчику с лечебными припасами, схватила то самое злополучное зелье, которое могло прежде прервать её беременность, и со всего размаха запустила флакон в стену. Склянка тут же разбилась на десятки частей, а осколки и содержимое пузырька заполонили пол. Но Гермионе было всё равно на это, как и на возможность хорошенько порезаться. Бессильно опустившись на пол, она тогда в голос разревелась и закрыла ладонями лицо. Малфоя в палатке не было, той ночью он так больше и не появился, и потому она смело дала волю эмоциям. Около получаса она не могла остановиться – то крича, то замолкая на холодном полу. Тогда для неё всё было кончено: ребенка больше не было, Малфой ушёл, а она... Она была совершенно одна – наедине со своим горем. Мистер Харрис рекомендовал ей на ближайшие дни постельный режим, а также настоятельно советовал пить обезболивающие и успокоительные зелья, но Гермиона не спешила с этим. Ей нужно было прочувствовать всё то, что произошло с ней, она была просто обязана всё это поэтапно пережить сама... Чтобы потом однажды найти силы отпустить!

Малфой объявился лишь к обеду следующего дня. Потрепанный, заспанный – Гермиона понятия не имела, где он ночевал, но вернулся в шатёр он уж точно не с поля битвы. В спальню к ней, куда она переместилась лишь к утру, он заглянул всего на мгновение: даже не взглянув на неё, взял из шкафа чистую одежду и стремительно ушёл. Принял душ, отобедал, привёл себя в порядок и снова покинул шатёр... И плевать он хотел, что всё это время обессилевшая Гермиона с опухшим от слёз лицом пролежала без сна в некогда их общей спальне и слышала все его перемещения в соседних комнатах. Драко Малфою внезапно больше не было до неё дела, и он излишне красноречиво демонстрировал это. Весь день Гермиона тогда провела в кровати. Монтий пытался накормить её: не по указке Малфоя, а, к её неожиданности, из жалости и по доброте душевной. Но она даже не притронулась к еде. Лишь ближе к вечеру, наплевав на всех и вся, Гермиона поднялась с постели, добралась до мини-бара всё также отсутствующего в шатре Малфоя и стащила оттуда бутылку огневиски и один широкий бокал. Вернувшись в спальню и усевшись на кровати по-турецки, вместо того, чтобы принять прописанные колдомедиком зелья, она наполнила бокал до краев и, стараясь напрочь игнорировать обжигающий горло горький вкус напитка, за раз опустошила его, а затем налила ещё одну такую же порцию. Пожалуй, в тот момент она как никогда понимала Малфоя, который нередко пытался таким образом хорошенько напиться. Чихать она хотела на то, как будет чувствовать себя с утра, и как сильно будет раскалываться голова. Ей жить-то не хотелось – что уж было говорить о заботе о своём здоровье! Вторая порция пошла не так удачно, и уже после пары глотков Гермиона, отставив бокал на стол, громко закашлялась и поморщилась. Вкус теперь чувствовался намного явственней, и для неё он был отвратителен. По правде говоря, Гермиона никогда не любила такое пойло и прибегала к нему в компании Малфоя лишь забавы ради, а также чтобы выкинуть из памяти те или иначе часы своей жизни. Именно к этому она и стремилась в тот момент. И всё же Гермиона уже через десяток минут разделалась и со вторым бокалом, а затем и с третьим. После она, отбросив всякие сомнения и заглушив голос разума, поднялась с постели и принялась танцевать – одна, без всякой музыки. То был жаркий танец, но полный отчаяния, желания забыться и выплеснуть в нём все свои эмоции... Всю свою боль. Пять ли, десять, двадцать минут, а может и дольше – Гермиона не знала, сколько протанцевала тогда, параллельно с тем опустошая ещё один бокал. Только безудержный смех, обуявший её под конец, сумел остановить её порыв и вернуть назад в постель. Он был настолько истеричным, что Гермионе стало даже жаль себя... Она словно слышала его со стороны, видела себя со стороны, но ничего не могла с собой поделать. Ей было жаль себя, да и сама она тогда была исключительно жалкой. В одном было её счастье: что её никто тогда не видел. Так и не допив последний, пятый бокал, которым почти литровая бутылка могла облегчить её терзания и порадовать её, Гермиона погрузилась в крепкий и продолжительный сон.

Очнулась она в семь часов утра. Обычно Малфоя к этому времени уже не было ни в палатке, ни в самом Хартпуле. Но в этот день он находился в шатре и копался в своих бумагах за письменным столом. Пробегая мимо него прямиком в ванную комнату из-за накрывших её сильных рвотных позывов, Гермиона даже не взглянула в его сторону... Равно как и он в её. Они оба были здесь, но словно не видели друг друга, да и не хотели того больше. Не меньше двадцати минут Гермиона провела в санузле, обнимаясь с чёртовым унитазом. Ей было чертовски плохо, её желудок выворачивало наизнанку. Она была бледна, как сама смерть, лоб был мокрым. Холодный пот пробрал её насквозь, платье на ней сделалось мокрым... Это чёртово сиреневое платье, которое она так и не сняла после Дня рождения Эйдена, и которое сопровождало половину её жизни с момента её попадания в Малфой-мэнор. Теперь казалось, будто всё это происходило с ней в прошлой жизни. Что уж говорить, даже позавчерашний день начинал казаться ей невыносимо далёким! Лишь смачные следы крови на светлой юбке сурово напоминали о том, что совсем недавно произошло, и насколько плачевной была её участь.

Ещё недавно она лелеяла шаткую надежду на то, что в её скудной и безвольной жизни – ведь, даже несмотря на их с Малфоем нежные отношения, она не принадлежала себе – может появиться нечто настолько ценное, что заставит её драться до победного, всегда идти до конца, жить ради того, чтобы бороться за своё счастье... Это было эгоистичным желанием: вопреки всему, гореть целью родить в этот обезображенный войной мир их с Малфоем ребенка. Умом она понимала все риски, все минусы этого подсознательного решения, но душой... Всей свой душой Гермиона хотела этого! Не ради кого-то – исключительно ради себя. Теперь же у неё не осталось ничего. В тот момент она, даже несмотря на невыносимую обиду на Драко, всё ещё продолжала надеяться, что он одумается и вскоре придёт к ней: окажется рядом, успокоит, утешит и даст надежду, что они смогут пройти через этот непростой этап их жизни. Разумеется, так просто прощать ему произошедшее в доме его китайского друга она не собиралась, как и то, что он устроил на праздновании у Эйдена. Но всё же она дорожила этим человеком, любила его и хотела, чтобы у них был шанс исправить то, что стремительно оказалось разрушено. Она бы, вопреки всему, дала ему такую возможность... Так она думала тогда в надежде, что Малфою это тоже ещё нужно. И как же вдвойне горько спустя недели было осознавать, что «всё ещё нужно» это было лишь ей одной. Когда Гермиона вернулась из ванной комнаты в зал, Малфоя там уже не было. Она лишь мельком обратила на это внимание, а сразу после – вернулась в спальню. Желудок всё ещё крутило, ей было плохо как физически, так и морально. Ничего не хотелось, только провалиться сквозь землю или хотя бы в настолько крепкий сон, чтобы никогда больше не просыпаться и не видеть её охваченный адским пламенем, ещё недавно спокойный и полный любви и надежд мир, который они с Драко столько месяцев выстраивали. Большую часть дня она, даже не шевелясь, пролежала в постели – бесцельно, угрюмо, глядя в потолок потухшим взглядом. Монтий сегодня не стал беспокоить её, видя, что с ней творится что-то совсем неладное, и она жаждет тишины и покоя. Слух улавливал каждый малейший шум: как занимался своими делами эльф, как заглядывал за бумагами кто-то из помощников Малфоя, как явился ближе к вечеру он сам... Гермиона уже и сама не знала, чего теперь ждать от него. Зайдёт ли к ней? Проведает ли? Захочет ли узнать о её самочувствии? Хуже всего было задаваться этими вопросами и терпеливо ждать поступков от человека, который молчаливо решил поставить в отношениях точку. Так или иначе, Драко не пришёл: даже на мгновение на заглянул к ней в спальню. А когда Гермиона ближе к ночи сама выглянула из комнаты, то обнаружила его мирно и с неудобством спящего на диване в зале. В ту секунду возникло ощущение, будто время на мгновение остановилось, а звон в ушах уже ничем не унять... Она столько ждала его, втайне надеясь, что и ему нужно время, чтобы что-то понять, осмыслить и осознать. А он... Он просто молча решил уйти в тень и не пересекаться с ней больше. Даже несмотря на всё то, что Драко вытворял, ей сейчас как никогда требовались его тепло и поддержка, но вместо этого она получила холод и полное безразличие в ответ. Остаться наедине со своими переживаниями и болью было невыносимо, но ощутить, что ты вдобавок осталась покинута – было ещё хуже.

Потерянно забегов взглядом по полу, Гермиона затем стремительным шагом двинулась в ванную комнату. Холодная вода, которой она омыла лицо, помогла немного прийти в себя. Так или иначе, как бы тяжко ей ни было, нужно было взять себя в руки. Взгляд пробежался по зеркалу. На ней до сих пор было это чёртово сиреневое платье, щедро запачканное кровью ниже живота. Гермиона сейчас походила на обезумевшую, ведь целых два дня она не обращала на себя внимание и даже не соизволила за столько времени переодеться. Один лишь вид засохших пятен крови нагнал новую волну удушающих рыданий. Святой Мерлин, ну почему ей было так больно? Безысходность положения и ощущение тотального одиночества давили на неё как никогда. Слёзы с новой силой стекали по щекам, а вид раскрасневшихся глаз в отражении ещё больше приводил в уныние. Позволив себе эту слабость и придя в себя лишь через пару десятков минут, Гермиона затем стремительно скинула с себя платье и встала под душ. На целых два дня она выпала из реальности и, вне всяких сомнений, ещё не один день будет восстанавливаться и собирать себя по частям... Но и дальше продолжать свои самоистязания было нельзя. Наконец приведя себя в порядок, она обмоталась полотенцем и, подхватив с пола сиреневое платье, отправилась назад в спальню. Гермиона не удержалась и всё же бросила ещё один взгляд на мирно спящего Малфоя, даже не соизволившего раздеться до белья. Аристократ, привыкший к роскоши и удобствам – сейчас он скромно спал на диване, который даже не был разложен. Конечно же, ему там было тесно и не слишком комфортно, но он сам решил, что лучше будет ночевать здесь, чем пойдёт к ней... Хотя прекрасно знал, что Гермиона, вопреки всему, всё ещё ждёт его и как никогда в нём нуждается. Что-то с новой силой кольнуло в сердце Гермионы. То была уже даже не боль – горькое ощущение предательства и обида на него, а также на несправедливость происходящего. Она попросту не понимала, как он мог поступать так с ней? Для чего решил отойти в сторону?.. Почему так жестоко покинул, да ещё и в такой момент? За что и почему? И самым очевидным ответом было то, что он, вероятно, винил её в своих ненароком или же намеренно нарушенных планах поскорее разорвать их брачный союз. А может за то, что она вовсе посягнула на мысль завести от него ребенка, будучи на самом деле всего лишь пленной грязнокровкой и слугой его рода. Ведь, как бы они ни любили друг друга, пропасть, разделяющая их, всегда была невыносимо огромной... Просто они её долгое время игнорировали, старательно не замечая. Сглотнув вставший в горле ком и облизав пересохшие губы, Гермиона ушла к себе. Где-то внутри всё ещё теплилась надежда, что, может, завтра он все ещё придёт к ней, молча обнимет и скажет заветное «люблю»... А если не завтра – то послезавтра. Как только сам всё обдумает и поймёт для себя.

Увы, это были лишь её хрупкие надежды, и с реальностью они не имели ничего общего. Он не пришёл ни на третий, ни на четвёртый день. Создалось ощущение, будто они превратились в соседей, которые не желали друг друга ни видеть, ни замечать. Даже в спальню за вещами он больше не заглядывал – за него это делал Монтий. Малфой отныне жил в своих заботах и своём мирке, она – в своём... Куда более мрачном и унылом. Ещё несколько дней она провела в спальне, практически не покидая её. От уроков окклюменции Гермиона временно отказалась, даже не став ничего объяснять своему строгому учителю, а книги по колдомедицине отправились на прикроватную тумбочку и остались не тронуты. Ей ничего не хотелось, в душе зияла невероятных размеров дыра. Кое-как с горем пополам она заставляла себя впихнуть в себя что-то из еды, покидая пределы спальни лишь когда никого больше не было в палатке. Сиреневое платье всё это время висело на вешалке на дверце шкафа, прямо перед глазами Гермионы, тогда как она, лёжа в постели и безжалостно кусая ногти, часто пустым, ничего не видящим взглядом рассматривала его. Она снова и снова пыталась понять, что же будет дальше... Как ей теперь жить? Что делать? На что убивать своё собственное время, которого внезапно стало слишком много, но которое стало ей лишь в тягость? Теперь она словно принадлежала самой себе, но с жирной оговоркой, ведь Гермиона не имела права покинуть военный лагерь. Ей богу, лучше бы Малфой вернул её назад в мэнор, чем продолжал держать при себе в четырёх стенах и дальше мучил неизвестностью и тотальным одиночеством!..

Когда же наступил пятый день, в палатку ближе к обеду внезапно нагрянула неожиданная гостья... То была Нарцисса Малфой! Уже хмельная Гермиона в это время возвращалась в спальню от барной стойки, прихватив очередную бутылку из запасов Малфоя, когда увидела её, входящую в шатёр. Как всегда красивая, ухоженная до невообразимого идеала, статная и роскошно одетая. Гермиона лишь мельком бросила на неё оценивающий взгляд, обратив внимание на новую утепленную дорожную мантию тёмно-зеленого цвета с красивыми витиеватыми узорами на рукавах. Бутылку в своих руках она даже не стала пытаться прятать за спиной.

– Миссис Малфой, – опустив глаза, быстро поклонилась ей Гермиона. – Мистера Драко Малфоя здесь сейчас нет, он появится в шатре ближе к ночи. Прошу меня простить.

Всё, чего сейчас хотелось Гермионе, так это как можно скорее уйти, даже сбежать – от этих внимательных тёмных глаз, усердно разглядывающих её бледное лицо и угрюмое, если вовсе не кислое выражение на нём. Разумеется, Гермиона заметила, что Нарцисса собралась что-то сказать, и уж точно желала задержаться, раз уж двинулась к дивану и начала стягивать с рук кожаные перчатки. Однако продолжать разговор у Гермионы не было ни сил, ни желания, и потому она, проявив вольность, граничащую для служанки с наглостью, быстро развернулась и практически сбежала в свою спальню, оставляя Нарциссу одну. Прикрыв за собой дверь, она откупорила бутылку огневиски, сделала из неё пару больших глотков, а затем опустилась на кровать. Её тяжёлый взгляд пробежался по двери. И пусть в спальне она была в полном одиночестве, всё равно ей не хотелось, чтобы Нарцисса оставалась в палатке. С каждой секундой внутри разгорался огонёк скрытой злобы и обиды уже не только на это мир и Драко Малфоя, но также и на его мать, которая всё знала. Она ведь была единственной, кому Гермиона рассказала о своей беременности, от кого не стала утаивать горькую правду... И в итоге всё, что сделала Нарцисса – так это предложила ей как можно скорее прибегнуть к зельям, которые избавят её от этой ноши. Теперь же, когда никакого ребенка больше не было, осознавать это было вдвойне больно и обидно, ведь Нарцисса, гиппогриф её раздери, могла стать бабушкой её ребенка! Могла однажды держать своего родного внука, сына Драко, на руках. Невольно вспомнилось, как пару месяцев назад Гермиона выяснила, что Драко и сам Люциус Малфой также являются полукровками, и что происхождение Люциуса от служанки грязных кровей было благополучно скрыто его родным отцом, Абраксасом Малфоем. И это лишний раз было подтверждением тому, что если чистокровные ублюдки хотят сохранить жизнь своим детям, какая бы кровь не была в них намешана – они это, чёрт бы их побрал, делают! Изворачиваются, как могут, подтасовывают факты, ищут пути обхода...

Но на ребенка Гермионы такая блажь в глазах Нарциссы, увы, даже теоретически не распространялась, отчего теперь, уже после его потери, хотелось попросту проклинать её... Пусть даже та не ведала об истиной родословной своих мужа и сына и махинациях их рода. Дыхание Гермионы стало учащённым, глаза заблестели от подступающих удушливых слёз, но она всё же не дала им выхода. Вместо этого она сделала ещё пару глотков из бутылки. Её злость на ситуацию в целом, на Драко, которому внезапно стало всё равно на неё, на Нарциссу, которая не стала помогать ей сохранять плод, но в особенности на этот гребаный мир, который лишил её даже мизерного шанса стать матерью и спокойно выносить и родить это дитя – обострённый клубок яростных, тягучих взрывных эмоций перекрывал всё остальное. И хуже всего было то, что в поле зрения Гермионы по своей воле оказалась Нарцисса, решившая при любом раскладе пересечься с ней и побеседовать один на один. Уже в момент, когда она открыла дверь спальни, Гермиона краем ещё не до конца затуманенного гневом и обидой сознания поняла, что ничем хорошим эта встреча не закончится.

– Я могу войти? – вежливо поинтересовалась у неё Нарцисса. Но у Гермионы её мирный тон на фоне прежних раздумий и обучавших её эмоций вызвал лишь желчную ухмылку.

– Зачем? – вскинув брови, но даже не одарив аристократку взглядом, бросила в ответ Гермиона. Нарцисса молча поджала губы, но всё же прикрыла за собой дверь и остановилась при входе, не спеша приближаться. Уходить она также не собиралась, даже несмотря на то, что негативный настрой Гермионы был очевиден. Её взгляд пал на окровавленное сиреневое платье, по-прежнему висевшее на дверце шкафа. Оно смотрелось жутко! Передняя часть юбки была густо вымазана засохшей кровью, чистить которую явно никто не спешил. От одного вида перепачканного исходом трагичных событий некогда прекрасного платья Нарциссе стало не по себе, и она быстро отвела взгляд в сторону.

– Мистер Харрис вчера вечером появлялся в мэноре, доставлял мне средство от мигрени. И только вчера по моей просьбе – хотя, если уж говорить честно, по моему требованию – рассказал, как обстоят ваши дела. Я не знала ранее, что у вас стряслось, – негромким голосом заговорила Нарцисса, перебирая пальцами всё те же перчатки. Её неодобрительный взгляд на мгновение скользнул по бутылке в руках Гермионы, но говорить на эту тему, тем более с порога и с убитой горем девушкой, она не собиралась. – Мне жаль, что с вами такое произошло, Гермиона. Я соболезную вашей утрате, – весьма искренне проговорила Нарцисса, но Гермиона, услышав это, лишь нервно рассмеялась. Только сейчас она посмотрела на незваную гостью, и колкий взгляд Гермионы впился в её лицо.

– Соболезнуете? Серьёзно? Вам самой не смешно мне такое говорить, миледи?! – выплюнула она, брезгливо морщась. Усевшись на кровати, Гермиона отставила огневиски в сторону.

– Гермиона... – ошарашено начала Нарцисса, но та не дела ей и слова сказать.

– Какое же это лицемерие с вашей стороны! Признайтесь уж честно: вы пришли самолично убедиться в том, что плод наконец мёртв, и одной проблемой для вас и вашей семьи стало меньше! И ничем иным, кроме красивой лжи, ваше сочувствие назвать нельзя! – Гермиона ощутила, как её начало лихорадить. Руки затряслись, дыхание всё сильнее стало перехватывать – то ли от душащих её рыданий, которым она так и не дала выхода, то ли от гнева, который от одного вида Нарциссы обуял её с каждой секундой всё сильнее.

– Гермиона, это не так! – негромко заговорила Нарцисса. Сделав тяжёлый вздох, она всё же приблизилась к девушке и осторожно присела на край кровати. Гермиона же в ответ молчаливо отодвинулась от неё, даже, скорее, шарахнулась в сторону, отчаянно качая головой и глядя теперь куда угодно, но только не на неё. – Поверьте, мне также жаль, что всё так обернулось.

– Жаль, что так? А как бы вам было не жаль? Если бы плод тихо сдох во мне от выпитой отравы? Тогда бы вам было не жаль – его, меня, себя? Тогда бы всё было в порядке и шло по плану, не так ли? – на повышенных тонах заговорила с ней Гермиона. – Вы ведь даже ничего не попытались предложить, ни единого варианта выхода из сложившейся ситуации, – сощурив заблестевшие от вновь нахлынувших слез глаза, озвучила главное Гермиона. Ее обвиняющий тон был слишком очевидным.

– Мисс Грейнджер, поверьте, я не желала вам плохого... – на мгновение стушевалась Нарцисса. Видеть поглощённую горем девушку, которая саму себя не помнила, ей было совсем непросто. Но ещё тяжелее было слышать то, что отдалённо было правдой, которую никто из них ранее не произносил вслух.

– Как и хорошего! – оборвала ее Гермиона и только сейчас посмотрела на неё волчьим взглядом. – Вы Малфой, ваши возможности обширны, но вы даже не предприняли ни единой попытки что-либо сделать, как-то спасти это дитя. Быть может, сокрыть его после рождения и замести все следы к нему! Вы ничего из этого не озвучили при нашей прошлой встрече.

– Гермиона, это было нецелесообразно! Услышьте меня. Этот ребенок мог сломать ваши жизни задолго до своего появления на свет. Даже вас и моего сына могли лишить жизней, стоило кому-то из врагов Драко прознать про вашу беременность. А уж что бы с вами стало, дойди такая информация до Темного Лорда! Разве справедлива такая цена?

– Я вас умоляю, Нарцисса! – без зазрения совести выплюнула эти слова Гермиона, назвав свою госпожу по имени и посмотрев в ее ухоженное лицо крайне раздраженным взглядом. – Все ведь гораздо проще: вам не нужен был этот полукровка. Как и я – ваша давняя головная боль, порождённая эгоистичной прихотью вашего сына. Это я желала этого ребенка, готова была защищать его и бороться за его право существовать, дорожила им и оттого никак не находила в себе сил оборвать его жизнь. Для вас же он изначально являлся обузой с нечистой кровью.

– Гермиона... – попыталась остановить ее Нарцисса, удручённо покачав головой. Но та снова перебила ее, не желая слушать:

– Не пытайтесь! Даже не пытайтесь выставить себя благодетельницей, что понимает меня и сочувствует. Это был ваш внук! И вам на него было глубоко наплевать, – Гермиона уже рычала на свою гостью и госпожу в одном лице, даже не пытаясь сдержать эмоции. К черту их всех! К черту этих лицемеров с их сладкими речами, которые не стоят и ломаного гроша. Она слишком доверяла этим людям, верила в них... И что в итоге?! Она оказалась никому не нужная, пьяная, одинокая и разбитая своим горем. И всем им объективно было все равно на нее. Драко хладнокровно отошел в сторону, Нарцисса пришла убедиться разве что в том, что ее сын спокойно пережил этот эпизод своей жизни, и с плодом покончено. А Гермиона... А что она?! Если последним актом милосердия со стороны Драко Малфоя было разве что вызвать для нее, истекающей кровью, колдомедика – о чем ещё могла идти речь? О какой заботе о ней, как о небезразличном для них человеке? Все было просто и понятно без лишних слов, уже потому слушать фальшь и тем более верить в нее Гермиона больше не желала. С неё довольно! – Все вы настолько пропитаны лицемерием, что уже озвучиваете это всё, свято веря в свою невиновность! А на деле же вы – убийцы! Самые настоящие. Или как минимум, пособники всего самого мрачного, кровавого и ужасного, что творится в этом мире! И пособницей убийства собственного внука вы также только рады были стать, лишь бы избавить свой гордый род от полукровки с вашей фамилией!..

Гермиона не договорила, так как ей внезапно прилетела звонкая пощечина. Нарцисса шумно выдохнула и быстро заморгала, Гермиона же вся сгорбилась. Её глаза теперь были прикрыты, а левой рукой она держалась за раскрасневшуюся щеку. Этот эпизод будто заставил их обеих резко переосмыслить происходящее и в мгновение остыть, опомнившись от нахлынувших на них обеих эмоций.

– Простите меня, Гермиона! Мне жаль, что... – вопреки прежним обвинениям Гермионы, решила извиниться за свой поступок Нарцисса, однако та прервала её.

– Нет... – пару секунд Гермиона помолчала, а затем совсем тихо продолжила, будто приходя в себя: – Это вы простите! Я не имела права говорить вам такое, как и беседовать с вами в таком тоне, перебивать, грубить. Не имела!

Нарцисса повела плечами, несколько растерявшись. В комнате возникла напряжённая, но в то же время наполненная горечью тишина. Всё это время Гермиона не поднимала на свою гостью глаз. Ей всерьёз стало стыдно за свои слова и поведение. Нарцисса также молчала, сочувственным взглядом рассматривая растрепанную девушку, под глазами которой залегли глубокие тёмные круги. Было заметно, насколько она исхудала за какую-то неделю, какой изнуренной и потерянной теперь была. Ухаживать за собой у неё сейчас не было ни сил, ни малейшего желания, отчего на ней были самые простые джинсы и мятая клетчатая женская рубашка. С первого взгляда на Гермиону становилось понятно, как ей было плохо, и насколько всё равно на то, что творилось теперь в этом мире за пределами шатра. Она будто выпала из реальности, растворившись в своем горе и потере, и никак не могла отпустить ситуацию... И всё же она первой тихо заговорила, буравя взглядом кровать и кусая заметно потрескавшиеся губы:

– Вы всегда были добры ко мне и не раз относились с пониманием, хотя не обязаны были. Я же не в первый раз сорвалась на вас, позволяя себе крайне грубые, граничащие с хамством высказывания. Я всего лишь слуга в вашем доме, далеко не по вашей прихоти оказавшаяся в мэноре. И мне никогда не стоило забываться.

– Конечно же, я принимаю ваши извинения. Вам больно, эмоции взяли верх над вами, но всё же стоит стараться всегда думать холодной головой, – позволила себе легкую улыбку Нарцисса. Она проговорила это без порицания, стараясь не добивать без того морально изничтоженную скорбью девушку.

– Разумеется, – еле слышно отозвалась Гермиона. Теперь в её речи не виднелось и тени былого гонора. Нарцисса внимательно смотрела на неё. Гермиона Грейнджер симпатизировала ей уже хотя бы тем, что умела брать ответственность за свои ошибки на себя, и к тому же была честна как с собой, так и с другими. Её бойкость никогда не была преградой на пути совестливости, которая жила в её светлой душе. Заносчивость была ей нетипична – лишь редкие небеспричинные вспышки гнева, о которых она позднее начинала искренне раскаиваться, как это было сейчас. И Нарцисса всё это прекрасно видела в ней.

– Что же касается вашей роли слуги в нашем доме... Боюсь, что дело давно обстоит не настолько плоско, как это было поначалу, – с чуть большей теплотой проговорила Нарцисса. Гермиона несмело подняла на неё глаза. Помешкавшись пару секунд, Нарцисса протянула руку и заботливым, материнским жестом убрала выбившуюся при ударе прядь волос ей за ухо. Гермиона даже не шевельнулась. Сложно было передать, насколько ей было непривычно наблюдать такое трепетное отношение к ней со стороны Нарциссы. И всё же отказываться от него она не хотела, ведь ей было слишком плохо, чтобы гнать единственного человека, которому сейчас было хоть какое-то дело до неё и её горя.

– Я не думаю, что что-то в действительности круто изменилось. А что было – то являлось лишь временной иллюзией, которая всем была до определенного момента выгодна... или же желанна, – отведя взгляд в сторону, задумчиво проговорила Гермиона. Разумеется, она имела в виду себя и Драко, которые некоторое время играли в любовь и этим изменили свои исходные роли... Но всё рано или поздно вернулось на круги своя, и ей вновь пришлось напомнить себе, кем она стала, какое место заняла в этом мире после проигрыша в битве при Хогвартсе. Ещё тогда она потеряла всё. Жаль, что долгое время тешила себя верой в то, что позднее приобрела новый мир, коим были Малфой и их чувства, их клятвы в любви. Все они были лишь игрой, которая, вероятно, помогала Драко находить временный покой в объятьях с ней вдали от ужасов войны, которые он своими глазами наблюдал день изо дня... Но то была игра, о которой он сам долгое время не подозревал, также позволив себе поверить, что по-настоящему полюбил. Теперь же этот сладостный сон постепенно рассеивался для Гермионы, обрывая все надежды, что в отношении с ним что-то ещё может измениться к лучшему. Уже потому ощущение потерянности, разбитости и не знания, что делать с этим и как жить дальше, особенно у него под боком, стали терзать её с каждым днём все сильнее. Но говорить об этом Нарциссе она не стала – это было слишком личным и оттого неуместным.

– И всё же кое-что изменилось. Вы стали нам намного ближе, чем были изначально, являясь в прошлом лишь однокурсницей сына из другого мира. Вы часть нашего дома и относитесь к тем обитателям замка, кто стал нам роднее всего. Между мной и вами, стоит признать, образовались доверительные отношения, и я рада этому. Так проще и вам, и мне, – призналась ей Нарцисса. И хотя было в этих словах то, что хотя бы немного грело душу Гермионы, обольщаться она не собиралась.

«Как и выгоднее нам обеим. И забывать об этом не стоит» – напомнила себе Гермиона, понимая, что даже если отчасти Нарцисса правда за столько времени стала очень хорошо к ней относиться, с другой же стороны – всё упиралась в то, что она не желала отдалять от себя человека, который столько раз выручал её в бедах Драко. Нарциссе было только на руку их мирное общение. Однако плохого в этом Гермиона не видела, хоть и понимала, что временами её используют. Но доброе отношение Нарциссы и её ответная помощь и поддержка во многих вопросах ни единожды компенсировали это Гермионе.

– Именно потому позвольте всё же сказать, что мне действительно жаль, что вам пришлось через такое пройти. Я вижу и знаю, какая болезненная это для вас потеря, – продолжила Нарцисса. Касаться этой темы заново, по мнению Гермионы, больше не стоило, потому как собеседница Нарциссы быстро ощетинилась и криво усмехнулась.

– Знать этого вы не можете, вы не были в моей шкуре, – стараясь попридержать свои негативные эмоции, тем не менее, напомнила ей Гермиона. Нарцисса опустила глаза и помолчала некоторое время, и лишь потом тихо заговорила:

– Ошибаетесь. Была. Мне, как никому другому, хорошо известно, что значит терять ребенка и всякую надежду; что значит испытывать как минимум схожую боль.

Гермиона медленно перевела на неё удивлённый и подавленный взгляд, на мгновение усомнившись в правдивости её слов. Она никогда и ни от кого не слышала, чтобы Нарцисса однажды сталкивалась с подобной травмой. Но всё же не смела допустить мысль, что та станет врать ей на такую тему – Нарциссе это было ни к чему.

– Это признание ведь связано не с Драко? – осторожно уточнила Гермиона. Нарцисса натянуто улыбнулась и качнула головой, встретившись с ней взглядом.

– Нет. Драко не знает этой истории, вернее – не помнит. А я стараюсь никогда не вспоминать, ведь это было очень давно.

Гермиона молча смотрела на неё, не спеша заговаривать или расспрашивать. Отчасти ей было любопытно узнать обо всём подробнее, но с другой стороны – ей самой было тяжко от своей потери, и давить Нарциссе на больную мозоль хотелось меньше всего. Ещё немного Нарцисса помолчала, никто из них не нарушал гнетущую тишину, но потом леди Малфой неожиданно решила сама обо всём поведать. И было очень заметно, что даже спустя годы это давалось ей нелегко.

– Мне всегда хотелось троих детей, как и у моих родителей, Люциус же рассчитывал как минимум на двоих наследников. Он никогда не был плохим отцом, но в этом вопросе проявлял скорее стратегию и холодный расчет: с одним ребенком всякое может случиться, а он не был готов рисковать, желая продолжить свой великий род. Драко был нашим первенцем, с беременностью и родами все тогда прошло успешно, и я, разумеется, рассчитывала вскоре выносить и подарить супругу ещё детей. Люциус всячески поддерживал моё решение. Я была молодой, здоровой и верила, что для меня это не составит труда, к тому же желала этого сама. Некоторое время у нас ничего не выходило, но когда Драко исполнилось шесть лет – я снова забеременела. Всё было хорошо, я наслаждалась этим периодом, пусть он и не всегда был простым, особенно физически. Однако мысль о том, что у меня может появиться ещё один сын или, признаться, ещё лучше – прелестная дочка, только укрепляла мою веру в то, что я делаю, к чему стремлюсь. Но всё изменил один неосторожный случай... – Нарцисса поджала губы и помолчала несколько секунд. Было заметно, что она не подбирает слова, а ищет силы, чтобы продолжить свой печальный рассказ, её личную трагедию, о которой она много лет предпочитала не вспоминать. Гермиона не смела её перебивать и тоже сидела молча, впитывая каждое её слово. Грусть и опустошение, исходившие от Нарциссы, ощущались слишком хорошо, и эти чувства, только помноженные на сто, сейчас испытывала сама Гермиона. – Мы всегда поддерживали с Паркинсонами дружеские отношения, к тому же в обеих семьях росли дети, которые неплохо сдружились. В тот период в семье Паркинсон были гости – родственники из Америки, которые на время поселились у них, и один из детей, троюродный брат Панси – Нолан, девяти лет от роду, внезапно слёг с опасной лихорадкой. А буквально через пару дней у самой Панси должен был быть День рождения. Когда мы виделись с Паркинсонами ранее, Панси самолично рассказывала Драко о приготовлениях к празднику и о том, какие сладости и огромный торт ждут их в коронный день. А её на тот момент ещё здоровый брат Нолан пообещал Драко, что они большую часть времени будут играть в квиддич во дворе, и он научит его многим новым приемам. Нолан был интересным мальчиком, талантливым юным игроком, Драко даже ровнялся на него и потому жаждал с ним общения. Для Драко одна мысль об этом празднике стала крайне желанной, он очень этого ждал и хотел. И когда узнал, что всё отменяется, и мы уже не пойдём к Паркинсонам – очень расстроился. Мы объясняли ему, что Нолан заболел и не сможет с ним поиграть, а этот вид лихорадки – очень опасный и заразный, потому даже с Панси встретиться не сможем, хотя сама она, к счастью, не заболела. Драко не просто обиделся на нас – он стал устраивать откровенные бунты и протесты, не желая с таким мириться. Проблема была в том, что несколько раз до того, как лихорадка появилась в доме Паркинсонов, Драко хорошенько шалил, и Люциус предупреждал его, что если продолжит в том же духе – праздника ему не видать. Потому он совершенно не хотел верить, что всё отменилось из-за какой-то болезни, и лишь по этой причине мы не хотим отпускать его туда. Когда же наступил День рождения Панси, Люциусу пришлось работать до ночи, и мы с Драко были дома вдвоем. Мне нездоровилось, токсикоз давал о себе знать. Зельями я старалась не злоупотреблять, потому уложила сына пораньше и тоже отправилась отдыхать. Я не ожидала, что Драко решит обыграть ситуацию и сам отправится в дом к Паркисонам, ведь он тогда был совсем мал. К тому моменту у него уже была первая метла, на которой он тренировался понемногу ещё с трех лет, и потому он, самолично нарядившись в парадный костюм и открыв окно, полетел к своим друзьям. Особняк Паркинсонов находится недалеко от нас, пятнадцать минут полёта, в котором, к моему огромному облегчению, с ним не произошло ничего плохого. Но туда Драко попал вовсе не через центральный вход, в противном случае мистер Паркинсон сразу же отправил бы его домой, а залетел прямиком в окно Нолана. Дети есть дети: Нолану было скучно одному, потому он сразу запустил Драко к себе, чтобы они могли поиграть и пообщаться. Отсутствие Драко домовые эльфы обнаружили где-то через сорок минут, заглянув проверить его в спальне. Они сразу сообщили мне обо всём и отправились искать его на территории мэнора. Когда же они его там не обнаружили, я сразу догадалась, что он, к моему ужасу, мог отправиться к Паркинсонам. Домовики, несмотря на протесты Драко, очень скоро вернули его домой. Большой моей ошибкой было не отдалиться от Драко профилактики ради, а провести тот вечер рядом с ним, беседуя о его поведении, а затем заново укладывая спать. Уже утром мы планировали на всякий случай вызвать к нам колдомедика, чтобы он осмотрел Драко, но холера опередила нас, и мы оба проснулись больными, – сказав это, Нарцисса поджала губы и опустила голову. Было понятно, что с этого момента наступил главный ужас той истории, сильно ранивший её. Гермионе также стало горько от мысли, чем всё закончилось, и что сейчас она напрямую услышит об этом. Нарцисса вскоре продолжила, но безэмоциональным тоном, хотя Гермиона готова была поспорить, что в нём таилось немало скрытой боли. – Драко переносил болезнь тяжело, а я, неожиданно для себя – ещё тяжелее. Я не боялась тогда за себя, только за Драко и ребенка, которого вынашивала. Я была уже на пятом месяце беременности, очень ждала его и, конечно же, боялась потерять, успев проникнуться мыслью, как уже вскоре он появится на свет, и я снова буду нянчить родного малыша, наслаждаясь материнством. Колдомедик делал всё, что мог, эльфы также не отходили от нас, но для их вида эта лихорадка хотя бы не была опасна. Даже Люциус был рядом: его болезнь не взяла, но он отменил все дела и на свой страх и риск находился всё это время с нами. Драко быстро шёл на поправку, хотя бы это грело мне душу, ведь я ужасно боялась одной только мысли, что с ним может случиться нечто ужасное... Как то, через что проходила я сама. Жар был нестерпимый, его не получалось сбить, я действительно лихорадила, в беспамятстве металась по постели дольше недели, всё тело горело изнутри, на коже появилось множество высыпаний. Мне необходимо было серьёзное лечение, и меня отправили в Святое Мунго. Зелья, что давали мне, были серьёзными, ядовитыми для плода, но Люциус дал докторам добро лечить меня всем, что необходимо: моя жизнь была для него в приоритете. Всё закончилось тем, что я на несколько дней впала в состояние, которое вы в маггловском мире называете комой, а плод начал гибнуть во мне, и одновременно с тем открылось сильное внутреннее кровотечение. – Гермиона шумно выдохнула, даже слышать о таком было тяжело. Нарцисса старалась рассказывать свою историю бесстрастно, но кто бы знал, чего ей это стоило! – Меня отправили на операционный стол. Манипуляции, что доктора проводили над моим бездыханным телом, пытаясь сохранить мне жизнь, закончились тем, что плод бесследно убрали из меня, но моё женское здоровье сильно пошатнулось. Когда я очнулась, то всё уже закончилось: ребенка, что я вынашивала, больше не было. Меня не стали сразу пугать негативными прогнозами, для начала полностью излечили от страшной лихорадки. Только когда меня отправляли уже здоровую домой, я узнала, что больше не могу иметь детей.

Нарцисса замолчала, уткнув тяжёлый взгляд в пол, а Гермиона с охватившей её жгучей печалью мельком посматривала в её лицо. Сложно было поверить, что эта сильная духом, вполне счастливая, самодостаточная и уверенная в себе аристократка, на первый взгляд ни в чем не нуждающаяся в этой жизни, в прошлом пережила такой удар. Гермиона никогда не задавалась вопросом, почему у четы Малфоев не было других детей, кроме Драко. Ей казалось, что они, подобно другим семьям голубых кровей, придерживались каких-то своих определенных установок и намеренно не заводили их, считая, что одного прямого наследника более чем достаточно. Но их история оказалась куда более трагичной, а отсутствие других отпрысков – небеспричинным. Сложно было не признать, что Гермиона теперь испытывала острое сочувствие по отношению к Нарциссе. Её беда из прошлого заставила Гермиону хотя бы на время оставить своё горе и переключиться на эту историю, прочувствовать её.

– Но вы стойко пережили это, – наконец нарушила тишину Гермиона. Нарцисса подняла на неё глаза, на мгновение натянуто улыбнулась и лишь после заговорила:

– Со временем. Мной тоже было пролито немало слёз: и по моей утрате, и по той жизни и возможностям, которых меня поневоле лишили. Хуже всего было то, что я ничего не могла тогда сделать, ни на что не могла повлиять. Я находилась либо в беспамятстве, либо была окутана такой горячкой, что ничего не соображала, а просветы в сознании случались нечасто. Две с половиной недели лихорадки были для меня сущим адом. Я не была слаба здоровьем, но мне очень не повезло подхватить эту болезнь – она сильно измучила меня, благо, что не убила... Но сколько всего отняла! С мыслью снова стать матерью мне пришлось раз и навсегда распрощаться, хоть в дальнейшем я не раз обследовалась у лучших специалистов в надежде на чудо. Мы с Люциус пытались завести ещё детей, но... Этого так и не произошло. Что касается Драко – он был счастлив, что я вернулась. Пока я была беременна, он очень ждал появления на свет второго ребенка. Он даже не ревновал заранее, наоборот – мечтал, как с гордым видом знатока будет обучать всему младшего брата или сестру. И когда Драко узнал, что этому не бывать, а от языкастых домовиков вдобавок услышал ненароком обсуждение того, что всё произошло по его вине – у него случилась самая настоящая истерика. Ему было всего шесть лет, но он очень сильно переживал внезапно навалившееся на него знание о том, что мама чуть не умерла по его вине, а желанного всеми младшего ребенка не стало по той же причине. Мы никак не могли его успокоить, ему стали сниться кошмары, и даже успокоительные зелья были слабым помощником в этом деле. Его чувства они притупляли, но не его мысли. Драко часто стал говорить на эту тему, сделался замкнутым, всё время залезал ко мне на колени, плакал и извинялся. Когда же мы с Люциусом поняли, что известие всерьёз травмировало его, и это может наложить отпечаток на его будущем, то обсудили всё и приняли решение раз и навсегда оставить эту историю в прошлом. Эльфам строго-настрого было запрещено впредь затрагивать эту тему, а к Драко мы пригласили специалиста, который изъял его воспоминания о моей беременности и о том, что я вообще болела тогда. Драко помнил лишь, что слетал к Паркинсонам, его доставили домой, он серьёзно заболел, но через неделю поправился, и это стало для него хорошим уроком впредь слушать старших и быть осторожнее. Это был рискованный шаг – подпускать кого-то к его воспоминаниям, но спокойствие сына было нам дороже всего, тем более когда ребенок у нас остался один-единственный. С тех пор мы никогда не заговаривали об этом при Драко, даже не упоминали о том случае, как и все наши друзья, родственники, знакомые. Он не знает о том, что было, и я не хочу, чтобы это изменилось, – озвучив последнюю фразу, Нарцисса решительно посмотрела на Гермиону. Та покачала головой.

– Не сомневайтесь: это ваша тайна, и я никому и никогда её не раскрою. Если однажды Драко суждено будет об этом узнать, то только от вас – ни от кого больше!

– Благодарю, – кивнула ей Нарцисса. Около минуты они вновь помолчали, каждая была погружена в свои мысли. Но вскоре Нарцисса опять затронула крайне болезненную для Гермионы тему, но лишь с целью облегчить её страдания, дать кое-что понять. – Поверьте, мне знакомы ваши чувства: горечь утраты, растерянность, злость и вместе с тем печаль за разбитые надежды и мечты – и всё это в одном флаконе. Ни одна мать не заслуживает испытать эту боль и знать, что жестокий выбор был сделан за неё! Это не приносит облегчения – лишь чувство беспомощности. Я долгое время отторгала мысль о том, что колдомедики всё делали во благо, борясь за мою жизнь и всячески пытаясь спасти. От того, чтобы не впасть в затяжную депрессию после потери ребенка, меня спасала лишь необходимость быть матерью для Драко, который всё чувствовал от меня и очень переживал. И тем не менее: шесть лет я ждала, когда Мерлин снова пошлёт мне детей, и когда это наконец произошло – я раз и навсегда лишилась возможности снова стать матерью и самолично творить свою судьбу. Это невыносимое чувство: переживать последствия того, что у тебя грубо чужими руками отобрали и с корнем вырвали твою мечту. Я знаю, как тяжело это пережить, но вам необходимо это сделать: отболеть, выстрадать своё, а затем найти силы взять себя в руки и идти дальше. К тому же, если судьба ещё будет к вам благосклонна, и обстоятельства не будут настолько суровы – кто знает, может и вы ещё познаете радость материнства. Для вас ещё не всё потеряно!

– Я больше не хочу тешить себя иллюзиями, миссис Малфой, – попыталась улыбнуться ей Гермиона, что вышло очень кисло. Однако тон её больше не был ни грубым, ни обвиняющим, ни даже заносчивым. – Я благодарна вам за то, что вы поделились со мной вашей личной трагедией. Но всё же наши истории не идентичны.

– И не должны таковыми быть, ведь это ваш путь, – постаралась поддержать её Нарцисса. Но Гермиона покачала головой.

– Он в любом случае должен был умереть. И если бы мне пришлось сделать всё самой – возможно, это сломило бы меня не меньше, а может даже ещё сильнее, ведь чувство вины шло бы со мной рука об руку. У вас отняла ваше заветное дитя страшная болезнь, а у меня его с первых дней пыталась отнять суровая реальность. – Гермиона опустила глаза. Снова анализировать всё это было для неё тяжким крестом. Она уже никого не обвиняла, ничего плохого не говорила, но Нарциссе отчётливо вспомнились её обвинительные речи, предъявленные ранее за то, что она самолично подталкивала Гермиону к скорому избавлению от плода. Прикусив на мгновение нижнюю губу, Нарцисса медленно заговорила:

– Гермиона, мне также хотелось бы, чтобы вы услышали от меня ещё кое-что, не менее важное, – Нарцисса выдержала паузу, пока Гермиона подняла на неё глаза. Их взгляды встретились, и тогда Нарцисса неспешно продолжила, подбирая слова: – Разумеется, когда вы явились ко мне с признанием о своей беременности, я приняла невыносимо сложное решение, давая вам понять, что правильней всего будет избавиться от плода. Но я не настолько жестока, как вам кажется – моё сердце отнюдь не каменное. Разумеется, я понимаю, что речь шла не просто о каком-то плоде, чье происхождение могло быть скандальным и не выгодным для нас... Речь шла о моём внуке! – сейчас в её словах не звучало ни грамма фальши, лишь сожаление. – Можете не верить мне, но если бы от рождения этого ребенка не зависела жизнь моего сына, в других обстоятельствах я бы повела себя иначе, и сама я уж точно ни за что не пожелала смерти этого невинного дитя! Я правда соболезную вам и чувствую горечь утраты. Всё не должно было так произойти!

Гермионе сложно было верить ей в таком вопросе... Но кидаться обвинениями, снова грубить, пытаться что-то предъявлять – у неё больше не было на то ни сил, ни желания. Как бы там ни было, она видела своими глазами, что частичка раскаяния так или иначе тронула сердце Нарциссы, и, возможно, для неё, Драко и их общего дитя, сложись всё иначе, она правда где-то глубоко в душе желала бы иной судьбы – иного исхода! Ведь всё, чего та истинно хотела для сына, так это счастья и душевного покоя, и всё это ещё недавно он имел рядом с Гермионой... Святой Мерлин, как же тяжело Гермионе было каждый раз напоминать себе о том, что их история с Драко, вероятно, осталась в прошлом. До чего же невыносимо! Что-то больно кольнуло в сердце, но Гермиона даже не пошевелилась, лишь поморщилась на мгновение... Слишком больно было думать, говорить, рассуждать об их ещё недавних отношениях в прошедшем времени! Проще было игнорировать эту мысль, чем позволить сознанию прочувствовать её и принять.

– Спасибо вам. За всё! – постаралась как можно искренней поблагодарить её за этот разговор по душам и попытку поддержать её Гермиона. Теперь ей хотелось как можно скорее завершить этот морально тяжёлый диалог и хотя бы немного побыть одной. И Нарцисса совершенно точно разделяла её негласные планы, потому в сердцах сказала лишь:

– Крепись, бедная девочка! Порой этот мир бывает с нами невероятно жесток!..

* * *

Когда Нарцисса ушла, Гермиона почти сразу уснула, только сначала быстро опустошила до конца злополучную бутылку огневиски. Сон её был беспокойным, но он был ей катастрофически необходим. На добрую половину ночи она словно провалилась в беспамятство, но уже под утро проснулась со слезами на глазах. Причем по двум причинам, одной из которых был больной желудок. Ещё ни разу её так не крутило! Схватившись за живот и подтянув к себе ноги, Гермиона с силой зажмурила глаза. Пожалуй, это было даже дико, но она была рада этой боли... Ведь она отвлекала от другой – ещё большей, душевной. Ей снова снился мальчик со светлыми волосами и карими глазами, который молчаливо стоял напротив и неотрывно смотрел на неё. Он больше ни о чём не спрашивал, лишь грустно смотрел. Причём на этот раз его образ не был чётким, он был расплывчатым, но Гермиона всё равно знала, кто стоит перед ней. Себя она не видела, она будто смотрела на него со стороны, но та ноющая печаль, что охватила её во сне, передалась ей и когда она очнулась. В мире грёз она также сохраняла молчание, ей больше нечего было ему сказать... Да, она не была напрямую причастна к его смерти, однако всё ещё винила себя за всё и разом, но больше всего кляла судьбу и обстоятельства. Образ не покидал её, он намертво отпечатался в её сознании ещё с прошлого появления во сне... Сегодня же будто раз и навсегда закрепился в нём. Её сердце разрывалось от одной мысли об этом нерождённом ребенке, но она ничего уже не могла поделать, ведь его судьба была предрешена. Его больше не существовало, лишь в её мыслях и кошмарах.

– И как мне при таком раскладе вообще отпустить ситуацию? – потирая глаза, спросила она себя. Но вскоре ойкнула от другой боли и сильнее прижала руки к животу. Около получаса она лежала и почти не шевелилась, переваривая приснившееся ей и пытаясь обуздать новую болезнь. Она не знала, сколько было времени и был ли кто в шатре, однако точно знала, что не хотела ни с кем пересекаться. Однако, как она ни убеждала себя, что физическая боль пойдёт ей лишь во благо, помогая переключиться на неё, уже вскоре Гермиона поняла, что это сильнее её. Кляня себя на чём свет стоит, она наконец поняла, что невыносимо мучительные ощущения вконец измучили её, и нужно что-то делать. Со злостью отпихнув ногой бутылку, хотя вины той в непомерном употреблении крепкого алкоголя Гермионой не было, она всё же отправилась на выход из спальни. В коридоре было тихо, и было не похоже, что в шатре кто-то ещё есть, потому Гермиона постаралась поскорее прошмыгнуть в подсобную комнату. Взяв с полки первое попавшееся обезболивающее зелье, она сразу приняла его, выпив больше положенного. Чуть позже нужно было наконец хоть что-то поесть, причем щадящее желудок, но на самом деле аппетита у Гермионы совершенно не было. Вот уж чего она не ожидала, так это новой проблемы, тем более такой! Что ж, огневиски был ей верным другом на протяжении целых пяти дней, за что она была ему мысленно благодарна. Но уж точно не себе за попытку таким способом забыться и заглушить свои страдания. Теперь же она временно была лишена такого способа, и со всеми своими демонами и трагедиями ей предстояло разбираться самолично, что угнетало от одной мысли об этом. Пожалуй, она совершенно не была к такому готова, но и умирать от язвы желудка тоже не собиралась. Шумно выдохнув и качнув головой, Гермиона отправилась на выход.

Будучи поглощенной своими мыслями, она вышла из подсобной комнаты и тут же столкнулась лицом к лицу с Малфоем, который обнажённым, с одним только полотенцем вокруг бёдер, выходил из ванной комнаты. Лишь на долю секунды он взглянул на неё, а затем прошёл мимо и двинулся прямиком в гостиную: молчаливо, с совершенно равнодушным и немного суровым выражением на лице, причём таким, что по её спине прошёл холод. Поначалу у Гермионы возникло желание тихо поздороваться с ним простым будничным «Привет», но после его взгляда не решила и звука произнести... Он даже не взглянул на неё толком, не то что заговорил с ней сам! Надеяться на то, что он справится о её здоровье, вовсе не приходилось. Гермиона даже ощутила себя мебелью или предметом интерьера, который совершенно не стоил его внимания. После всего того, что было между ними прежде, это было больно... По-настоящему больно! Она словно перестала для него существовать. Но хуже всего было не понимать, за что он так поступает с ней, почему так сильно ударяет своим напускным безразличием? Уж лучше бы кричал ей в лицо все свои претензии, чем обжигал своим холодом! Гермиона на мгновение зажмурила глаза и сжала пальцы в кулаки. Меньше всего ей хотелось, чтобы он наблюдал её слезы, чтобы видел, насколько болезненно укалывал таким отношением. Раз уж он так поступал с ней, то и она должна была держать лицо. Он не заслуживал её слёз! С трудом взяв себя в руки, Гермиона быстрым шагом ринулась в спальню. Прижавшись к двери спиной, она проглотила вставший в горле ком. Она уже не знала, что хуже... Столкнуться с реальной физической мукой, с той душевной, что принёс ей беспокойный и крайне горестный сон, или ощутить ненужность от человека, который ещё недавно был ей так дорог, как и она ему... Как ей казалось меньше недели назад. Обидней всего было не понимать того, что происходило между ней и Малфоем. Почему он так поступал с ней? Почему топтал своим равнодушием? Ей оставалось лишь гадать, как так можно обойтись с дорогим сердцу человеком. Как вообще можно быть настолько жестоким?!

Гермиона слышала за дверью шаги. Он собирался и уже вскоре покинул палатку. Одежду ему, вероятно, ещё ночью забрал из шкафа и подготовил Монтий. Драко теперь делал всё возможное, чтобы не пересекаться с ней, а если тому суждено случиться – не смотреть на неё, не реагировать, не замечать... Гермиона стала судорожно глотать ртом воздух. И всё же именно это оказалось для неё больнее всего после прямой встречи с Малфоем: его безразличие. Складывайся отношения между ними в последние месяцы иначе – она бы, может, спокойно пережила эти крутые перемены, но всё же было хорошо. Всё же, мать его, было отлично вплоть до момента, как они посетили его друга Шона с его блядским окружением! Лишь тогда всё начало рушиться... Пока не рухнуло окончательно. Шаткая надежда, что он ещё одумается и придёт к ней, начала рушиться на глазах. Гермиона уже не знала, чего ждать, и совершенно не понимала, как жить дальше, чем жить. Дальше обучаться? Ради кого или чего? Самосовершенствоваться, наряжаться, следить за собой, дышать... Всё это сейчас было ей безразлично. Она больше не чувствовала внутренней силы, в одночасье всё потеряла, а будущее... Есть ли оно у неё вообще?! Медленно, на пошатывающихся ногах, она вернулась в постель, с головой укрылась одеялом, оставив открытым лишь лицо, и вновь поджала ноги к животу, в том числе потому, что желудок всё ещё мучил небывалыми болями, хоть они и начали слегка притупляться. Пожалуй, всё, чего ей теперь хотелось, так это заново забыться сном. Мысли вновь вернулись к образу того мальчика... Зачем он теперь приходил к ней? Почему её сознание заново рисовало его, не желая с ним прощаться? Ей нужно было как-то двигаться дальше, умудриться отпустить его, ведь мучить себя призраком разбитой надежды больше не имело смысла, это теперь походило на самоистязание. И её пыткам пока не было конца и края...

Кусая пересохшие губы, Гермиона молчаливо смотрела в пустоту, ничего не замечая перед собой. Так прошло по меньшей мере пару часов. Нужно было что-то поесть, но не было ни аппетита, ни сил подняться с постели. Что уж говорить о призраках, если она сама себя чувствовала таковой. Живот всё также мучил, болезнь не отпускала до конца, но теперь хотя бы затихла, и Гермиона могла не думать о ней каждую минуту. Ей вообще не хотелось сейчас ни о чём ни думать, ни вспоминать. Горько было это признавать, но с алкоголем ей было гораздо легче справляться со своими травмами. С сегодняшнего же дня трезвое сознание, которое щедро напоминало ей обо всех демонах разом, было её новым мучением. Гермиона даже вздрогнула от неожиданности, когда дверь внезапно приоткрылась, и на пороге появился Монтий.

– Мисс Грейнджер, к вам посетитель, – коротко сообщил он, не спеша уточнять детали.

– Что? Кто? – подала в ответ слабый голос Гермиона, хмурясь, но всё же приподнимаясь на локтях.

– Мисс Эльза Белтсворд.

Услышав это, Гермиона тяжело вздохнула и быстро заморгала. В другой ситуации она была бы только рада её визиту, но сейчас... Ей не хотелось пересекаться с Эльзой, но в особенности, что греха таить – демонстрировать ей себя такую: всю помятую, разбитую, несчастную, что сложно было скрыть. Волнение, что посетило её, было ей несколько неприятно, ведь оно напоминало о том, что она действительно серьёзно запустила себя, отчего ей самой же было стыдно. Но всё же не настолько, чтобы прямо сейчас бежать к шкафу и туалетному столику. Ей всё ещё было плохо, и лишь это занимало все её мысли.

– Вы выйдете к ней, или Монтию передать, что вам нездоровится? – прямо спросил эльф, которому явно было не в радость ждать её ответа и топтаться у двери. Гермиона подняла на него глаза. Он смотрел прямо на неё, но всё же... Она не могла не заметить хорошо скрываемое, однако едва заметное сочувствие. Монтий сам же первым быстро отвел взгляд в сторону, будто не желая, чтобы она заметила это в его глазах, хоть уже и было поздно.

– Да, иду, – несколько заторможено проговорила Гермиона. Обеспокоенный ее состоянием эльф тут же исчез, а Гермиона шумно втянула в себя воздух, а затем решительно поднялась и двинулась ко входу в шатёр.

Эльза стояла на улице, по ту сторону. Заходить внутрь она то ли не решалась, то ли не могла ввиду защитной магии палатки. Гермиону это мало волновало, ведь ей было только на руку, что не пришлось сталкиваться с гостьей лицом к лицу и ловить на себе ещё одну порцию встревоженных взглядов либо же наблюдать её округлившийся живот. Остановившись в паре метров от навеса, Гермиона вдруг замерла, оцепенев и не решаясь двигаться дальше. Мысль о беременности Эльзы с новой силой пронзила сознание. Это было ровно то, чего Гермиона грубо оказалась лишена, и что всё ещё ударяло хлесткой плетью по её нервам... Дыхание перехватило, руки задрожали. Она уже не хотела ни идти дальше, ни заговаривать с Эльзой – только развернуться и сбежать назад в спальню.

– Гермиона, это ты? – вопреки её планам уйти незамеченной, вдруг раздался голос Эльзы.

Гермиона молчаливо уставилась на её тень, видневшуюся на плотной тёмной ткани навеса. Она с трудом находила силы заставить себя что-то говорить в ответ. Видеть сейчас счастливую, полную предвкушения от скорого материнства Эльзу – это было выше её сил.

– Гермиона? – вновь подала голос Эльза.

– Эльза, уходи, – мрачным, обессиленным голосом еле выдавила из себя Гермиона. Та помолчала пару секунд, переваривая такой внезапный ответ, а затем стала засыпать Гермиону ожидаемыми вопросами:

– У тебя что-то произошло? Я могу тебе как-то помочь?

– Нет, не можешь. Прости, но не приходи ко мне больше, а выйти на прогулку с тобой в ближайшее время я не смогу. Так что иди, – резко, хоть и негромко, сказала Гермиона и сразу же собралась вернуться назад в спальню.

– Гермиона, да что с тобой происходит? – Эльза потянулась было к ткани, желая если уж не войти, так хотя бы взглянуть на приятельницу. Но Гермиона осадила её настолько суровым и неожиданным криком, что Эльза быстро опустила руку и отшатнулась назад.

– Нет! Уйди! – Гермиона сама не ожидала, что так поведет себя с ней, но иначе сейчас не могла. Она не просто не хотела компании Эльзы – она желала избежать любого напоминания о том, что у кого-то всё может быть не настолько паршиво, как у неё сейчас, даже радостно. И этим «кем-то» сейчас являлась как раз Эльза. Одна мысль о её счастливом ожидании ребенка травмировала Гермиону. Увы, но она появилась здесь как нельзя некстати!

– Ты уверена, что я ничем не могу тебе помочь? – несмело проговорила Эльза, уже даже не пытающаяся предпринять мимолётных попыток заглянуть в шатёр. Даже через ткань она слышала судорожное дыхание Гермионы, слишком красноречиво говорящее о том, что у неё произошло нечто ужасное.

– Я уже всё сказала тебе! – сквозь зубы процедила Гермиона. Эльза пару раз быстро моргнула, а затем, сдавшись, несмело сказала лишь напоследок:

– Просто знай: если я когда-нибудь понадоблюсь тебе или ты захочешь поговорить – я рядом. Не отталкивай меня окончательно, я не хочу потерять такого друга, как ты. И я искренне надеюсь, что у тебя как можно скорее всё наладится.

Всего через мгновение раздались глухие шаги удаляющейся Эльзы, и Гермиона, добившись своего, наконец осталась одна. Конечно же, она не хотела обижать эту милую и безвредную девушку, с которой хорошо общалась, и намеренно она бы никогда этого не сделала, однако контролировать себя ей сейчас давалось с трудом. Так грубо прогнав Эльзу, она лишний раз сделала больно себе же самой. Но в этом вопросе хотя бы не всё было потеряно, ведь однажды, когда она придет в себя, у неё, может, ещё будет шанс извиниться и наладить их былое общение. А пока Гермионе хотелось лишь побыть вдали от всех и от беременной, окрылённой своей будущей ролью матери и жены Эльзы в особенности! Вопреки своим планам скрыться в спальне, Гермиона всё же направилась на кухню, где хлопотал Монтий. Не говоря ни слова, она наложила в тарелку немного овощного салата и небольшую свежеиспеченную булочку, а после навела себе крепкого чая и опустилась на стул. Она ела мало и очень медленно, по большей части ковыряясь в тарелке. Было заметно, что питаться она заставляет себя через силу. Всё это время Монтий был на кухне, увлеченно занимаясь приготовлением мясной запеканки и время от времени косо поглядывая на Гермиону. Когда же она в какой-то момент скривилась и схватилась рукой за живот, издав мучительный стон, Монтий обратил к ней проницательный взгляд, обернувшись с полотенцем в руках.

– Со мной всё в порядке, и докладывать Малфою не о чем, – проговорила Гермиона, постаравшись как можно скорее выпрямиться и больше не привлекать ненужного внимания.

– Мисс Грейнджер, помимо своих основных обязанностей, Монтий также должен заботиться о вас. Если вас что-то беспокоит, вы всегда можете обратиться с этим к Монтию.

– Всё хорошо, не переживай, – соврала ему Гермиона и сделала вид, что ничего и не было, с чуть большим напускным энтузиазмом взявшись за вилку. Монтий покачал головой и отвернулся от неё, не поверив ни единому слову.

– Помимо зелий от физических болей, у нас также имеются сильные успокоительные зелья, – намекнул ей Монтий. – Вы всегда можете обратиться к ним в трудный момент.

– Я знаю, но ненужно, – уверенно проговорила Гермиона. Монтий всего на мгновение посмотрел на неё из-за плеча, а затем вернулся к своей работе.

– Вы уверены? – опять спросил он. И на какую-то долю секунды у Гермионы затеплилась призрачная надежда, что эту информацию Монтий спрашивал у неё не из-за своей заботы, а по наводке Малфоя... Малфоя, которому, столкнувшись с ней такой с утра, может, ещё было до неё хоть какое-то дело?! И всё же Гермиона отмела эту мысль, не став зазря обнадёживать себя.

– Уверена, – Гермиона помолчала немного, но затем добавила, говоря это скорее себе, чем эльфу: – Все эти зелья лишь временно заглушают боль, но не решают проблему. И стоит их действию завершиться, как ты остаёшься с прежней трагедией и внезапно чувствуешь всё слишком остро, будто на тебя с новой силой навалились все твои негативные эмоции, и потому снова бежишь в подсобку... Нет уж, мне нужно пройти этот путь самой. Лишь тогда я спустя время смогу своими силами идти дальше – так будет правильнее и честнее.

Монтий ничего ей больше не сказал, а Гермиона не добавляла. Проведя в столовой ещё пару минут, она затем убрала за собой посуду и вернулась в спальню. Обессилевшая, она повалилась на кровать. Мысли о том, что было и сколько всего она потеряла за последнее время, попытались было атаковать её с новой силой, но Гермиона зарылась в одеяло, укрывшись с головой, и сделала всё возможное, чтобы попытаться уснуть. Сон пришёл не сразу, но всё же позволил ей вскоре забыться им... До определенного момента, пока в подсознании в который раз не возник образ белокурого мальчика. Сцена повторилась точь-в-точь: он стоит напротив, молчаливо и печально смотрит на неё, она не знает, что ей делать, сердце разрывается от одного его вида. Это длится по меньшей мере десяток минут, а потом она уже в реальности резко распахивает глаза. Гермиона уселась на кровати. За те пару раз, что этот мальчик являлся ей во снах, она уже успела выучить его черты лица, взгляд, каждую ужимку... Она не знала, почему он снился ей именно таким, но этот образ, словно призрак, который не нашёл покоя, не отпускал её. Она не знала, сколько ещё он так будет навещать её, как скоро исчезнет. Такие сны лишь наносили ей каждый раз новую глубокую травму, но что делать с этим, она не представляла. Зареклась лишь, что если это будет повторяться снова и снова – попросит мистера Харриса о помощи. Желудок всё также болел, но немного меньше, чем прежде. И всё же нельзя было запускать эту проблему. Нехотя спустив ноги с кровати, Гермиона просидела так некоторое время, мрачно и задумчиво глядя перед собой, а затем направилась к двери.

Она аккуратно и бесшумно приоткрыла её, чтобы проверить, есть ли кто в зале. Её опасения подтвердились: за своим рабочим столом сидел Малфой, что-то быстро записывая на пергаменте. Гермиона замерла, разглядывая его. Ещё неделей ранее она бы поспешила выйти к нему, обняла его со спины, а он бы поднялся и нежно, а может страстно поцеловал её. Обязательно бы что-то рассказал о своих текущих делах или же поинтересовался о её времяпровождении. Теперь же всё было не так, отныне всё было по-другому... Ему было глубоко наплевать как на неё, так и на её досуг, а тем более её состояние. Она оказалась предоставлена сама себе, а он... Будто был её соседом и по совместительству хозяином «дома», который меньше всего хотел, чтобы другие жильцы мозолили ему глаза своим существованием. За эти дни она уже устала думать о том, что причиняет ей страдания, но это... и правда было больно! Вот так в одночасье оказаться чужой и ненужной любимому человеку. Хотелось забыться в злости на него за то, что он делал накануне того, как узнал о её беременности. Ведь он поступил с ней крайне мерзко: из-за своей порочной натуры позволил жёнам Шэнли Чжана накачать её алкоголем и воспользоваться ею, пока сам был с другой и всё это время наблюдал за тем, что с ней творили... А затем ещё доказывал ей свою правоту, так ещё и на Дне рождения Эйдена позорно лапал при всех, относясь к ней, словно к своей наложнице, а не любимой. Всё это было гадко и неправильно с его стороны, потому хотелось удерживать это в памяти и ответить ему той же монетой: злиться на него, игнорировать и искренне не считать, что он ей нужен... Но всё же было не так! Она позволила себе полюбить этого ужасного человека, поверила в него, и в итоге осталась с разбитым сердцем и душой – ненужной и потерянной. Будь её жизнь сейчас другой, будь у неё хоть какое-то окружение или постоянные хлопоты, за которыми можно отвлечься, как это было в мэноре – всё было бы проще. Но она была одна, была заперта в четырёх стенах и кроме неё, Малфоя и Монтия здесь никого больше не было – потому и хотелось лезть на стену и выть... От нескончаемой душевной боли и одиночества!

Гермиона с силой зажмурила глаза и затем резко открыла их. Ей нужно было отвлечься, хотя бы немного! Её взгляд вновь пал на Малфоя, который всё ещё что-то увлечённо писал. Наверняка это был отчёт Волан-де-Морту, которыми тот давно замучил своих командиров. Драко или правда не видел и не слышал, что дверь спальни слегка приоткрылась, или намеренно игнорировал её. Так или иначе, она этого не знала. Глядя на него, ей вдруг вспомнилось нечто крайне важное, о чём она почти неделю, растворившись в своих страданиях, предпочитала не вспоминать, чтобы ещё сильнее не давить на себя и своё чувство вины. Но сейчас, пока он был здесь и никуда не уходил, этот вопрос стоило поднять, причём как можно скорее. Шире раскрыв дверь, Гермиона твёрдой походкой направилась к нему. Где-то в глубине души закралось чувство стыда за то, как паршиво она сейчас выглядела, но бежать и наряжаться ради него она теперь точно не собиралась! Не хочет на неё смотреть – пусть не смотрит, хочет – пусть видит, что с ней сделали эти дни и его блядское отношение. Разумеется, Малфой заметил, что она появилась в поле его зрения и оперлась руками в стол с противоположной от неё стороны, но даже не шелохнулся и не поднял головы, монотонно продолжив своё дело. Он вообще никак не отреагировал на неё!

– Наши договорённости касательно некоторых людей остаются в силе? – без всяких предисловий прямо спросила она, буравя нетерпеливым взглядом лицо Драко. Её голос не дрогнул, но дыхание Гермионы теперь было тяжёлым, а сама она – напряжённой, как на иголках. Слишком уж тяжело было находиться рядом с ним, но пребывать в совершенно другой роли. Однако она сделала всё возможное, чтобы держать себя в руках и не демонстрировать ему своих переживаний, не желая выказывать слабость перед ним.

– Да, – холодно бросил он, даже не взглянув в её сторону и дальше продолжив создавать видимость, будто её, стоящей совсем рядом, не существует вовсе. Однако Гермиона не спешила уходить. Пытаться первой идти на мирный контакт с ним, вспоминать былое – этого она делать не собиралась, считая крайне унизительным пытаться растопить того, кто самолично решил от неё отвернуться. Теперь ей хотелось иного, и молчать об этом она не собиралась.

– Верни меня в Малфой-мэнор, – твёрдо проговорила Гермиона, буравя его настойчивым взглядом. Драко вновь никак не отреагировал на неё, задумчиво записывая в пергамент какие-то сводки. Гермиона простояла в ожидании ответа около минуты, и это время показалось ей мучительной вечностью. Потому вскоре она снова проговорила, не желая и дальше впустую оставаться рядом с ним, что стало для неё истинной пыткой: – Ты слышал меня? Отправь меня в дом к леди Малфой!

– Нет! – жестко, с нотками раздражения отозвался он. Гермиона, опешив от его ответа, сузила глаза. Ещё около минуты она простояла на месте, даже не зная, как реагировать на такое его упрямство. Быть с ней он не хотел, она была ему не нужна, а возвращать туда, где ей было бы лучше, и она была бы под защитой – также не желал. И как вообще можно понимать этого человека? Чего он добивался? Уж точно не в любовь с ней дальше играть, а значит, имел на неё свои виды... Или на её пребывание здесь. У Гермионы даже промелькнула мысль, что для него это просто могло быть удобно: когда загорится – придёт к ней, трахнет, а затем снова уйдет, и она всегда будет у него под рукой; может даже ещё чем сгодится. От одной мысли об этом становилось гадко... Как и от того, что он видел, как она мучается здесь, но ровным счётом ничего не хотел предпринимать.

– Какой же ты мудак! – выплюнула Гермиона, скривив губы. А затем наклонилась над ним и громко и требовательно проговорила, отчеканивая каждое слово, каждый слог: – Вер-ни ме-ня в мэ-нор!

Озвучив своё требование, она затем быстро развернулась и отправилась в спальню, не желая больше видеть этого поистине бессердечного человека. Хрупкая надежда на то, что всё ещё может измениться, и он сам вернется к ней, таяла на глазах. Потому, отправь он её в мэнор, быть может, ему бы хватило времени в разлуке, чтобы соскучиться по ней и однажды придти. Может даже без извинений и лишних слов, но снова быть рядом... А может, нет. Гермиона знала, что всё ещё тешила себя иллюзиями по поводу их отношений. Это он внезапно решил отказаться от неё, а не она от него. Она не принимала такого решения, не рвала с ним, не отдалялась... Потому принимать его жестокий выбор и играть по его правилам было невыносимо для Гермионы. Казалось, он уже попросту издевался над ней своим ледяным равнодушием, а ей ничего другого не оставалось, кроме как медленно сходить здесь с ума... Она не знала, что он решит по поводу её возвращения в мэнор, а надежда на то, что он её услышит, была слишком мала. Но Гермиона хотя бы попыталась что-то сделать ради себя и отстоять свои права – это уже было первым шагом на пути к избавлению от своих затянувшихся душевных мук. Ещё около часа он пробыл в шатре, и всё это время Гермиона просидела на кровати, даже не шевелясь. Ей нужно было обезболивающее зелье, но вновь видеть его, напрямую ощущать его безразличие – это было невыносимо для неё. Потому она лишь терпеливо ждала, когда же он уйдёт. Всё это время её мысли витали вокруг погибшего дитя, который преследовал её во снах, и Малфоя, который терзал в реальности. И если со вторым она ничего не могла поделать, кроме как требовать, чтобы он отправил её в замок, подальше отсюда, то в первом случае, быть может, избавиться от печального призрака ещё было в её силах. Как она прежде и говорила сама себе: ей поначалу нужно пережить эту потерю, выстрадать её, а затем окончательно отпустить. Конечно же, она никогда не забудет это дитя, этот плод, которому с момента его зачатия был на роду написан лишь один путь – умереть. Однако подавить свои эмоции, в особенности чувство потери и разбитые вдребезги мечты ей как-то было нужно, даже жизненно необходимо... Хоть как-то! С этим обязательно нужно было что-то делать, в противном случае – Гермиона знала это точно – она попросту скоро сойдёт с ума! Когда же наконец в зале раздались предположительно его шаги, которые вскоре стихли, Гермиона подождала какое-то время и лишь после вышла из спальни. Малфоя уже не было в палатке, она была одна... И мысль об этом как обнадёживала, так и угнетала. Позволив себе глубокий тяжёлый вздох, она направилась прямиком в кладовку с зельями. Поморщившись от болевых ощущений, которые терзали её, она по пути приложила руку к животу. Преодолев небольшое расстояние и открыв дверь в нужную ей комнату, она, к своему неудовольствию, застала там Монтия, который наводил порядок на полке. Стоя на табуретке, он ловко расставлял зелья, группируя их. Он сразу обернулся к ней, и Гермиона позволила себе ещё один вздох.

– Мисс Грейнджер, вам что-то нужно? – спросил Монтий, сразу же заметив, как её рука почти вжималась в живот.

– Да, – с неохотой призналась она, опустив глаза. – Мне нужно обезболивающее зелье.

– Может Монтий узнать, для каких оно целей? – нахмурился он. – Эти боли связаны с заболеваниями по женской части? – предположил он, намекая на её недавний выкидыш, о котором он вынужденно узнал и теперь обязан был сохранять эту тайну. Гермиона качнула головой, её щёки даже слегка покраснели от стыда ввиду необходимости признаться ему в своей глупости.

– Нет, Монтий, это связано с желудком или чем-то ещё. Я переборщила с огневиски, и мой организм заставил меня расплачиваться за свою ошибку.

– Естественно, мисс. Столько дней топить... горе в бутылке, – на мгновение осекся он. – Не каждый человек выдержит такие дозы.

– Для Малфоя это не составляет труда, – буркнула она, в действительности не желая сейчас вспоминать этого человека.

– Даже наш хозяин не употребляет столько крепкого напитка за раз, тем более в течение стольких дней. Для любого человека это губительно, – пожурил её Монтий, на что Гермиона поджала губы и отвела взгляд в сторону.

– Монтий, мне нужно обезболивающее, – повторила Гермиона, не желая продолжать этот разговор и слушать нравоучения, хоть для себя и признавала, что они были справедливы.

– Вам не обезболивающее зелье нужно, а лечебное. Но у нас в наличие такого нет. Стоит обратиться к колдомедику, – нахмурился Монтий, но Гермиона в ответ лишь качнула головой.

– Ничего мне не нужно, всё будет хорошо. Просто дай обезболивающее зелье, пожалуйста, – вновь попросила она, стараясь не встречаться с ним взглядом. Монтий не стал больше ничего говорить, лишь исполнил её просьбу, и как только в руках Гермионы оказался заветный пузырёк – она тут же поблагодарила Монтия и как можно скорее покинула подсобную комнату.

Оказавшись в зале, она откупорила флакон и сразу выпила половину его содержимого. С дозировкой она, конечно же, перебарщивала, но Гермионе было на это всё равно. Всё, чего ей хотелось, так это заглушить физическую боль, которая, как она поначалу наивно надеялась, станет её спасением и избавит от всех остальных безрадостных мыслей. Однако этому не суждено было произойти. В остальном же ей было глубоко плевать на своё нынешнее физическое состояние. Всё, что ей действительно было нужно, так это понемногу начать избавляться от своих демонов и призраков недавнего прошлого. Грустный взгляд упал на мини-бар Малфоя. К её огромному сожалению, на ближайшее время этот способ избавления от своих бед был для неё под запертом... Хотя какое там было избавление? Лишь сладостное забытье затуманенного разума, когда хотелось то весело и вместе с тем истерично смеяться, то кружиться в немыслимом танце, а время пролетало так незаметно, что она не успевала следить за его ходом, пока один день сменял другой. Сглотнув вставший в горле ком, Гермиона обратила свой взгляд уже к рабочему столу Малфоя. На нём лежали чистые листы бумаги и, помимо перьев, была пара простых карандашей. Быстро приблизившись к столу, Гермиона, ещё не до конца осознавая, что собирается сделать, бездумно схватила один такой лист с карандашом и отправилась к себе в спальню... Которая теперь поневоле стала напоминать ей каморку, ведь она оказалась в ней одна, и это был её, насколько это возможно, личный уголок в обители Малфоя, который он щедро выделил ей. Правда, его понятие щедрости на фоне настолько сволочного отношения было чем-то до нелепого комичным... Он позаботился о том, где и на чём она будет спать, но ему было глубоко плевать, что именно на этих богато расшитых простынях она будет загибаться от душащих слёз, будучи отвергнутой им же. Лишь оказавшись в спальне, Гермиона сбавила шаг. Прижав лист к своей груди, она остановилась возле плотно запертой двери и хмуро и задумчиво посмотрела в одну точку перед собой, не видя больше ничего другого. Пожалуй, теперь она тщательней понимала своё желание: ей хотелось нарисовать этого мальчика... В последний раз осознанно увидеть перед собой лицо того, кто погиб, так и не родившись, и лишь после этого окончательно отпустить. И даже если он продолжит терзать её во снах, для себя она поставит точку в его истории... Насколько только сможет!

Опустившись на постель, Гермиона разместила лист на поверхности тумбочки так, чтобы ей было удобно, и взяла в руки карандаш. Её умения рисовать, мягко говоря, оставляли желать лучшего, но она точно знала, что хочет этого... И ей это нужно! Около десятка минут она просидела в задумчивости, не зная, с чего начать. Конечно же, она вполне была знакома с техникой рисования, но сейчас для неё это было другое: ей нужен был ни красивый художественный портрет, а отражение её чувств и эмоций в образе этого ребенка, отражение её страданий по нём... Пару раз медленно моргнув, Гермиона с тяжёлым сердцем приступила к рисованию его глаз. Именно они больше всего запомнились ей, почти в точности повторяя её собственные. Она долго и очень тщательно прорисовывала их, а затем и нос с губами. Лишь после она нарисовала контур лица, прекрасно понимая, насколько была непоследовательна, но сейчас ей было всё равно на это. Для неё главным было, насколько она способна, передать на бумагу внешность мальчика из её снов, будто выпроваживая его из своего сознания на белоснежный пергамент. Волосам она также уделила немало внимания, ведь они были такими же, как у Драко... Его отца. Около четырёх часов Гермиона, забывшись в своём занятии, прорисовывала каждую деталь, каждую черту её нерождённого ребенка. Несколько раз она прерывалась, погружаясь в свои мысли. Отрешенная, сосредоточенная на своём – она вновь выпала из реальности. Хотя было ли ей вообще теперь дело до этой реальности, в которой она никому уже не была нужна, как и все остальные ей... Даже цели существования, кроме как добиться у Малфоя спасения в подходящий момент её друзей, а самой, если в том будет смысл, выжить – у неё больше не было. Она точно знала, что если Малфой окончательно отвернется от неё, она потеряет весь свой прежний мир. Ей уже не было страшно от этой мысли... Лишь невыносимо грустно и даже больно, она не была к такому готова. Ещё около часа она потратила над мелкими деталями, прорисовывая тень на изображении и незамысловатую мантию, вернее, её часть, ведь почти весь лист занимало лицо мальчика, в точности передавая его облик. Лишь когда она закончила, не на шутку удивилась тому, как точно она нарисовала этого мальчика. Ни один другой рисунок, изображенный за всю её жизнь, не был таким искусным и красивым. В любой другой ситуации она бы искренне порадовалась раскрытию в себе таких талантов, но не сейчас, наблюдая перед собой копию того мальчика из снов.

Повинуясь неведомому порыву, Гермиона затем резко поднялась на ноги и, прихватив рисунок и карандаш, вышла в зал. К счастью, там сейчас действительно никого не было, она находилась в палатке одна. Выйдя на середину зала, она бросила несмелый взгляд на огонь в камине. Возможно, ей и стоило бы уничтожить этот рисунок и таким образом освободиться, но для неё от одной мысли снова отправить это дитя, пусть даже это было лишь его изображение, на смерть, теперь уже от жадных языков пламени, становилось невыносимо. На ватных ногах она приблизилась к столу Малфоя и трясущейся рукой положила портрет на его стол. Она не знала, был ли смысл в её поступке, но отчего-то душа ни на шутку просила поделиться этим образом и с Малфоем, которому при любом раскладе было не суждено как-то иначе увидеть их ребенка... Как минимум того конкретного мальчика, которого упорно рисовало её подсознание. Она понимала, что, возможно, это походило на помешательство, но она не видела иных способов как-то ещё заставить себя поставить точку в истории с этим дитя. Не было никаких гарантий, что все эти способы помогут ей освободиться, но попытаться уж точно стоило, раз эти идеи посетили её. В последний раз посмотрев на портрет, Гермиона, до крови кусая губы, развернулась и решительно двинулась в столовую. Совсем скромно перекусив, потому как ей вновь ничего не лезло, она опять скрылась в спальне Малфоя. Не желая просыпаться ночью от болей в животе, Гермиона, без того целый день терзаемая ими, допила остатки зелья и опустилась на кровать. Было около семи часов вечера, но Гермиона уже чувствовала усталость, граничащую со слабостью. Потому она даже не заметила, как забылась крепким сном. Всё, что она сделала перед этим, так это пристально посмотрела на своё платье, которое всё это время неизменно по её прихоти маячило перед глазами. Пожалуй, только сегодня, спустя столько дней, к Гермионе медленно стало приходить осознание, что нужно двигаться дальше, хоть как-то жить и начинать постепенно решать свои проблемы. Если уж не сегодня, так хотя бы завтра, когда на то будут силы... И по крайней мере с одной из них она попыталась разобраться. Следующим шагом было окровавленное платье, с которым ей, к её сожалению и в то же время облегчению, пришло время распрощаться. С этой мыслью она и погрузилась в царство Морфея.

Мальчик из снов вновь посетил её, но что-то на этот раз изменилось для неё самой. Она уже не была немым сторонним зрителем – напротив, Гермиона будто стояла совсем рядом и наконец ощущала себя в мире грёз живой, способной сделать хоть что-то.

– Прости меня! – со всей искренностью сказала она мальчику. На его тонких губах, совсем таких же, как у его отца, неожиданно заиграла лёгкая, но очень искренняя улыбка. Он вдруг сделал шаг к ней, сокращая извечно разделяющее их небольшое расстояние, и для Гермионы это был очень волнующий момент. Он ничего не говорил, лишь взял её за руку, но этим жестом и очень осознанным взглядом будто дал понять, что всё понимает и уж точно ни в чём её не винит. Гермиона побыла с ним ещё пару мгновений, позволив себе мимолётную радость, посетившую её от того, что на душе вдруг поселилось чувство покоя и умиротворения. Сама не зная почему, она точно была уверена, что эта встреча с мальчиком из её грез – последняя. – Прощай! – наконец сказала она ему, и мальчик, безмолвно кивнув ей, медленно выпустил её руку и отошёл на расстояние. А Гермиона, судорожно вздохнув, постепенно словно погрузилась в темноту, до последнего не отводя от него взгляд. Всю оставшуюся часть ночи она спала крепко и спокойно... Чего никак нельзя было сказать о Малфое.

* * *

Когда Драко вернулся в шатёр, уже была глубокая ночь. Гермиона не знала, где он теперь коротал время, да и не нужно ей было этого знать... Сбросив за последние полчаса тонну напряжения, скопившегося за минувший день, он подошёл к своему столу, намереваясь ещё раз пройтись взглядом по картам, как ему на глаза тут же попался неведомо откуда взявшийся портрет некоего мальчика. Нахмурившись, Драко снял с себя дорожную мантию и, обойдя стол, внимательно посмотрел на портрет, заодно повесив утепленную мантию на спинку стула. Он не спешил брать рисунок в руки, лишь медленно проходился по нему безрадостным взглядом. Долго гадать, откуда он тут взялся, и кто являлся неожиданным художником, не приходилось. Упёревшись руками в стол, Драко шумно выдохнул и сузил глаза, но злости в этом жесте совершенно не было. Лишь какое-то внутреннее опустошение, которого он совершенно не желал, но которое внезапно накрыло его, разъедая, словно червячок, что-то начавшее черстветь глубоко внутри. Губ Драко вдруг коснулась кривая ухмылка, но не было в ней ни жизни, ни весёлости.

– Значит, так ты его представляла? Этого ребенка, – негромко вслух озвучил он свой вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь.

Отойдя к мини-бару, Драко достал бутылку с огневиски и один широкий стакан. Подойдя к столу, поставил на него стакан и плеснул в него напитка, а после, выпив за раз половину, снова обратил свой взгляд к портрету дитя, которое нарисовала её фантазия... Его волосы, его глаза и губы, её упрямый, но очень человечный взгляд. Конечно, её техника рисования слегка хромала, но в целом она на редкость хорошо изобразила этого мальчика. Драко оставалось лишь гадать, почему он был таким, что навеяло ей такой образ, но забивать себе этим голову он не стал, а спрашивать её об этом... О таком больше ни шло и речи. Лишь на секунду Драко посмотрел в сторону двери, ведущей в его прежнюю спальню. Но, вопреки его планам, взгляд ненадолго задержался на ней. Выражение его лица стало угрюмым и ещё более задумчивым. Она ведь сейчас была там... Ещё недавно его чёртова Грейнджер. Может, спала, может, мучилась от кошмаров или же бесцельно лежала и смотрела в потолок, не находя себе места в его шатре. Разумеется, она не желала здесь больше оставаться, но и он не намеревался так просто идти у неё на поводу... Как раньше уже не было и не будет, потому им обоим необходимо было подстроиться под новые реалии. Даже если не хочется, даже если это приносит страдания. Драко точно знал, что так будет правильно... Даже если где-то в глубине души люто корил себя за то, что творил. Но, к его радости, у него выходило задвигать свои истинные эмоции на задний план и подавлять их, что он и делал в последнее время, причём крайне умело. Плевать, чего он когда-то хотел и хочет! Есть то, что сильнее него и важнее их обоих, и к этим целям нужно идти – осознанно и упорно, не смея даже на мгновение усомниться в них.

Наконец взяв рисунок Грейнджер в руки, Драко стал вглядываться в глаза мальчика. На интуитивном уровне создавалось ощущение, будто эти глаза были на редкость живыми и словно бы, даже оставаясь неподвижными, могли видеть его и заглядывать прямиком в душу. Допив оставшийся в стакане огневиски, Драко прихватил с собой бутылку и разместился на коврике прямо напротив камина. Рисунок он положил рядом с собой.

– Порой проще и правильнее вовсе не рождаться в этом мире, пацан. Как бы цинично это ни звучало, но, возможно, тебе даже повезло, – негромко проговорил Драко, бесцельно глядя на безумный танец языков пламени, которые отражались в его зрачках.

Он и сам не до конца понимал, что чувствовал, глядя на этот портрет. Для него это был слишком сложный вопрос, ведь даже спустя столько времени он не определился наверняка с мнением, как относился ко всему, что случилось... Как относился к ребенку, которого Гермиона понесла от него, скрыла, а затем волей случая потеряла. Поморщившись, Драко сделал глоток и снова посмотрел на нарисованного мальчика. Ещё какое-то время он задумчивым, хмурым взглядом рассматривал его, будто пытаясь разглядеть то, что ранее упустил. Для Гермионы, которая не имела должного практического опыта в рисовании, это была очень хорошая работа, лицо было прорисовано максимально тщательно. И ведь не поленилась потратить на это, бесспорно, уйму времени. Не сдержавшись, Драко тяжело вздохнул. Он помнил, как дерзко и отчаянно она билась со Стэнли Грином, как оказалось – желая защитить не только себя, но и их дитя. Её боевой танец был прекрасен. И пусть он видел не всё, лишь финальную часть их сражения, пока приближался к ним и силился понять, что эти двое вообще устроили, и сможет ли Грейнджер справиться с противником сама – ему хватило этих мгновений, чтобы увидеть её новыми глазами и заметить в ней хорошего бойца. Она многому научилась, причём втайне от него. В особенности это касалось невербальной магии, о которой самому Драко приходилось разве что грезить, ведь для её обучения нужно было очень много практики, а также соответствующие задатки. Добиться даже такого уровня, какой уже был у неё, ведь она не просто обладала таким искусным видом магии, но также могла свободно применять его в бою – это дорогого стоило. Хотя речь ведь шла о Грейнджер, одной из талантливейших и сильнейших волшебниц своего поколения, так что чему он удивлялся! Её крылья были подрезаны, она мало что могла себе позволить, будучи слугой их рода, а позднее – живя с ним в палатке на правах его любовницы для других, и любимой для него. Запертая в четырёх стенах, она не имела возможности толком ни обучаться, ни тренироваться, и всё же, как оказалось, делала всё возможное, чтобы не дать своим умениям пропадать зазря. Жаль, что порой он забывал, какая сильная и способная волшебница находилась рядом с ним, какой редкий самородок, пусть даже родом из маггловского мира. Но даже у неё хватало своих слабостей, иначе бы она сразу избавилась от плода, и их брак не был бы продлен на целый год вперед. Лишь после того, как у неё случился выкидыш, он узнал обо всём от колдомедика, которого только угрозами и шантажом вывел на чистую воду... А затем навёл справки об брачном обряде и узнал, что их магический союз оказался автоматически продлен. Печально было осознавать, что в текущей ситуации виновен был каждый из них в равной степени: Драко в том, что хотел брать от жизни всё, и лишь потому заставлял Гермиону пить эти чёртовы зелья; колдомедик, потому как доставил ей не самое качественное варево, так ещё и выполненное не его руками; а Грейнджер – в том, что затянула с избавлением от плода.

– Вот представь, что было бы, если бы ты появился на свет, – Драко отпил немного огневиски и глухим голосом задумчиво и негромко заговорил, глядя в огонь. Обращался он, конечно же, к этому мальчику, который вдруг стал для него засчёт стараний Грейнджер чуть более реальным. – Только представь – я, гребаная машина для убийств, мантикора меня раздери, стал бы отцом в свои восемнадцать, а может девятнадцать лет – смотря когда ты появился бы на свет. Грейнджер стала бы матерью. Не могу себе представить сейчас такой жизни. Радость от твоего появления сменялась бы вечным страхом, что с тобой и нами могут за такое сделать, что тебя могут убить показательной казни ради либо же мои враги мне в отместку. Как вариант, тебя можно было бы отправить далеко отсюда, очень далеко, спрятать в чужой семье, а наши воспоминания максимально подкорректировать. Лишь спустя годы после окончания войны, если бы мы дожили до таких времён, возможно, мы могли бы воссоединиться... А может и нет. В любом случае, всё так, как есть, а ты с самого момента, как только заявил о себе и своём праве на жизнь, был поцелован смертью. Печальная участь, но твоя судьба с первых дней была предрешена... – Драко на пару минут глубоко задумался, а затем заговорил вновь, рассуждая о том, что могло бы быть, но чему уже не суждено произойти. – Не знаю, как бы всё сложилось, расскажи она мне сразу о своей беременности. Может, позлился бы какое-то время, а затем перегорел этим и дал ей добро оставить тебя... Может, что-то бы щёлкнуло во мне, и я, обрадовавшись такой вести, сразу бы стал ломать голову, как дать тебе возможность тайно родиться и потом защитить... А может, сразу бы затребовал от неё избавиться от плода. Я уже не знаю, как бы я поступил, честно – не знаю. Теперь для нас это пройденный этап, а для тебя – оборванная жизнь, которой ты никогда не познаешь... Оборванная Грином.

Губы Драко скривились, в лице появилась жёсткость, стоило ему вспомнить о прихвостне Нота, который напал той ночью на Гермиону. Прежде у Драко не выпадало возможности остаться с ним наедине, как-то отомстить... А может, он сам хотел, максимально отдалившись от этой истории с беременностью, заставить себя поверить, что ему уже всё равно, а Стэнли Грин ненароком сделал всё верно, лишив их головной боли. Теперь же он точно знал и чувствовал, что всю эту неделю нагло лгал себе, и ему не наплевать... Он не закроет на это глаза и не простит этого ублюдка. Он дождётся подходящего момента и устроит свою вендетту: за то, что Грин отнял у них, за то, какую боль причинил Грейнджер, за то, что вообще посмел это сделать.

– Прощай, мальчик с карими глазами, – негромко проговорил Драко и, взяв портрет в руки и бросив на него последний внимательный взгляд, дабы раз и навсегда запечатлеть в памяти это лицо, затем поднёс руку к огню и разжал пальцы. Языки пламени тут же жадно стали обгладывать бумагу по углам, а затем и сердцевину портрета. Драко неотрывно наблюдал, как белоснежный лист чернеет, лицо на нём – исчезает, и уже вскоре от стараний Гермионы Грейнджер не остаётся ничего, кроме пепла. Избавившись от портрета, он не испытал ни облегчения, ни радости, ни злости – лишь ощущение пустоты где-то там, глубоко в душе, где он всё ещё оставался человеком, как бы не пытался раз и навсегда искоренить это из себя. Быть может, не страдай так и не убивайся от этой потери его несчастная любовь, с которой его разделяла лишь стена, Драко и сам бы легче воспринял её выкидыш... Но сейчас, сидя в ночи, в одиночестве, в тиши комнаты в своём шатре, он ненадолго позволил себе обнажить свои эмоции и почувствовать то, о чём умалчивал и врал самому себе. Конечно же, он был жёсткой, даже безжалостной сволочью, но и он был человеком, и его гребаное сердце, которое она некогда растопила, также дрогнуло от всей этой истории. Гермиона по сей день не знала, почему он так с ней поступал, почему отвернулся... Он и не хотел, чтобы она знала, иначе кто-то из них точно даст однажды слабину, сорвется, допустит исключения, и тогда они не смогут разорвать этот порочный круг. А это стоило сделать, как бы ни было тяжело им обоим.

Драко залпом опустошил остатки огневиски в бутылке и ещё раз взглянул на то место в камине, где ещё недавно лежал портрет белокурого мальчика с карими глазами, так сильно походившего внешне на него самого в детстве. Мысли Драко теперь то и дело возвращались к ублюдку, который стал виновником гибели его дитя – Стэнли Грину. Пожалуй, сейчас Драко точно знал, что больше не сможет закрывать глаза на то, что эта мразь сделала, да и не хочет их больше закрывать. Никто не смеет посягать на его территорию и на тех людей, кто был ему небезразличен! Никто не смеет причинять им страдания и боль, угрожать, нападать! Никто и никогда... Особенно если дело касалось Грейнджер.

«Грин... Грин... Грин...» – билась в голове одна и та же упорная мысль об этом человеке. Взгляд Драко сделался суровее, грубее. Сегодня этот его подчинённый находился на территории Хартпула, отбывал свой ночной пост вплоть до обеда следующего дня, и это, пожалуй, был прекрасный и очень удобный повод, чтобы навестить его. С крайне серьёзным выражением на лице Драко поднялся на ноги, подхватил со стула дорожную мантию и стремительной походкой отправился на выход из шатра.

Он точно знал, что собрался сделать. Он всё решил.

* * *

Раннее утро у Гермионы выдалось безрадостным – как обычно за последнее время, блеклым и пресным. Прошла ровно неделя с того дня, как случилось одно из самых печальных событий в её жизни, и она потеряла свой мир... Но сегодня всё было несколько иначе. В душе поселились холод и пустота, эмоции внезапно исчезли. С самого утра она не ощущала себя, будто перестала быть осязаемой, растворившись в своей боли, подобной пустоте... И та ее, конечно же, поглотила, создав обратный эффект и превратив её сердце в лёд. Но этот малейший эпизод ее жизни уколол в самое сердце, особенно когда она поняла, что своего решения не изменит. Она действовала уверенно, и не думая усомниться в том, что она собралась сделать. Более того – ей нужно было совершить задуманное! В противном случае, Гермиона знала точно, она будет лишь мучить саму себя нескончаемым напоминанием, которое столько времени маячило у неё перед глазами. Поднявшись на ноги и не обращая никакого внимания на острые боли в животе, который крутил с новой силой, она твёрдой походкой подошла к шкафу, сняла с вешалки свое сиреневое платье и отправилась с ним в руках в зал. Там никого не было, что только обрадовало её. Камин всё ещё горел. Хоть в палатке благодаря магии и было без того тепло, камин всё равно разжигался часто, дабы создать в зале ощущение уюта. Да и в целом погреться возле огня всегда было приятно, особенно когда приходилось возвращаться с улицы, с мороза. Но Гермиона шла сюда отнюдь не за этим... Ей нужна была его уничтожающая огненная сила, способная раз и навсегда стереть с лица земли то, что некогда радовало её глаз, а теперь стало её личной наглядной мукой. Без тени сомнений, Гермиона слишком решительно и отчаянно швырнула в огонь свое любимое сиреневое платье, а потом... Потом вновь ощутила, как что-то в ней с новой силой разбилось вдребезги, отчего даже дышать стало тяжело.

Сколько же важных событий из ее жизни было связано с этим прекрасным платьем! Сколько воспоминаний: от момента ее появления в Малфой-мэноре до становления ее с Малфоем отношений! Но что с них было толку, когда отныне каждый взгляд на некогда роскошную вещицу был для Гермионы болезненным? Она больше не могла его видеть, помня, как смачно оно было запачкано кровью ее погибшего дитя вперемешку с ее собственной... И какие события предшествовали этому: разврат в доме Шона, постыдные приставания Драко в шатре Эйдена. Все это слилось в единую массу воспоминаний, которые тянули ее на дно. Взгляд Гермионы был преисполнен печали и тоски, пока она наблюдала, как жадно пожирали сиреневую ткань разбушевавшиеся языки пламени. Как уничтожали заодно с ним и все то, что некогда было важно. Она уже не испытывала ни горечи, ни сожалений... Одну лишь щемящую душу тоску за то, что всему этому вообще суждено было с ней произойти. Некогда Нарцисса щедро одарила её этим платьем, и Гермиона была в нём похожа отнюдь не на служанку – скорее на принцессу. Неудивительно, что Малфою было приятно любоваться ею, разглядывать её, желать... Какое-то одно платье стало толчком к созданию целой истории, эпизода из её жизни, продлившегося целых восемь долгих месяцев. Но всё однажды подходит к концу: и хорошее, и плохое... Гермиона не хотела больше видеть его, не хотела отмывать эту кровь ни самолично, ни при помощи Монтия или Иримэ. Видеть его в дальнейшем, слишком живо вспоминать то, что было – это стало бы для неё худшим из мучений. Вчера она избавилась от преследовавшего её образа маленького мальчика, а сегодня – от того, что стало бы нескончаемым живым напоминанием о его потере. Это было правильным решением... Но каким же эмоционально сложным для неё!

Гермиона стояла и смотрела в огонь. Внешне она выглядела спокойной, даже равнодушной, но внутри... Кто бы знал, какая буря эмоций поднималась в ней! Будто вместе с этим платьем сгорала важная частичка её прошлого, а вместе с тем – и её души. Она упрямо молчала, даже не плакала. Но как же её разрывало изнутри! Как горько вопила она от боли, задаваясь лишь одним вопросом: «За что? За что мне всё это, мантикора их всех раздери?». Пару раз медленно моргнув, Гермиона подавила судорожный вздох и вскоре перевела взгляд на письменный стол Малфоя. Рисунка на нём уже не было, хотя карандаш, как Гермиона могла заметить, лежал на том же месте. Она не сомневалась, что Малфой увидел пергамент с её работой. Но как отреагировал на портрет, что подумал, почувствовал – ей это было неведомо. Как и дальнейшая судьба рисунка. Её удрученный взгляд медленно опустился на пол. Наконец она стала делать первые шаги в попытке избавиться от своей трагедии. И всё же облегчения она пока не чувствовала, только какое-то притупленное огорчение, будто камень на её душе и не думал отпускать её, но в то же время уже и не тянул на дно. Она ещё раз посмотрела на платье, которое уже догорало в камине. Огонь жадно пожирал нежную ткань, ленты давно обуглились, украшения почернели. Даже если бы Гермиона захотела, она уже не смогла бы спасти это платье и восстановить его... Но она этого уж точно не желала. Постояв напротив камина ещё несколько минут, она затем отправилась в подсобную комнату за ещё одним пузырьком с обезболивающим зельем. Есть пока не хотелось, причем совершенно. Гермиона знала, что стала болезненно худеть, начиная походить на призрак самой себя, но пока ничего не могла с собой поделать. Ей было настолько тяжко, что ни о каком наслаждении вкусными блюдами Монтия не могло идти и речи, потому она отправилась в спальню и, растянувшись на кровати, бесцельно уставилась в потолок.

Лишь в обед Гермиона заставила себя отправиться в столовую. Монтия в палатке не было, однако приготовленные им блюда уже были на столе. Гермиона открыла крышку первого попавшегося. Свежие круасаны с джемом радовали и запахом, и внешним видом. Но ей было достаточно одного. Наведя себе чаю, она, хоть и без всякого энтузиазма, съела его целиком. Задерживаться здесь она не стала и сразу же направилась в спальню, в которой пропадала теперь в одиночестве дни напролёт. Однако стоило Гермионе выйти из столовой, как она едва не столкнулась с Малфоем, который пулей влетел в шатёр и, будто не видя её, быстрым шагом, почти бегом, промчался в ванную комнату. На Гермиону он даже не взглянул, зато она всё увидела: его озлобленное выражение лица и щедро перепачканные кровью руки. Она почти успела испугаться за него, но тут на глаза ей успели попасться костяшки его пальцев – настолько они были истерзаны и изранены, будто он без устали голыми руками избивал кого-то часы напролёт. Вздрогнув от этой мысли, Гермиона перевела дыхание и неспешно двинулась, куда прежде собиралась. Конечно же, Драко Малфой всё ещё был ей небезразличен, и она переживала за него. Но в то же время его беды уже не были её проблемой, ведь он сам не хотел, чтобы она была рядом... Главное, что сам он вернулся живой и здоровый – это было главным, ведь, вне зависимости от того, как он стал относиться к ней, смерти ему Гермиона уж точно не желала. Остальное же её больше не касалось, в особенности его дела. Оказавшись в спальне, Гермиона вновь опустилась на кровать. Боли в животе немного поутихли, но она точно знала, что вскоре они вернутся, ведь она, не желая слушать голос разума, притуплённый её нескончаемым потоком страданий, по сей час не лечилась как следует. Но не это всё ещё мучило её, а всё то негативное и болезненное, что всё ещё засело у неё внутри. Конечно же, понадобится время, чтобы исцелиться от всего случившегося и оправиться: от потери дитя, расставания с Малфоем, её щемящего душу одиночества в четырёх стенах... Но рано или поздно и ей станет легче. Нужно лишь дождаться этого момента, заставить себя дожить до него, какой бы сложной и пресной ни казалась теперь жизнь. Она осталась одна, была заточена в лагере и предоставлена себе самой... По сей час Гермиона готова была клясть Малфоя за то, что не отправил её назад в мэнор. Там ей было бы проще хотя бы отвлечься, переключиться на что-то, а также быть загруженной работой. Здесь же у нее было слишком много свободного времени, и она ненавидела его, понимая, что это раз за разом заставляет её возвращаться к раздумьям, а те – погружают в воспоминания...

Ещё, казалось бы, не так давно они с Малфоем вместе лежали на этой кровати, крепко обнимались, и он говорил ей немало приятных, ласковых слов. Да и сам он был ласков с ней, она чувствовала, насколько дорога ему, и какой радостью для него стало проводить с ней время. Потом был этот ужасный эпизод в доме Шона... Будь тот день раз и навсегда проклят и стёрт из её памяти! Она не ощущала себя жертвой насилия, ведь, даже будучи одурманенной, самолично на многое подписалась и несмело отдалась тем девушкам, и, как бы румянец не играл на её лице, стоило только вспомнить о том случае, ей многое тогда понравилось, их настойчивые ласки были приятны её телу. И хотя ощущение омерзения давно сошло, будучи оттесненное последними событиями, оно осталось в памяти. Но гораздо больше оттого, что Малфой позволил себе также быть на её глазах с другой. В той ситуации ревновать его, конечно же, не имело смысла... Но она уж точно не была такой, как они, и потому для неё это всё равно было обидным моментом. Так или иначе, Гермиона совершенно точно чувствовала предательство, ведь ей так бессовестно, без спроса воспользовались, а Малфой негласно одобрил это, даже не считая тот групповой интим чем-то из ряда вон выходящим. Расскажи он ей правду, возможно, она бы поразмыслила над его нескромным предложением, но слишком уж мал был шанс, что согласилась бы на него. И именно потому он, этот бессовестный ублюдок, бесспорно, решил с головой окунуть её в свой порочный мир, чтобы, лишь распробовав его, она сделала для себя выводы, понравилось ли ей это. Как бы он ни любил её, после той истории Гермиона уже не сомневалась, что рядом с ней он несколько заскучал... Ему не хватало былых безумий, распутства и порочных игр. Она была слишком домашней и консервативной для его запросов... Но не Малфой, ещё до неё познавший множество вариантов плотских удовольствий.

Гермиона шумно выдохнула и попыталась отбросить эти мысли. Не было больше смысла рассуждать о том, что осталось в прошлом, учитывая, что Малфоя рядом с ней больше не было. Она до победного ждала и надеялась, что он всё же остынет и придёт к ней. Если уж не извинится – то хотя бы молчаливо обнимет и будет рядом до тех пор, пока она не успокоится и не почувствует, насколько нужна ему. Однако прошла целая неделя, но ничего этого так и не произошло. Скорее, напротив, он ещё яростней начал демонстрировать, насколько не замечает её... Что Гермиона Грейнджер перестала для него существовать.

«Значит, так умирает любовь. Но пока лишь твоя, Малфой» – горестно подумала она, точно зная, что всё ещё не разлюбила... Да и навряд ли это скоро произойдёт. Большой ошибкой было ещё тогда, в былые времена, позволить себе полюбить его, позволить себе глубокое чувство в отношении этого мерзавца. А затем это чувство стало лишь расти и укрепляться в ней, раскидывая свои корни в её сердце... Даже после всего того, что он делал в прошлом. Ведь Малфой настойчиво, но слишком страстно и отчаянно привязывал к себе. А впоследствии не менее решительно оттолкнул!

Гермиона слышала, как вскоре в гостиной раздались его шаги. Он громко призвал Монтия, затем уже тише что-то сказал ему. Не прошло и пары минут, как эльф заглянул в комнату Гермионы и убедившись, что не мешает ей, начал рыться в шкафу в поисках сменных вещей для своего господина. Всё это время Гермиона отстраненным взглядом наблюдала за ним. Монтий всё делал быстро и уже вскоре, бросив на неё украдкой сожалеющий взгляд, исчез. Гермиона криво усмехнулась и невесело хмыкнула. Кто бы сомневался, что Малфой уже не пойдёт в спальню сам. Теперь он настолько показательно не желал с ней пересекаться, что все поручения, связанные с ней или со своей спальней и его содержимым, отдавал Монтию.

«Как ты ещё в столовой самолично появляешься?! Может, и там Монтий за тебя преуспеет? Уверена, он бы не отказался от твоих сытных и вкусных завтраков, обедов и ужинов. Ну а что? Раз ты настолько перестраховываешься от возможности лишний раз столкнуться со мной» – мысленно выплюнула Гермиона, почувствовав, как её накрывает уже не грусть и опустошение, а неимоверная, плохо контролируемая злость на него. Гермиона уткнула горящий отчаянной яростью взгляд в дверь, за которой буквально минуту назад скрылся Монтий. Как он так смел поступать с ней? Как так мог? Какая сволочь могла сделать такое с тем, кого якобы любит? Или же он никогда её не любил, а лишь играл ею и вдоволь пользовался, пока ему это было выгодно и удобно? Да и она, глупая, наивная, поверившая ему и полюбившая, всегда была рядом! Готова была окунуться с ним в пучину страсти по первому же его зову. Что тут скажешь... Она же была гребаной марионеткой. Марионеткой аристократа! Так ведь всё было с самого начала? Ну так почему она наивно решила, будто с течением времени что-либо изменилось?!

Гермиона сама не заметила, как начала настолько упиваться гневом и подпитывать его своими мыслями, что вскоре её невербальная внутренняя магия стала невольно вырываться наружу. Все небольшие предметы, что находились в спальне, начали подниматься в воздух и кружить вокруг неё, но было в этом нечто пугающе-опасное... Будто дай им команду – и они полетят в того, кого она пожелает наказать, больно обрушившись ему прямо на голову. Но Гермиона упорно не видела этого, она смотрела лишь перед собой, сцепив зубы и судорожно дыша.

«Ну уж нет! Я разорву этот порочный круг!» – ядовито подумала она, всего на мгновение пожелав пронзить Малфоя сотней острых ножей насквозь. Ещё с десяток секунд она, погружённая в себя, не замечала ничего вокруг, но затем, всего на мгновение вырвавшись их своей пучины гневных эмоций, заметила, как небольшой карманный ножик, который, очевидно, лежал у Малфоя в тумбочке, также взвился в воздух вместе с остальными предметами и нацелен оказался на дверь – прямо туда, где, по её мнению, через стенку от неё находился Малфой. Вскрикнув, Гермиона быстро и ловко перехватила его за рукоять рукой. Её эмоциональный порыв завершился также быстро, как начался, и выплеск магии, идущей изнутри и подпитываемый её эмоциями, оборвался. Увесистая стопка книг по колдомедицине, что ещё недавно мирно стояла на тумбочке, но тут вдруг оказалась витающей в воздухе, с громким стуком рухнула на пол. Как и кружка с водой, разбившаяся вдребезги. Но Гермиону мало волновал и этот грохот, и факт того, что её услышали... Она ощутила неимоверное облегчение от того, что успела вовремя перехватить нож и остановить себя. И о чём она только думала? Как могла так глупо и отчаянно поддаться таким мыслям?.. Причём об убийстве Малфоя. Святой Мерлин, да что на неё нашло?!

– Так вот, значит, как быстро и эффективно стать второй Беллатрисой Лестрейндж. Всего лишь поддаваться злым эмоциям и творить лютую дичь, желательно кровавую по первому же своему желанию. Идиотка! – отругала себя Гермиона, пребывая на самом деле в немалом ужасе от одной мысли, что только что едва и впрямь не попыталась невербальной мантией, которая вырвалась из неё и оказалась неконтролируемой, покуситься на жизнь Малфоя. Теперь же ей было стыдно. Отбросив нож на тумбочку, она быстро достала с верхней полке свою волшебную палочку и незамысловатым заклятием восстановила кружку, вернув её на прежнее место. К моменту же, когда Монтий заглянул к ней проверить, что у неё произошло, Гермиона мирно собирала книги с пола.

– Мисс Грейнджер, у вас всё хорошо? – спросил он через приоткрытую дверь.

– Да-а, – протянула она, как-то нелепо улыбнувшись ему, но тут же вернувшись к своему занятию. – Хотела достать одну из нижних книг и нечаянно обронила всю стопку. Всё отлично, Монтий! – как могла врала она. Было заметно, что эльф ей не слишком поверил, ведь одна лишь нетипичная ей интонация в голосе и визгливые нотки выдавали, что всё было совсем не так просто. Однако и повода усомниться в её словах он не нашёл, потому, коротко кивнув, вскоре закрыл дверь. Гермиона же шумно и с облегчением выдохнула. – Надо не только тренироваться, но и научиться в полной мере брать эту магию под контроль. Нельзя больше допускать таких неконтролируемых магических вспышек! Никак нельзя! – повторяла она, пока аккуратно складывала книгу за книгой. В руки ей попался самый первый том по колдомедицине, с которого она некогда начала своё обучение. С тяжёлым вздохом Гермиона опустилась на кровать и раскрыла его. Ей всё равно больше нечего было делать в этом, можно сказать, доме. По хорошему счёту, она была здесь ненужной и полностью принадлежала сама себе. Ей правда нужно было хоть чем-то занять себя. Потому неплохим вариантом, внезапно закравшимся в её мысли, Гермиона нашла перечитать заново все книги по колдомедицине, дабы повторить и закрепить материал. Учебников у неё хватало. Уж лучше впредь она, даже не желая заниматься этим, заставит себя посвятить себя полезной науке, чем снова будет бесцельно мучиться и страдать, готовая лезть на стену.

* * *

Гермиона просидела с книгами почти до самого вечера, уже взявшись за вторую. Она не замечала, как летит время, да и не хотела этого замечать. Что ещё ей было здесь делать? Впервые за неделю вместо того, чтобы горько страдать, укутавшись в одеяло и бесцельно буравя потолок взглядом, она взялась за дело. И это было правильным решением, ведь чтение удачно отвлекло её от всех остальных мыслей. Но всё же она слышала, как Малфой ещё днём покинул шатёр и больше с тех пор не появлялся. Монтия тоже не было слышно, но перед тем, как Малфой уходил, эльф, кажется, исцелял его руки... Или это делал сам Малфой. Гермиона старалась не слушать их и не придавать значения тому, что происходит через стенку, хоть порой это и давалось ей с трудом. Желудок к вечеру вновь стал сильнее болеть, но она не хотела пока ни заново пить обезболивающее зелье, ни заставлять себя идти перекусывать. Ничего ей пока не хотелось, по хорошему счёту даже жить, потому она фанатично и с головой ушла в повторное изучение теоретической части колдомедицины. Она вчитывалась в строчку за строчкой, хоть и уже знала их. И всё же повторение материала только шло ей на пользу. Кто знает, может, однажды ей всё же представится случай побыть колдомедиком и помочь кому-то... Тем более когда речь шла о военном времени. Даже спустя много часов, когда почти уже наступил вечер, она не отрывалась от книг, хоть и начала физически чувствовать усталость. Она самозабвенно посвятила себя учебнику, не желая ни на минуту прерываться, дабы позволить себе снова окунуться в море безрадостных, а когда и вовсе истеричных мыслей. Так было проще.

Когда же около шести часов вечера к ней в дверь постучали, а затем дверь приоткрылась и на пороге появился Монтий, она несколько удивилась этому. Гермиона не знала, зачем он пришёл, причём было видно, что сейчас он заглянул к ней отнюдь не по поручению Малфоя подготовить тому сменную одежду.

– Мисс, Монтий может войти? – уточнил он.

– Да, конечно, Монтий, – ответила ему Гермиона и отложила книгу в сторону. Внимательно посмотрев на него, она присела и спустила ноги на пол. Эльф явно что-то хотел ей сказать, но она даже не представляла, что именно. Наконец он заговорил:

– Монтия прислал к вам молодой хозяин. Он велел передать, что вы останетесь здесь, и о возвращении в мэнор не может идти речи.

Гермиона громко хмыкнула и дёрнула плечами.

– Вероятно, уточнять у тебя, чем он руководствовался, принимая такое нелепое решение, нет смысла? Навряд ли он поставил тебя в известность, – пробурчала возмущённая таким ответом Малфоя, так ещё и переданным ей через Монтия, Гермиона. Этот мерзавец даже не соизволил самолично озвучить ей это, подослав к ней эльфа. Так вот, значит, как они теперь будут общаться в случае крайней необходимости – передавая послания через третьих лиц!

– К сожалению, мисс, Монтию это неведомо, – поджал губы Монтий, опустив взгляд. Уж он-то видел, как она маялась здесь, поневоле зная, что у них произошло.

– Это всё? – на выдохе спросила Гермиона.

– Нет, – произнёс Монтий и протянул ей пузырёк с тёмно-зелёной жидкостью.

– Что это? – несмело поинтересовалась она, но забрала флакон из его рук. Гермиона нахмурилась, разглядывая его.

– Зелье для лечения тех болей, что мучают вас. Приведёт любую болезнь, связанную с желудком или любым другим органом брюшной полости, в порядок.

На мгновение у Гермионы промелькнула надежда, что это Малфой, прознав от Монтия о её болезни, заказал зелье у колдомедика. Что это Драко позаботился о ней!.. Но слова Монтия вскоре перечеркнули её шаткую веру в это:

– Монтий взял на себя смелость раздобыть для вас зелье.

– У мистера Харриса? – попыталась улыбнуться ему Гермиона, конечно же, несколько удивлённая стараниями Монтия. Но тот слегка качнул головой.

– Нет. Норт доставил его Монтию из Малфой-мэнора. Мистер Харрис вряд ли бы взялся выполнять просьбу какого-то эльфа, у него без того много хлопот и клиентов, – рассказал Монтий.

– Спасибо тебе. Правда! – искренне поблагодарила его Гермиона, на что Монтий коротко кивнул. Он уже было собрался уходить, как показалось Гермионе, торопясь куда-то, но она окликнула его, заставив задержаться: – Монтий, скажи, ты не знаешь, как там дела у Иримэ? Она давно не появлялась здесь. – С одной стороны Гермиону расстраивала долгая разлука с подругой, но с другой – ей сейчас было бы невыносимо смотреть ей в глаза и всячески пытаться скрыть правду, выдумывая тысячи вариантов того, по какой причине она была теперь такой несчастной и сама на себя не походила в последнюю неделю. И всё же беспокойство за долгое отсутствие Иримэ дало о себе знать.

– Так вы не знаете, – вслух мысленно проговорил Монтий, отчего Гермиона пожала плечами, не понимая, о чём вообще идёт речь. – У матушки миссис Малфой вскоре будет День рождения, причём юбилей. По этому случаю планируется провести крупный бал и фуршет на тысячу важных гостей. – Гермиона едва не присвистнула, услышав такую цифру, но сдержала себя, продолжив слушать Монтия. К тому же ничего иного от всем известных аристократов, элиты магического общества Малфоев не стоило ожидать. – Им нужна была дополнительная помощь, и для этого госпожа Нарцисса послала родным во Францию несколько домовиков в помощь на полторы недели, что отведены на подготовку. Иримэ в том числе.

– Пир во время чумы, – хмыкнула Гермиона. Монтий развёл руками:

– Францию данная война затронула не так сильно. Там сейчас всё ещё достаточно мирное, хоть и напряжённое время.

– К счастью, да, – не могла не согласиться с ним Гермиона. Но также не могла не спросить: – А как скоро она вернется?

– В следующий вторник. Празднования состоятся уже на этих выходных. Наша госпожа также отправилась во Францию.

«Значит, поговорить с ней по поводу моего возвращения в мэнор пока не выйдет» – подумала Гермиона, решившая после отказа Драко пойти в обход ему и, если не передумает, просить об этом Нарциссу. Та хорошо относилась к ней, и потому Гермионе ничего не оставалось, кроме как обратиться к ней за помощью и сбежать из палатки Малфоя, ставшей её тюрьмой. Единственное, что её останавливало, так это чувство стыда... Одно дело – признаться Нарциссе в том, что между ней и Драко пошатнулись отношения, и совсем другое – рассказать о своей ненужности... Озвучивать Нарциссе вслух, пусть и не прямым текстом, что Драко Малфой попользовался ею, поиграл в любовь, а затем вышвырнул из своей жизни, оставив запертой в четырёх стенах у разбитого корыта. Это было до мучительного больно и позорно. Уже потому Гермионе, всей душой желавшей теперь сбежать из этого шатра, в то же время не хотелось даже затрагивать такую тему в разговоре с Нарциссой. Ведь даже если Гермиона не скажет многого вслух, Нарцисса всё равно всё поймёт...

– А сегодня только четверг, – вспомнила Гермиона, за последнюю неделю окончательно потерявшаяся во времени.

– Да, мисс, – подтвердил Монтий. Гермиона перевела на него взгляд.

– Спасибо тебе ещё раз!

– Зелье необходимо принимать за тридцать минут до еды. По столовой ложке три раза в день, – делая вид, что ничуть не смутился, проинформировал её Монтий. Впервые за всё это время Гермиона, пусть и совсем слегка, искренне улыбнулась ему.

– Хорошо. И, пожалуйста, Монтий, зови меня впредь просто Гермионой. Если тебе не сложно, – добавила она. Монтий помедлил немного, а затем коротко кивнул.

– Если Монтий вам больше не нужен, то ему пора бежать. Возникло срочное дело в лагере, нужна помощь Монтия.

– Что-то случилось? – всерьез забеспокоилась Гермиона. Но Монтий неопределенно пожал плечами.

– Отчасти. Был убит один из подчинённых господина. Его домовик, мой давний приятель, просил Монтия оказать помощь с оповещением родных этого солдата. Сам Афий, это эльф, сейчас нужен в шатре павшего господина, – коротко рассказал он.

– Монтий, а кто это был? Кто этот солдат? – не могла не спросить Гермиона, по правде говоря, боясь услышать в ответ имя одного из знакомых ей людей, кто хорошо к ней здесь относился.

– Мистер Стэнли Грин.

Лицо Гермионы вытянулась, кровь прилила к вискам. Услышать такое она никак не ожидала... Ведь это был тот самый ублюдок, что неделю назад напал на неё, и из-за заклятия которого у неё случился выкидыш.

– Пожалуйста, скажи, как это произошло? – внезапно похолодевшим голосом попросила она и внимательно посмотрела на эльфа.

– Монтий мало что знает об этом, мисс... Гермиона, – признался Монтий. – Убийца мистера Грина неизвестен. Скорее всего, это был кто-то из мстительных хартпульцев, потому как его убили не заклятием, а вручную. Его лицо превратилось в кровавое месиво, избивал его кто-то долго и мучительно, даже зверски. Обнаружив тело мистера Грина, его приятели даже не сразу опознали его.

Гермиона шумно выдохнула. Конечно же, её предположение по поводу причастности Малфоя к этому убийству могло быть ошибочным... Но всё же она не сомневалась, что это был именно он: несложно было сложить простые данные, чтобы прийти к такому выводу.

– Тогда не буду тебя больше задерживать, – сказала Гермиона, и Монтий вскоре молчаливо покинул её.

Оставшись в комнате в одиночестве, Гермиона откинулась на подушки и задумчиво посмотрела на дверь. Её охватила целая буря эмоций, и одной из них, особо отчётливо ощутимой, была ядовитая радость, растекавшаяся по венам. Ей даже не было стыдно за то, что она испытывает такое за смерть другого человека. Не в этом случае! Будь у неё такая возможность, она бы также жестоко поквиталась с ним... Возможно, не убила бы, ведь она не являлась убийцей, но всё же сделала всё возможное, чтобы причинить тому максимальную боль. Но теперь этому не суждено было случиться, Грин уже был мёртв, хоть в это и верилось с трудом. Всё это время Гермиона старалась не думать о нём, не вспоминать... Она ничего не могла поделать с тем, что произошло, никак не могла повлиять на уже случившееся. Та бойня осталась в прошлом, как и ещё не так давно живой плод. Теперь же к списку мертвецов прибавился и этот гадкий, агрессивный человек. Гермионе хотелось быть доброй и всепрощающей и мысленно сказать ему: «Покойся с миром. Я прощаю тебя» – но это было бы ложью! Она не простит его, причём никогда. И пусть Стэнли Грин не знал, что тем заклятием убивает не её, а её дитя, которым она так дорожила, он в любом случае хотел причинить ей страдания, и всё делал, чтобы добиться этого. Теперь же кто-то заставил мучиться его самого, и она ничуть не сомневалась, что это был Малфой. Что сподвигло его к этому: её рисунок или его личные планы поквитаться однажды, когда придёт удачный момент – ей оставалось лишь гадать. Быть может, дело было даже не в месте, а Малфой попросту устанавливал свои границы и избавлялся от неугодного ему солдата, вышедшего из-под контроля, но в это верилось гораздо меньше. Ещё вчера Гермиона подкинула ему на стол портрет мальчика, их сына, навещавшего её во снах, а уже сегодня портрет исчез, а Грин оказался мёртв. Меньше всего Гермионе хотелось становиться жестокой, но какой-то тёмной частичкой своей души она была даже благодарна Малфою за эту вендетту... Хоть и не поддерживала таких действий.

– Жизнь за жизнь, око за око, Стэнли Грин. Ты отнял чужую жизнь, а в ответ забрали твою. Что ж, значит, тому было суждено произойти, – негромко и задумчиво прошептала Гермиона, крутя пальцами пузырёк с зельем. В её груди разливались волнения, причём эта эмоция была слишком живой. Она не испытывала ни малейшего сожаления за его смерть... Лишь сочувствовала его родным, которым, конечно же, будет больно от потери сына, для кого-то, может, и любимого. Она никак не ожидала, что Малфой пойдёт на такое, что втайне выцепит и убьёт своего же человека. Хотя «своими» прихвостни Нотта-младшего никогда для него не были, и он давно желал стереть с лица земли их всех, особенно самого Нотта. Пожалуй, этим выстрелом он убил двух зайцев. Перед глазами вдруг всплыла картина его окровавленных рук и израненных, едва ли не стёртых костяшек пальцев. Вне всяких сомнений, он действительно озверело бил Грина, наслаждаясь тем, что делал. В любой другой ситуации ей стало бы страшно от осознания, что Малфой творил и как именно он это сделал, но не сегодня. Что ж, нельзя было не признать, что если общение с ней сделало Малфоя чуточку мягче, то её саму общение с ним – только жёстче и хладнокровнее. Или же к этому подтолкнула её сама война, где без жертв, крови и толстокожести в восприятии происходящего было уже не обойтись. В противном случае можно изо дня в день захлёбываться в слезах от новостей о том, что творится в этом мире и сколько жертв пало во имя жадности и тщеславия тех, кто желал стать новым правителем, чьё фанатичное желание было важнее тысяч погубленных душ.

Ещё около получаса Гермиона пролежала на кровати, пребывая в своих раздумьях, а затем выпила зелье и, спрятавшись под тёплым мягким одеялом, даже не переодеваясь, задремала. Впервые за долгое время она спала крепко и мирно, без всяких снов и призрачных образов, без слёз на глазах, с которыми постоянно просыпалась. Она просто отдыхала, и это было именно тем, что было ей необходимо.

* * *

Весь следующий день Гермиона провела за фанатичным изучением книг по колдомедицине, которые неплохо справлялись с задачей отвлечь её от любых других мыслей и воспоминаний. Даже в моменты усталости она не отрывалась от них, лишь ненадолго отлучалась, чтобы быстро перекусить, а затем возвращалась в комнату и продолжала сидеть за учебниками. Она насильно заставляла себя осмысленно вчитываться в каждую строчку, повторять прочитанное, снова и снова, пока они намертво не отпечатаются в памяти, запоминать нехитрые рецепты зелий и их составы, разучивала заклятия, с которыми уже ознакамливалась ранее. Чего ей не хватало здесь, так это практики. Но кто теперь будет забивать себе голову доставкой для неё всех необходимых ингредиентов? Стоило заняться этим вопросом, пока они с Малфоем были вместе. Тогда он бы, быть может, подсуетился и заказал ей у домовиков закупить и принести Гермионе всё необходимое для составления всех тех лечебных зелий, о которых она читала. Но теперь он даже не желал общаться с ней, что уж было говорить о выполнении её просьб и запросов! Потому она вкладывала всю себя в изучение теоретической части, надеясь, что, может, однажды эти знания сослужат ей добрую службу. Малфоя она в этот день не видела, как и Монтия. Последний же, кажется, лишь мельком появился в столовой ближе к обеду, но затем и он исчез по своим делам. Гермионе было только в радость такое одиночество, раз уж другой альтернативы не было. Не хотелось знать, что Малфой находится через стенку от неё, но не желает её видеть. Не хотелось чувствовать это болезненное напряжение между ними... Не хотелось видеть и сочувственного взгляда Монтия. Для Гермионы это было невыносимо, хоть она была и рада его обществу, ведь этот ворчливый и некогда недружелюбный по отношению к ней эльф сейчас был ей если уж не другом, то хотя бы заботливым приятелем, будто добрый дядюшка. Ей было приятно, что он позаботился о ней, желудок и впрямь с каждым приемом стал болеть меньше. Более того, с утра она обнаружила на столе легкий омлет, который он, по всей видимости, сделал специально для неё, чтобы она хотя бы какое-то время имела возможность питаться лёгкой, щадящей пищей. Зная Малфоя, он такие блюда не очень любил, так что старания Монтия явно были для неё. И всё же обидно было знать, что о зелье для неё позаботился не Малфой... А ведь он мог хотя бы узнать от Монтия, как у неё дела, как её самочувствие, всё ли у неё хорошо. Но разве ему это было нужно?!

Такие мысли время от времени терзали её, но Гермиона старалась больше не думать об этой теме: о Малфое, об их отношениях, которые в одночасье прекратились, о том, что она потеряла... О ребенке она вовсе старалась не думать больше, да и не было в том смысла. Она позволила себе помучиться, поплакаться на эту тему на протяжение целой недели. И хотя некоторые могли плакаться месяцы, а то и годы напролёт, она считала, что в нужный момент необходимо остановиться. Она ничего уже не могла исправить, а значит, стоило принять как данность то, что случилось и как-то жить дальше... Как бы больно и тяжко ей ни было. До самого вечера она просидела в одиночестве за книгами, но потом вдруг поняла, что ей необходим хотя бы глоток свежего воздуха. На протяжение целой недели она не покидала палатки и не была на улице – пора было нарушить своё затворничество и хотя бы ради самой себя отправиться на свежий воздух. Потому, недолго думая, она одела тёплую мантию и отправилась на прогулку. Гермиона специально выбрала такой маршрут, куда Малфой ранее ей не советовал ходить, где находились палатки таких, как Нотт-младший и его прихвостни, а также многие новички в их лагере. Конечно же она понимала, что там же её может ждать намного больше опасностей, да и заступаться за неё, вероятно, больше некому. Но страха она не испытывала совершенно, да и волшебная палочка была надёжно спрятана в рукаве. Она пошла таким путём лишь потому, что не хотела встречаться с приятели Малфоя и теми, кто ранее неплохо с ней общался. Совершенно не хотелось, чтобы они видели её измученное, исхудавшее лицо. Никто не знал, что на самом деле у них с Малфоем произошло, но, возможно, многие уже знали или же подозревали, что они с Малфоем расстались, а в его палатке она продолжала жить лишь по его прихоти и то на сомнительных правах. А раз она больше не была дорогой сердцу Малфоя, грозного и уважаемого командира молодой армии Пожирателей смерти, особой, то в глазах многих больше и не являлась неприкосновенной. Но думать под таким углом и о возможных последствиях Гермионе не хотелось.

Она шла в стороне, ни на кого не смотрела, даже не поднимала головы. Теперь она и правда была словно призрак самой себя прежней – ещё недавно задорной, счастливой и любимой девушки. Капюшон был как можно ниже натянут на лице, дабы максимально скрыть его. Гермиона слышала лишь хруст под ногами, ощущала свежий морозный воздух и изредка поднимала голову, чтобы убедиться, чтобы никого нет у неё на пути. Но когда она дошла почти до края лагеря, то на мгновение вздрогнула, увидев там Малфоя, Алджернона и небольшую группу молодых бойцов, которых те тренировали. Гермиона замерла, простояв так с минуту и глядя на одного лишь Драко, который был увлечен своим делам, поясняя тем что-то, обучая военным хитростям. Гермиона не могла не заметить чёрные кожаные перчатки на его руках. Он никогда их не носил. Другие не знали, для чего он их надел, да и навряд ли задавались этим вопросом, но точно знала она: чтобы другие не увидели его истёртых костяшек рук, которые, возможно, ещё не до конца зажили. Наверняка он убивал Стэнли Грина, находясь под оборотным зельем с внешностью какого-нибудь хартпульца и не засвечивая своё лицо, как и наверняка дал тому понять перед смертью, кто он есть и за что его убивает. Другим же, даже самым близким его друзьям, о том, что он сделал, знать не следовала. Лишь она одна знала правду... Возможно, ещё Монтий, но тот никогда не предаст хозяина и не раскроет другим правды. В какой-то момент Малфой поднял глаза и встретился с ней взглядом, но тут же отвёл его. На губах Гермиона заиграла горестная кривая усмешка – иного от него не стоило ожидать. Однако от её внимания не ускользнуло, как вскоре он, будто ненароком оглядываясь, зорким взглядом осмотрел территорию вокруг неё и лишь убедившись, что ей ничто не угрожает, затем перевёл своя внимание на солдат, игнорируя и дальше её присутствие. Идти в ту сторону резко расхотелось, и Гермиона повернула назад, двинувшись в сторону шатра Драко Малфоя... Как иронично всё складывалась: он не хотел её видеть, но и по каким-то своим соображением отпускать её от себя также не желал, заперев с собой в своём же шатре. Лишь оказавшись на расстоянии от него, но всё ещё в поле его видимости, она вдруг кожей ощутила, что сейчас он смотрел ей в спину. Слишком уж тяжёлым, осязаемым был его взгляд, как и проницательным. Она уже привыкла ощущать его и различать из сотен других, как бы фантастически это ни звучало.

Наконец Гермиона оказалась в окружении палаток всех тех, кто был ей хорошо знаком. К счастью, в лагере было немноголюдно: некоторые бойцы находились в Хартпуле, другие – отдыхали. Даже с учетом того, что город был практически полностью отвоеван, всё равно хлопот у ребят было немало, и эта война отнимала все их силы. Проходя мимо одной из палаток, Гермиона чуть не вздрогнула, когда из неё резко вышел хорошо знакомый ей человек. Он также удивился, столкнувшись с ней и никак не ожидая её здесь увидеть.

– Рамир, – кивнула в знак приветствия Гермиона.

– Привет, Гермиона, – тепло улыбнулся он ей, однако его обеспокоенный взгляд всё же прошёлся по её исхудавшему лицу и синякам, глубоко залёгшим под глазами. – У тебя... всё хорошо? – осторожно спросил он, явно не желая доставлять ей дискомфорт этим вопросом, но всё же и не считая правильным промолчать.

– Да. Приболела немного, но это мелочи и не заразно, – нашлась она с ответом, на что Рамир ободряюще улыбнулся ей.

– Ты в палатку Малфоя идёшь? Мне в ту же сторону нужно, но ни к нему. Так что могу составить тебе на пару минут компанию, – предложил он и жестом руки предложил ей продолжить путь. Гермиона коротко кивнула и двинулась по дороге рядом с ним. – Прогуливаешься? – решил он продолжить их разговор.

– Да. Свежий воздух не повредит, – коротко ответила Гермиона. Сейчас она не была настроена на продолжительный дружеский разговор.

– Он никому никогда не вредит, зато на ноги ставит отлично, как и бодрит. А я как раз недавно проснулся, скоро вновь отправляться в Хартпул. Уже глаза на него не глядят, но что поделаешь, – со смешком рассказал он. Гермиона попыталась улыбнуться ему. Им никогда не приходилось общаться наедине, даже вот так – на простой прогулке. Но её ничуть не смущало его общество. Рамир казался ей дружелюбным и безвредным, во всяком случае по отношению к тем, кто не был ему врагом. Это был приятный парень с очень красивыми выразительными чёрными глазами, в которых многие девушки наверняка тонули. Сам он был немного старше Малфоя, где-то на семь лет, но выглядел он даже старше – на все тридцать, не меньше. Рядом с ним Гермиона сейчас чувствовала себя безопасно, а большего ей и не было нужно для короткой прогулки в чьем-то обществе.

– Но ты и в военное время умудряешься сохранять позитивный настрой, – заметила Гермиона, глядя куда-то вдаль. Взгляд ненароком уцепился за палатку Блейза. Сложно было не вспомнить про Эльзу, которую Гермиона там грубо оттолкнула от себя. Но Гермионе сейчас это было нужно: максимально отстранить от себя ту, один взгляд на которую породит в ней внутренние страдания, которые были в ней ещё слишком живыми. Быть может со временем им ещё удастся возобновить общение и сохранить тёплые отношения, если Эльза будет согласна на это... Но только не сейчас.

– А иначе никак – только с ума здесь сходить, – негромко посмеялся Рамир. Гермиона ответила ему лишь кивком головы. Они продолжили свой путь в полнейшем молчании. До палатки Малфоя оставалось совсем немного, но вдруг в какой-то момент она оступилась на заледенелом участке и уже было полетела на заснеженную землю, как Рамир подхватил её. Он теперь крепко держал её под локоть и слегка прижимал к себе, пока она твёрдо ставила ноги на землю. Гермиона подняла взгляд и поняла, что оказалась слишком близко к нему. Рамир был для неё чужим человеком, но от такого близкого контакта с ним даже её дыхание на мгновение перехватило. И, похоже, он испытывал то же самое, к тому же Рамир не спешил её отпускать.

– Всё хорошо, я уже крепко стою на ногах. И спасибо тебе за это, – сказала Гермиона, вдруг поняв, что на её щеках ненароком заиграл румянец... Возможно, это было связано с его страстным взглядом, которым он смотрел на неё, всё ещё сохраняя между ними близкий контакт. Но не прошло и пары секунд, как Рамир мягко улыбнулся ей и тактично отступил в сторону. Он явно не желал доставлять ей дискомфорт, но в то же время было заметно, что ему хотелось находиться рядом с ней. Только хотела ли она этого и была ли готова к такому сближению с кем-то ещё?.. В памяти так некстати всплыл Малфой. Он один всегда был рядом, был её мужчиной, и одна мысль о ком-то другом пока было для неё невозможной, словно недопустимой. Хотя она и прекрасно знала, что Рамир с давних пор обратил на неё свой взгляд и был заинтересован ею, и, пожалуй, его общество было ей по крайней мере приятно – этого Гермиона не могла не признать.

– Что ж, вот мы и пришли, – произнёс Рамир, когда они поравнялись с палаткой Малфоя.

– Благодарю, что составил мне компанию, – сказала ему Гермиона. Рамир пожал плечами.

– Что ж, если столкнемся когда-то ещё на прогулке, или одна прекрасная леди вновь решит опробовать подошву свои сапожек на льду на прочность. – Не выдержав, Гермиона негромко посмеялась над его ироничным, но беззлобным замечанием. – Буду рад вновь сопроводить тебе, Гермиона. Конечно же, если ты того пожелаешь, – закончил он, и Гермиона опустила глаза.

– Что ж, если встретимся вновь – так тому и быть, – не стала она отвечать ему отказом.

Рамир легонько поклонился ей, пожелал хорошего вечера, а затем ушёл по своим делам. Гермиона же, мельком посмотрев ему в спину, около минуты задумчиво постояла на улице, но затем скрылась в палатке. Что ж, теперь она точно знала, что раз Рамир решил попробовать слегка сблизиться с ней, во всяком случае был не прочь, чтобы это произошло, значит, как минимум приближённые Малфоя точно знали, что его с грязнокровкой отношения теперь разорваны. В противном случае Рамир никогда бы не попытался общаться с ней наедине и делать намеки на будущие встречи: он уважал их с Малфоем отношения, хоть и, как замечала ранее Гермиона, не слишком одобрял их. Сняв мантию и отправив её в шкаф, Гермиона уже было собралась закрыть его, но неожиданно помедлила. Замерев, она стояла напротив широкого шкафа, зачарованного заклятием расширение. Совсем несмело она подняла на себя взгляд. Всё это время она не решалась смотреть на себя, точно зная, что увидит в отражении уже не прежнюю пышущую здоровьем красавицу, а болезненное и побитое жизнью нечто. Так и произошло. Видеть себя такую было больно, обидно и неприятно. Выгляди она так, как только угодила в рабство в мэноре много месяцев назад, вероятно, Драко даже не взглянул бы на неё и уж точно не захотел бы видеть её в своей постели. Она и тогда много всего пережила, но уж точно выглядела лучше, не была так измучена и опустошена, не забрасывала так себя. И сегодня, оказавшись на улице, почувствовала, насколько неудобно ей было находиться в поле зрения других и демонстрировать им, какой она теперь стала и что чувствовала. В сознание даже внезапно закралась мысль, что ей стало стыдно за себя. Она и впрямь позволила себе целую неделю люто убиваться по всем своим потерям, но пора было постепенно заканчивать с этим. Никому не было лучше от того, что она готова была похоронить себя заживо. К тому же меньше всего ей теперь хотелось демонстрировать Малфою, насколько ей плохо без него. К чёрту! Пусть счастливой она пока не будет, может не станет уже никогда вовсе, но хотя бы будет довольна собой и снова оживёт, даже если это будет выражено лишь в её внешности, а также наигранных улыбках. Это в любом случае лучше, чем то, что она имеет сейчас, да и самой ей, быть может, постепенно станет легче.

Потому, не мешкая ни мгновения, Гермиона решительно раскрыла дверцы шкафа и обвела взглядом свои наряды, в особенности роскошные платья.

«Что ж, начнём с малого».