Марионетка аристократа

«Чёртов эльф! Грёбаный упрямый до мозга костей дурень, у которого существуют исключительно его правила и ничто больше! Тьфу...» - именно с этими мыслями Гермиона, губы которой были плотно поджаты, направлялась в спальню Малфоя. Хотелось проклинать всех и вся за то, что этот неугомонный Монтий сослал её к Малфою, причём подняв среди ночи с возмущением на тему того, что с самого утра к господину придут важные люди. А она, понимаете ли, будет спать в гостиной, создаст плохое впечатление об их важном хозяине, нарушит интерьер зала, перебьёт всю работу Монтию и к тому же вдруг вовсе будет похрапывать либо же посапывать! И из-за неё он, опять же, не успеет привести жилище в порядок, – можно подумать, диван являлся центральным местом всей здешней обители Малфоя! Из-за слов же про храп или громкое посапывание возмущённая до глубины души Гермиона в этот раз совершенно не стерпела и послала эльфа открытым текстом куда подальше, хотя и держалась в рамках относительного приличия. Однако Монтий, округлившиеся глаза которого напомнили маленькие, бездонные блюдца, не думал замолкать: он ответил Гермионе ещё более пламенной и гневной речью, и тем самым напрочь лишил её покоя в стенах зала. Плюнув в результате на всё, она забрала подушку с пледом и направилась в единственную существующую здесь спальню. Войдя туда и убедившись, что, даже к сожалению, они не разбудили Малфоя, который, быть может, хотя бы немного осадил своего несносного и излишне зарвавшегося слугу, Гермиона тоскливо посмотрела на дверь. Затем негодующе взглянула на свободный участок пола, на котором эльф вновь посоветовал ей разместиться, как и подобает простой прислуге, а после со злостью отшвырнула на комод свою ношу. Ну уж нет! Так унижаться и укладываться на пол она ни за что не станет, она им не комнатная собачка, ошивающаяся у ног хозяина. Чёрт с ними, с их охладевшими, натянутыми взаимоотношениями – она ляжет с Малфоем на кровать. В конце-то концов, она его любовница и может позволить себе хотя бы находиться рядом с ним. Аккуратно разместившись на постели, она накрыла ноги одеялом и вся съёжилась. Холодно здесь не было, отнюдь нет, в комнате было даже жарче и душнее, чем следовало бы: занимающийся прогреванием спален эльф явно перестарался. Просто Гермионе было некомфортно снова вернуться к Малфою в кровать, ведь это весьма неоднозначно могло выглядеть со стороны, особенно его глазами. Однако ничего поделать Гермиона не могла, уже несколько ненавистный Монтий не оставил ей выбора, и потому всё, что ей оставалось, так это, вопреки собственному желанию, разделить сейчас с Малфоем его постель. Некоторое время ей не спалось, сон не шёл, и потому Гермиона лишь всматривалась в темноту. После того разговора, что состоялся накануне полуночи между Малфоем и Тауром, ей стало не по себе. Обстановка и эти новшества в виде стремительного побега из замка и размещения здесь, на птичьих правах в его палатке, ощутимо угнетали. Хотя Гермиона и старалась, насколько могла, держаться молодцом и больше не срываться, не кричать, не плакать, ей всё равно было паршиво, даже слишком. На душе «скребли кошки», состояние было апатичное, ничто не радовало – лишь ещё больше тяготило. А в особенности то, что единственный человек, в котором ещё пару дней назад она нуждалась, был теперь так далеко от неё в моральном плане, ведь и самой ей не хотелось больше лишний раз видеть и слышать его... Как бы ни складывались теперь обстоятельства, именно Драко был виновником её нынешних, совершенно нешуточных бед: из-за него над ней нависла угроза жестокой расправы и дальнейшей смерти, ввиду чего она потеряла всякое спокойствие и уверенность в том, что вообще сумеет пережить собственное девятнадцатилетие... Было даже занятно и оттого весьма печально, что через каких-то пару дней у неё должен быть День рождения – светлый и позитивный праздник, которого она всегда ждала с улыбкой на лице и колоссальным воодушевлением. Теперь же ей совершенно не хотелось, чтобы эта дата вообще приближалась, ведь ничто не обещало перемен в лучшую сторону, а проводить свой праздник в одиночестве и горьких слезах вдвойне не хотелось, это будет ещё обидней. Поразмыслив над этим какое-то время и поняв, что ей стало ещё хуже, Гермиона зажмурила глаза и постаралась погрузиться в сон, да только удалось ей это далеко не сразу.

Раннее утро для них обоих началось с чего-то удивительного. Драко неожиданно для себя обнаружил, что Гермиона всё-таки решила спать с ним на одной постели и лежала совсем рядом, тогда как сама Гермиона, стоило ей раскрыть глаза, почувствовала, что расположилась на его вытянутой руке и спиной прижата к его практически обнажённому телу... Такого она сейчас уж точно не хотела, никакой близости с ним, и потому, быстро поднявшись с кровати и даже не глядя в его сторону, поспешила отправиться в ванную комнату. А перед уходом без лишних слов на его же глазах забрала с собой его палочку, и противиться этому Малфой не стал – он вообще никак не прокомментировал её действия. Злость на него, проявление которой она тщательно блокировала, предпочитая холодное молчание и полное его игнорирование, вспыхнула с новой силой... Он снова взялся за своё! Притянул её среди ночи к себе, захотел помириться через интим, что было уже типично для них двоих. И хотя раньше этот метод почти всегда срабатывал, теперь Гермиона не намеревалась идти у него на поводу. Ей было слишком паршиво, чтобы хотеть с ним реальной, а не надуманной близости, прижиматься к этому человеку и со всей самоотдачей целовать его губы... На такое она вовсе не была сейчас способна, она слишком сильно намучилась и поникла за последнее время. Потому Гермиона, что было ей – весьма эмоциональной, даже огненной по натуре своей особе, непривычно, предпочла уйти в тень и пересекаться с ним как можно реже, а уж говорить и хоть как-то контактировать – тем более. Ругаться, спускать на него всех собак после того, что они пережили накануне этого конфликта, когда она едва не потеряла его и сама чуть не лишилась жизни вслед за ним, уже не хотелось. Высказать ему она могла многое – выплеснуть на него свои гнев, невероятных размеров обиду и не проходящую боль, даже зияющие в душе рану и пустоту. Но что бы это решило? Как бы могло подействовать на сложившуюся ситуацию? Она не была слепой неблагодарной невеждой и видела, что сейчас он делал всё возможное, чтобы защитить её, уберечь от Люциуса и его неутихающей ярости, а на большее при всём своём искреннем желании не был способен. Драко без того сцепился с родным отцом, дабы помочь ей сбежать и выжить. И потому, беря эти его благие поступки в расчёт, но также не будучи в состоянии избежать крайне депрессивного, подавленного состояния, она предпочла ничего больше не говорить Драко – просто отойти от него в сторону и, насколько это возможно, забыть про него. Да только так ли это было легко, особенно с учётом того, что теперь им снова предстояло просыпаться на одной кровати?!..

На этот раз она вернула Малфою палочку, когда он вошёл в ванную. Не обращая на него особого внимания, но видя, что он отвечает ей в этом плане абсолютной взаимностью, Гермиона, даже не глядя в его сторону, быстро покинула санузел. Она просто на ходу сунула палочку ему в руки, и Малфой, точно также даже не бросив в её сторону хоть какого-то взгляда, прошёл мимо. Он старался держаться не менее отстранённо, хотя правда сильно переживал за неё и всё то, что вообще произошло, и это, к его неудовольствию, она могла прочесть в его глазах. Пожалуй, впервые он в полной мере ощущал, насколько виноват перед ней, как ошибся с тем браком и как сильно... действительно подставил её. Всё это он видел, всё понимал и потому пока также решил взять перерыв, освежить голову и вернуться в строй своей армии, сосредоточившись исключительно на её делах. Что до Гермионы... Она, по совести говоря, волновала его сейчас больше всего, как и её дальнейшая судьба, однако он также предпочитал держать нейтралитет и не беспокоить её, пока она хотя бы немного не придёт в себя. Её же спокойствия ради, он наказал Монтию подливать ей в чай довольно простое, но вполне действенное успокоительное зелье, которое помогало ей хоть как-то держать себя в руках и не срываться на слёзы. Драко подмечал, насколько ей было плохо, и оттого паршиво делалось ему самому – ведь он и впрямь в данной ситуации стал виновником всех бед как для собственной семьи, так и для Гермионы Грейнджер. Да только если конфликт в семье с течением времени можно было как-то разрешить, уладить его, то вот с сохранностью жизни Гермионы всё обстояло намного сложнее... Эту неделю она вообще могла не пережить, и лишь когда такая угроза нависла над ней, Драко со всей ответственностью осознал и признал для себя, что он натворил, сколько дел наворотил. Этот брак, этот запретный по всем параметрам брак... Так ли он на деле был нужен? Надо было найти в себе силы, выдержку, мудрость и как-то договариваться с матерью, чтобы та не порола горячку, дала ему спокойно жить, не мешала ему сейчас. А что вместо этого? Он не выдержал больше её ультиматумов, нескончаемых нападок и потащил Гермиону Грейнджер, ныне уже Малфой, к алтарю. Наговорил ей кучу наиболее гадких вариантов шантажа, ставил такие условия, за которые сам бы убил на месте. И она была вынуждена, ей пришлось ради спасения своих друзей и даже многих других людей из северных городов принять их, а он... получил своё. К своему же горю! И вот теперь ему приходилось расплачиваться за то, за что он некогда боролся. Большую часть предыдущего и этого дня они провели бок о бок в гостиной, и Драко приходилось мириться с её ледяным молчанием и полнейшим безразличием к нему, тогда как на деле хотелось страсти, её прикосновений. Хотелось прижать к себе эту несносную девчонку и впиться в её губы поцелуем, обнять её так крепко, чтобы даже рёбра её захрустели. Это была не сопливая романтика, это была жизнь: он полюбил её, сердце уже не врало, и поступки его говорили сами за себя. Теперь он всерьёз боялся потерять Гермиону, да ещё и позволить той, кто всерьёз коснулась его души, умереть из-за него. Думать о том, как он переживёт её гибель, если до такого всё дойдёт, он уже не хотел, он стал бояться таких раздумий. Более того, в голову пару раз закрадывались мысли о том, что если такая участь настигнет её, даже он – жестокий, уверенный в себе, крепко стоявший на ногах Драко Малфой уже не смирится со случившимся, не выдержит и наглотается однажды воспрещённых зелий, либо же бросится на поле боя под Аваду врага. И пошло оно всё к чертям! Во всяком случае, он был вполне уверен, чувствовал и целиком осознавал, что чем-то таким всё вполне может закончиться для него. Он этого не потянет, не в этот раз.

Было даже не по себе от осмысления того, что он стал таким, что готов был пойти на подобные отчаянные безумства ради Гермионы. Но ведь это действительно было так... Потерять её он не мог, а жить с осознанием, что довёл до могилы и страшной погибели девушку, которая стала как никто другой дорога ему, которая сама едва не поплатилась жизнью, лишь бы помочь ему выкарабкаться из лап смерти, ответила взаимностью на его признание, простила ему всё, что он только с ней ни делал раньше, каким он являлся – это было для него непосильной ношей. Их серьёзная, настоящая и запретная любовь только зарождалась, набирала обороты, завоёвывала своё право на существование в их сердцах, но уже сейчас Драко с немалым удивлением отмечал, насколько она была уникальной, какой она была нетипичной и не имеющей прецедентов! Гермиона Грейнджер, являвшаяся всего лишь рабыней в его доме, воспылала страстью ни к его громкому имени, статусу и положению в обществе, широкому карману или же собственной роскошной, может даже престижной жизни подле него. Нет, ей был нужен он сам! Все её чувства и виды распространялись исключительно на него, просто на человека в его лице. Лишь когда Люциус отчитывал его в бежевом зале, Драко отчего-то запоздало понял эту простую истину. Ему было не привыкать, что практически все девушки, что попадались на его пути и в тот или иной период жизни были с ним, смотрели на него в первую очередь, как на выгодную и блестящую партию, более чем достойного внимания жениха. Но Гермиона совершенно не думала об этом, она никогда не придавала таким вещам значения и даже раньше, ещё в школьные годы, являлась такого склада человеком. Она влюбилась в него самого: в его характер, взгляд, ласку, заботу, переменившееся отношение к ней. Ей был нужен он сам, а не то, что он мог дать, случись ей задержаться подле него на долгие годы в статусе полноправной любовницы. Всё это стало для Драко не просто открытием – это встряхнуло его с новой силой и подтолкнуло ещё больше начать ценить эту хрупкую, несчастную и всё-таки немного наивную девушку, которая по-прежнему, даже после всего пережитого, продолжала оставаться чистой, словно утренняя роса, и светлой, будто первые лучи восходящего солнца. Вокруг него всегда было много прелестных особ, он никогда не был обделён женским вниманием, но подобных Гермионе мог пересчитать по пальцам одной руки. Драко всегда называл её изнеженной, даже избалованной той жизнью, которая, в отличие от судеб многих пленных, выпала ей. А на деле она просто была нежной, именно мягкой, преданной и верной. Но понял, всё это он понял, вопреки попыткам Люциуса донести до него с точностью противоположное, только сейчас. Их чувства, сама эта любовь и их взаимоотношения были запретными, они убивали их обоих, губили, но он сам же, чего никогда бы не ожидал от себя, вцепился в них, будто утопающий в спасательный круг. Драко пошёл против воли матери, неоспоримых приказов авторитарного отца, против всего своего рода – он только хотел всеми мыслимыми и немыслимыми способами добиться того, чтобы быть с ней. Чтобы Гермиона была с ним, была его, просто осталась рядом, и её никто не мог забрать, а уж тем более попытаться убить. Хотелось отставить всякое охлаждение между ними, стереть любые преграды и прижать её к себе. Так непривычно для себя, вдохнуть аромат её волос, уткнуться в них носом и почувствовать, что ни ей, ни ему ничто больше не угрожает; ощутить, физически ощутить спокойствие, а не то ужасающее шаткое положение, в котором оба они оказались. Глядя по утрам на собственное отражение в ванной комнате, Драко пытался рассмотреть того, нового человека, внезапно ожившего в нём, будто бы пробудившегося от векового сна. Этот человек был способен на небывалую самоотдачу, на огромнейшую жертву, но куда важнее было иное – он умел просто любить. Такого себя он не помнил ещё с тех, детских времён, можно даже сказать – себя такого безжалостный во многих вопросах Драко уже не знал. Перед ним будто стоял незнакомец, и гнать его прочь больше не хотелось. Его следовало разве что принять, ведь этот безумец, готовый пойти против всей системы их мироздания, против собственного многовекового великого рода и даже Волдеморта с его чёртовыми принципами и запретами – этот безумец был намного лучше его самого, и таким он стал только с ней, с Гермионой Грейнджер. Она изменила его – не обстоятельства!

Драко злила, неимовернейшим образом злила та несправедливость, которой они подверглись. Два дня подряд он выплёскивал свой неистовый, буйный гнев на своих врагов, отправляясь с армией на поле боя, пусть недолго, но присутствуя в Хартпуле вместе со всеми. Таким агрессивным и безжалостным он, пожалуй, не был ещё никогда: его враги без оглядки бросались от него врассыпную, ведь он не просто убивал – при помощи самых изощрённых темномагических заклятий истреблял одного вражеского солдата за другим, стоило тем только появиться в поле его зрения или же встать на его пути. Даже его бойцы и приятели с огромным поражением отмечали, что такого агрессора, настолько буйного и беспощадного Драко Малфоя, им прежде ни разу не доводилось видеть. По незнанию все они списывали такое его поведение на чувство мести, всерьёз проснувшееся в нём после того, как он едва не умер под завалами от страшной силы вируса и дальнейшего отказа Клариссы Ванточ спасать его. На деле же всю собственную боль, обиду, ненависть за всю ту несправедливость, что творилась в их с Гермионой жизнях, он выплёскивал там, на поле брани, превосходя не просто своих лучших бойцов, но и себя прежнего. В его действиях чувствовались отчаяние и неудержимый гнев, ему хотелось крушить и ломать всё на своём пути, и именно это он делал, хотя при Гермионе старался создавать видимость, будто ему едва ли не всё равно. Во многом это происходило из-за того, что его терзало, душило, разрывало длинными острыми когтями на части самое отвратительное чувство на свете – чувство вины. И сильней всего оно проявляло себя, когда Гермиона была совсем близко, почти под боком. Она упрямо молчала, делая вид, что его не существует, она не на шутку хотела, чтобы Драко оказался теперь как можно дальше от неё, и с таким холодным, болезненным равнодушием, исходящим от неё, он сталкивался впервые... Пожалуй, уж лучше бы она кричала, вопила ему в лицо, откровенно голосила, изрядно надрывая горло, о своей обиде на него, но только не молчала! Но именно это она делала. Он словно переставал для неё существовать, тогда как Драко готов был уже сотрясти весь этот мир, вывернуть себя наизнанку, лишь бы она вспомнила о том, насколько он дорог ей, лишь бы снова дала понять, что он нужен ей, всё также небезразличен. Он ведь и прежде терзался от возникших чувств к ней, вспыхнувших, подобно спичке – резко, стремительно и буйно, поглощая его своим жарким пламенем с головой. И тут он узнал, увидел, почувствовал всем своим нутром, что также стал небезразличен ей, что всё то же самое теперь жило в её душе и сердце. Но, вопреки их светлым надеждам, свершилась такая несправедливость, произошёл такой раскол! Вновь они не хотели смотреть друг на друга. Неожиданно для себя Драко даже дал себе безмолвную клятву, что подобных выходок с его стороны больше не повторится: он никогда больше не станет использовать её таким образом, не будет относиться к ней, как к какой-то вещи, бесправной и не имеющей права голоса его персональной палочке-выручалочке, как именовала себя однажды Гермиона. Но что толку со всех этих обещаний, если они не могли решить возникшую проблему и спасти ей жизнь? Слушать его Люциус не желал, уступать – тем более! Исходя из этого, всё, что мог сейчас Драко, так это держать оборону и, насколько сможет, стараться защитить Гермиону, оберегать её и потихоньку заботиться.

Ради этого он даже вызвал Иримэ и дал ей тайный наказ незаметно доставить сюда прямиком из мэнора весь шкаф с нарядами, принадлежностями, косметикой, книгами Гермионы – принести всё то, что было в её распоряжении. А также захватить с собой зелья, к помощи которых она чаще всего прибегала, причём зелье, подавляющее возможность беременности, в этот раз не стояло на первом месте. Преданная ему больше других Иримэ пообещала всё выполнить, но, быть может, не сразу. Подставлять эльфийку Драко не желал и потому дал ей время. Однако перед уходом Иримэ, глаза которой наполнились слезами, озвучила ему всё те же слова Люциуса, даже взяв на себя обязанность извиниться перед ним под конец. Чувствительной и доброй эльфийке было до безумия жаль их обоих – что его, что Гермиону, и потому она без всяких раздумий согласилась помочь с гардеробом своей подруги, коей она, ни на секунду не колеблясь, стала считать Гермиону. Только после Иримэ ушла. Она была не первой, кто приходил к нему – напористости атаки эльфов мэнора можно было только поразиться. Под покровом ночи они неизменно появлялись рядом с его шатром и передавали Драко всё то же дословное и не меняющееся послание от отца, как и озвучивали угрозу, что если он не одумается в ближайшие дни, они пробьют его защитные чары, ведь магия эльфов в разы мощнее человеческой. И тогда у Гермионы не останется малейшего шанса на спасение, хотя бы какое-то возможное в дальнейшем существование – её доставят прямиком к Люциусу, и тот без лишних раздумий убьёт её. Не сдержав гнева, пару раз Драко даже огрел несчастных эльфов Круциатусом. Благо, территория вокруг палатки его стараниями была заколдована, и никто не мог видеть ни его, ни корчащихся на земле эльфов, как и слышать их воплей и угроз в его адрес. И хотя Драко понимал, что они лишь выполняли приказ свыше – всё равно не мог сдержать своей ярости, поражённой в первую очередь действиями отца. Ведь даже на обещание Драко, на которое тот пошёл и передал ему на третий вечер со слугами, заключавшееся в том, что в ближайшие дни он разведётся с Гермионой, теперь уже Люциус ответил отказом от дальнейших попыток атаковать его и добраться до его, как он выразился, отвратительной грязнокровой пассии. Этим отказом он крайне возмутил и ошарашил Драко, понадеявшегося поставить, наконец, точку в этой истории и помириться с родными, как и сохранить своей... возлюбленной жизнь. Люциус обосновал своё неукротимое желание уничтожить её и раз и навсегда избавиться от любовницы Драко тем, что тот не счёл нужным вовремя дать отцу согласие на его условия и даже разумные просьбы, до которых он снизошёл, и тем самым доказал, что Гермиона Грейнджер стала ему небезразлична. Уже потому, спокойного будущего их семьи ради, Люциус намеревался обезопасить их от пагубной связи Драко, исключить всякую возможность будущих глупостей с его стороны, а также... Преподать ему самый безжалостный и наиболее важный урок, который достойный отец только может дать своему сыну: насколько опасно так оступаться, чем это может грозить и почему следует заставить своё сердце снова замёрзнуть и уступить место исключительно холодному разуму. В том же бесчеловечном ответе Люциус не поленился упомянуть, что давно мог наложить на Драко Империус и вынудить его против своей воли сдать ему Гермиону, однако он, полагаясь на благоразумие сына, дал ему право выбора, но Драко не оправдал его надежд. Именно потому Люциус поклялся в самых страшных мучениях, которые только способен причинить, уничтожить Гермиону и всякое напоминание о ней. И ни за что, ни при каких обстоятельствах не уступать сыну в просьбе сохранить ей жизнь, даже если своей слепой влюблённости ради он встанет перед ним на колени и смиренно попросит пощадить её.

Доставивший поздним вечером это послание эльф мучился от Круциатуса сильнее всех, Драко хорошенько выпустил на нём пар. Такого поворота событий он никак не мог ожидать! Он свято верил, что отец пойдёт ему навстречу, и расторжения брака будет достаточно, однако Люциус со всей уверенностью считал иначе. Почему отец так вёл себя, какими взглядами и убеждениями руководствовался, Драко, к своему сожалению, знал прекрасно. Для Люциуса это было не просто вызывающей выходкой со стороны сына, для него это было чем-то личным, ведь ровно также однажды крупно оступился его родной отец, дед Драко, Абраксас Малфой. Уже потому воспитанный в благородных традициях чистокровных семей Люциус, по рождению, однако, являвшийся полукровкой и имеющий биологическую мать в лице магглорождённой служанки, на протяжении своей жизни всей душой презирал волшебников такого происхождения. С годами его неистовый гнев, отторжение, даже отвращение и подсознательное желание всеми силами доказать окружающим, что он не имеет к магглам и их отродью никакого отношения, поутихли. Он чётко знал для себя, кто он есть, кем был воспитан и стал для окружающих, ведь практически никому не была известна тайна его рождения. Люциус женился на прекрасной аристократке из рода с практически безупречной на тот момент репутацией, обзавёлся сыном, в чьём статусе чистоты крови никто и никогда не мог усомниться, жил, как подобает истинному представителю высшего общества. А также находился в тесном содружестве с теми, кто не меньше его самого презирал магглорождённых колдунов и придерживался схожих с ним взглядов, что их следует изгнать из этого мира, либо поработить. С возрастом его душа немного успокоилась, он старался не вспоминать о самом позорном для него знании, закрыть глаза на собственное прошлое, которое он никоим образом не мог изменить. И даже когда Гермиона появилась в их доме, Люциус не выражал по отношению к ней глобального пренебрежения, его руки уже не чесались извести её просто за то, кем она является. Но тут его собственный сын воспылал чувствами к их же служанке и грязнокровке по совместительству, наступил на те же грабли, что некогда его родной дед... Для Люциуса, который, несомненно, клялся себе, что никогда его потомки не пойдут по этой кривой дорожке и не повторят ошибок своих предков, это было худшим вариантом из того, как всё вообще могло сложиться! Так же, как и отец, Драко старался не вспоминать про статус своей и его крови, и так было до того дня, пока Люциус не узнал о его союзе с Гермионой. Пусть не сразу, не в ту же ночь, но Драко осмыслил и понял, отчего тот так бушевал... И точно также понял, почему Люциус уже не отступится. Будь этот брак исключительно формальностью, не связывай Драко и Грейнджер сильные чувства, пусть даже к бракосочетанию они не имели прямого отношения, Люциус, возможно, ещё согласился бы уладить дело миром. Но не после того, как он уловил в поведении сына, что тот всерьёз стал неравнодушен к Гермионе Грейнджер. Ещё много месяцев назад, когда Драко всего лишь изводил Гермиону, Люциус смог заметить перемену в его поведении, уже тогда он понял, что сын стал неровно дышать по отношению к ней. Но в тот период Драко сам не осознавал, что такое для него возможно, и клятвенно обещал отцу, что возьмёт ситуацию под контроль, подомнёт под себя эту несносную грязнокровку, а самое наибольшее, что их может связывать, это секс, в котором он будет только опускать её... Но чем дальше стала заходить эта история, тем больше Драко привязывался к Гермионе, пока окончательно не влюбился, и это чувство со всей стремительностью не стало перерождаться в нечто гораздо более сильное. Теперь же всё пришло к тому, что Люциус сумел увидеть главное между строк, понял, что происходит с Драко, и оттого ещё сильнее стал презирать Гермиону. Убить её стало его главной целью, но сначала – хорошенько потрепать их обоих, преподать им практически посмертный урок. Поселившееся в душе Драко чувство стало люто ненавистно Люциусу, а его возможные ошибки вызывали в том откровенный страх и потому производили на свет лишь желание уничтожить всё, что только способно подвести сына к фатальному выбору. Никого больше Люциус не желал ни видеть, ни слышать, он твёрдо решил претворить свою задумку в жизнь, но сделать это крайне изворотливо и жестоко. В данный момент он мастерски играл на натянутых нервах Драко и Гермионы, и у него это прекрасно получалось. Прекрасно и в то же время безмерно ужасно, ведь покой Драко мог теперь лишь сниться! И потому всё, что ему оставалось, так это охранять её в стенах своего шатра, не дать эльфам забрать Гермиону, а ей самой – умереть. Умереть из-за самой глупой и грубой его ошибки, из-за него самого...

* * *

Поднявшись из-за стола, Гермиона бросила взгляд на настенные часы. Было уже половина двенадцатого ночи, пора ложиться спать. Почти весь вечер она провела в столовой, стараясь не пересекаться лишний раз с Малфоем и не мешать ему в зале, потому как в течение дня у него действительно было немало посетителей из старших групп Пожирателей Смерти, попадаться на глаза которым Гермионе совершенно не хотелось. Помимо прочего, после утреннего происшествия, хотя то и было, если так подумать, сущей мелочью: когда Малфой во сне прижимал её к себе – она не хотела сталкиваться с ним лицом к лицу, как и не хотела баловать его возможностью скорой близости. Не после того, что с ней приключилось, какая угроза над ней нависла! А также потому, что её внутреннее состояние отвергало саму мысль об этом, хотя в первый день своего пребывания здесь даже Гермиону посещала такая идея, пусть она и была мимолётной. Устало потерев глаза и захлопнув книгу, она захватила её с собой и направилась в спальню. Но стоило ей зайти туда, как карие глаза порядком расширились, а она даже на мгновение открыла от изумления рот: по правую стену, которая прежде пустовала, стоял её собственный шкаф из мэнора со всем содержимым, разложенным по полкам. Даже стопка книг, которую она оставляла на столе, также находилась на одной из полок. Пожалуй, впервые за все эти дни её губ коснулась улыбка. Гермиона не могла не быть благодарной Малфою за то, что он распорядился доставить сюда целиком её шкаф со всем, что у неё имелось и могло быть ей необходимо. С немалым воодушевлением она открыла одну из створок, достала оттуда лёгкий шёлковый халат и сменное бельё и, отложив книгу к остальным, решительно двинулась в ванную комнату. Наконец выйдя из душевой кабины, она почувствовала себя человеком и с облегчением отложила поношенные вещи в сторону, пообещав себе, что с утра вручную всё выстирает. Распушив мокрые волосы, которые на этот раз у Гермионы не было возможности высушить при помощи магии, она по нормальному почистила зубы, порадовавшись уже тому, что такие обыденные и крайне необходимые в обиходе вещи теперь были при ней. Она почувствовала себя словно бы обновлённой и с более спокойной душой направилась в спальню. Однако стоило ей попасть в зал и заметить за столом задумчивого и смертельно побелевшего Малфоя, который прежде вообще отсутствовал в шатре, как она сразу поняла, что, скорее всего, его переменившееся состояние связано с её дальнейшей судьбой. Всякие проблемы на поле боя, за исключением разве что гибели тех мальчиков, не вызывали в нём столько искренних и сильных эмоций, которые он порой не был способен скрыть. Думать о том, какие конкретно известия он получил, кто, вероятно, приходил по её душу, и что будет дальше, уже даже не хотелось. Она ничего не могла ни поделать, ни изменить, и потому, стараясь сохранить остатки хоть сколько-то нормального, сносного душевного состояния, Гермиона быстрым шагом направилась в спальню. Малфой не спешил присоединиться к ней, и она, укутавшись в одеяло, постаралась уснуть. Сон пришёл не сразу, долгое время она смотрела перед собой, с хмурым видом бесцельно пытаясь различить в тусклом свете какие-либо узоры на обоях, шкафу, либо потолке. Чего ей всерьёз не хватало в этом месте, так это хотя бы одного окна, рядом с которым можно было бы встать, широко распахнуть створки и освежить голову, а также побыть одной и хорошенько, отвлекаясь на нечто постороннее, на жизнь за пределами четырёх стен, поразмыслить. В мэноре она любила это: все те многочисленные большие окна и балкончики, они были почти в каждой гостевой комнате. Лишь её каморка была лишена таких прелестей жизни, даже малейшего окошка, через которое можно было бы наблюдать по утрам мягкий солнечный свет, а по вечерам – серебристое сияние звёзд на небосводе. Но если в каморке ей просто недоставало этого, то здесь – катастрофически не хватало! Она вновь чувствовала себя пленницей, даже заложницей, хоть и понимала, что иначе нельзя, ей даже нос из шатра высовывать непозволительно.

За всеми этими тягостными и напряжёнными раздумьями Гермиона не заметила, как погрузилась в крепкий сон. Она была настолько измучена происходящим, что хороший отдых был ей просто необходим. Что было иронично, в палатке Малфоя она была совершенно свободна от всяких бытовых хлопот: Монтий предпочитал заниматься насущными делами самостоятельно и опережал её практически во всём, потому у неё было достаточно времени на себя саму. Да только Гермиону это ничуть не радовало, да и засыпала она с недавних пор с трудом, а ночи проходили слишком беспокойно. Просыпалась же она здесь даже раньше, чем могла позволить себе отдохнуть, будучи прислугой в мэноре, ведь Малфой чаще всего вставал уже в пять часов утра, иногда немного позднее. Также случилось и в этот раз. Малфой рядом с ней зашевелился, и Гермиона открыла глаза. Вновь она ощутила, что лежит на его руке, и он, что примечательно, тесно приобнимает её вокруг талии. Злость на него пробудилась с новой силой, опять он взялся за своё! Гермиона уже собралась скинуть его руку и, мысленно хорошенько выругавшись на него, покинуть спальню, как вдруг от понимания ошибочности собственных предположений широко распахнула глаза. Лишь сегодня, на второй день она заметила, что это не Малфой придвинулся к ней и притянул её к себе, а она сама переместилась на его сторону кровати и прислонилась к нему. Её же довольно приличная половина широкой постели пустовала и была холодной, тогда как Гермиона всем телом жалась к нему и купалась в его тепле. От понимания этого ей стало не по себе – такого она никак не ожидала, что сама потянется к нему, да ещё и сделает это неосознанно. Но именно так всё и получилось, причём у Малфоя в том числе, ведь даже сквозь сон он обнимал её. С небольшой нервозностью закусив нижнюю губу, Гермиона аккуратно приподняла его руку и повернулась к Малфою, намереваясь отодвинуться в сторону и опустить её уже на свободное место, создав видимость, словно ничего такого не было. Это было немного глупо, но именно таким образом, незаметно, не засветив того, что она сама же жалась к нему, Гермиона намеревалась улизнуть от Малфоя. Она неспешно обернулась и так и замерла, держа его руку в воздухе, что вышло ещё более несуразным: Драко уже не спал, с заспанными полуоткрытыми глазами он лежал на левом боку позади неё и наблюдал за её весьма забавными со стороны действиями. Поджав губы, Гермиона отпустила его запястье... Теперь она окончательно считала себя идиоткой. Шумно выдохнув и лёжа на спине, она вглядывалась в его лицо, хотя всё ещё планировала вскоре уйти. Малфой точно также безмолвно посматривал на неё. Казалось, на какое-то неловкое мгновение время замерло – они ничего не говорили, не выясняли, лишь находились совсем рядом и смотрели друг на друга. Тут взгляд Малфоя переместился на её губы и чуть дольше, чем следовало бы, задержался на них. Сразу после он посмотрел уже в её глаза, и по его взгляду Гермиона поняла, что Малфой собирается поцеловать её, именно к этому всё идёт. Она замешкалась, даже замерла на какую-то секунду – не пыталась бежать, но и не тянулась к Малфою, просто лежала. И потому не успела заметить, как сама стала смотреть на его губы и в тайне ждать, когда он поцелует её и снова, причём уже более решительно, притянет к себе. Это желание проснулось стремительно, моментально, будто вспыхнув в её душе, и потому поразило Гермиону. Она на самом деле страстно захотела его поцелуев, былой страсти с ним... нежности. Душа будто просила возмещения всего того, чего они лишились, когда замок парой дней назад встретил их отнюдь не былым радушием, а новыми кошмарами, которые не просто перевернули с ног на голову их жизнь, но также лишили их возможности побыть рядом, наедине, а также насладиться долгожданным воссоединением. Но всё это при желании они могли наверстать сейчас и прекрасно осознавали это. Почувствовав и поняв, что она даже задержала дыхание, а их лица стали ближе, нежели прежде, Гермиона резко вскочила с кровати, отвернулась от Малфоя и быстро покинула спальню. Она будто бы вышла из какого-то гипноза, состояния транса: сердце бешено стучало, дыхание совершенно сбилось, а сама она была потерянной...

«Святой Мерлин! Занимаешься с ним развратным сексом, спасаешь ему жизнь, прячешься от самосуда Люциуса за его спиной, признаёшься Драко Малфою в любви... но тут испугалась простого поцелуя с ним! Даже, словно зажатая и неопытная школьница, сбежала от него в кульминационный момент. Что за глупость, Гермиона-мать-твою-Грейнджер! Что с тобой вообще происходит?» – в сердцах справедливо ругая себя, она не заметила, как дошла до входа в шатёр. Она всё ещё была в тонком шёлковом халате, её волосы были растрёпаны, и потому, приблизившись к зачарованному навесу, Гермиона заставила себя опомниться и задаться вопросом, куда она вообще идёт и что намеревается сделать. Переведя дыхание, она поняла, что хочет хотя бы глотка свежего воздуха, которого ей так сильно не хватает в этих стенах. Совсем слегка отведя в сторону навес, так, чтобы солдаты Малфоя не заметили её, Гермиона так и замерла с поднятой рукой, а сама поникла: прямо перед ней, с другой стороны от прохода, стояла Иримэ. Её улыбка была грустной, эльфийка даже не придала значения тому, во что Гермиона одета – она смотрела лишь в её лицо.

– Здравствуй, Гермиона, – негромко сказала она.

– Иримэ, – шёпотом на выдохе произнесла Гермиона, крепче ухватив навес и удерживая его в таком положении, чтобы ей хотя бы немного было видно подругу. Сказать Гермионе было нечего, ей стало ещё более горько оттого, что единственное создание, с которым она подружилась, теперь вынуждено было караулить её с целью отвести практически на казнь, и никак обойти этот жестокий приказ было нельзя.

– Как ты? – поинтересовалась та, и Гермиона поджала губы и опустила глаза.

– Так себе. Всё с ужасом жду, когда настанет день икс, – отбросив всякие попытки показать себя сильной и стойкой, честно призналась Гермиона. Сейчас ей слишком сильно хотелось просто поговорить по душам, без прикрас и необходимости надевать всякие маски. И Иримэ, пожалуй, была единственной, с кем она могла позволить себе быть честной.

– Держись, Гермиона, всё проходит – пройдёт и это! – постаралась поддержать её эльфийка, но Гермиона только невесело усмехнулась.

– Да, когда я, наконец, окажусь полуживой и на коленях перед нашим старшим господином.

– Не думай о плохом, не надо! – призвала её Иримэ.

– Пытаюсь, – потупила голову Гермиона. – Вам ведь немало достаётся за то, что никак не приводите меня и не исполняете приказ, – сказала она и ощутила небольшое чувство вины перед эльфами мэнора, которые в последнее время были к ней как никогда добры.

– И об этом не думай, это наша ноша, не твоя, – уверенно заявила Иримэ, на что Гермиона пару раз быстро моргнула и покачала головой, будто пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы.

– Когда произойдёт вторжение? Не хочу кричать от ужаса, когда вы станете ломать магическую защиту шатра. Деться от вас я никуда не денусь, но так хотя бы заставлю себя собраться с силами и попрощаться со своим прошлым что ли... – бессильно проговорила Гермиона. Ей хотелось прижаться спиной к двери, найти хоть какую-то опору, да только и этого шатёр был лишён.

– Его не будет, – неожиданно ошарашила ответом Иримэ, и глаза Гермионы заметно округлились. Эльфийка немного помешкалась, но всё же решила объяснить: – Гермиона, мы знаем, что ты сделала для молодого господина, как спасла его и чем едва не пожертвовала ради этого. Мы преданы своим хозяевам, такова наша суть, но также мы держимся друг друга, нам не чужды чувство благодарности и уважения. Ты сделала для всех нас и самих хозяев даже больше, чем могла, и потому эльфы мэнора негласно договорились не помогать господину Люциусу.

– Но вы же можете за это горько поплатиться! – в сердцах воскликнула изумлённая Гермиона и тут же обернулась проверить, не слышал ли их Малфой. К её удаче, он всё ещё находился в спальне, и она, немного успокоившись, вернулась к разговору.

– Эльфы знают, на что идут, – вновь заговорила Иримэ. – Просто так, по своей воле, обойти указания свыше мы практически не способны, но сейчас у нас имеется весомый повод именно это и сделать: приказы двух господ из трёх существующих гласят не трогать тебя, а это большинство.

– Нарцисса решила вмешаться, да ещё и в мою пользу? – не могла не поразиться Гермиона, хотя свою госпожу она вспомнила отнюдь недобрым тоном.

– Да, она сказала пока не трогать тебя, но продолжать подыгрывать господину Люциусу, – рассказала Иримэ.

– Пока! – невесело усмехнулась Гермиона. – Как это обнадёживает. Даже здесь она нашла лазейку, как якобы ответить мне взаимностью за былую помощь ей, но сохранить в дальнейшем за собой право повернуть ход игры в любом удобном для неё направлении. Жаль только, для меня всё это отнюдь не игра, мистер Малфой не успокоится.

– Гермиона, не думай о плохом, не мучай себя. Иримэ просит тебя! Не надо. Ты и так за минувшие полгода немало настрадалась.

– Да, и, судя по всему, скоро всем моим мучениям, как и истории моего пребывания подле Малфоев, наступит конец, – достаточно уверенно проговорила Гермиона, но каждое слово далось ей словно через боль.

– Не забивай себе голову, просто постарайся пережить ещё один день. И, пока у тебя выпал такой шанс, посвяти его себе! – призвала её Иримэ, но та лишь грустно улыбнулась этим наивным словам.

Они перекинулись ещё парой фраз, после чего Гермиона, заметив, что Малфой отправился в ванную, вернулась в палатку и устремилась в спальню. Переодеваясь на этот раз в другое, бордового цвета платье, которое вместе с другими ей некогда передала в распоряжение Нарцисса, Гермиона раздумывала над тем, как неожиданно обернулась жизнь. Она и прежде видела, что эльфы мэнора в сотню раз лучше своих хозяев, но никак не ожидала, что они сумеют окончательно простить ей выходку с Тауром, когда тот подвергся жестокому наказанию из-за её попытки спасти Артура Уизли. Более того, они решили пойти против воли Люциуса и помочь ей, ведь именно Иримэ, в чём Гермиона не сомневалась, доставила сюда её вещи, и наверняка это происходило даже в тайне от Нарциссы, которой в любом случае не было дела до гардероба какой-то служанки. Такая искренняя поддержка от Иримэ, а в особенности проявление настоящей дружбы и заботы, не могли не подбодрить Гермиону, ей это было приятно и, конечно же, неожиданно. Все последние дни ничто её не радовало, ничто не грело душу, и тут в конфликт осмелились вмешаться сами слуги Люциуса, которые, что было чем-то удивительным для Гермионы, хоть и старались для вида реализовывать строгий приказ своего господина, на практике же только создавали видимость исполнительности. Однако это никак не мешало Малфою-старшему обратиться к любым другим эльфам, находящимся в его подчинении, и подослать сюда уже их: тех, кому нет до Гермионы ни малейшего дела. Кто будет только счастлив помочь своему господину и исполнить всякое его приказание, даже если кому-то, а в данном случае ей, это будет стоить жизни...

Малфой пообедал в одиночестве, не дожидаясь Гермионы, а потом покинул палатку. В течение дня им почти не приходилось пересекаться, и даже в то время, когда он находился здесь, он снова усердно работал и всего себя посвящал этому. Они даже не пытались заговорить, хоть как-то встретиться взглядом, что-либо сказать друг другу. Гермиона всё также читала, не представляя, чем ещё может занять себя в этих стенах. Больше всего хотелось выйти на улицу и вобрать полной грудью свежий воздух, но она знала, что это невозможно. Гермиона без того была уверена, что за столько дней по армии Малфоя разгулялся слух о том, что в его палатке по необъяснимым причинам поселилась его любовница, и ничего хорошего в этом нет. Это также могло доставить ему множество серьёзных проблем, особенно если до Волдеморта напрямую дойдут слухи о её местонахождении здесь. Но иного выхода у них не было... Всё больше Гермиона начинала осознавать, насколько рисковал, защищая её таким образом, Малфой, какое давление оказывалось на него. И с осмыслением этого понемногу начинала оттаивать к нему, хоть и понимала, что быстро им не преодолеть разросшуюся стену отторжения и недопонимания. Почти весь вечер Малфой провёл в своём кабинете и, лишь когда его вызывали, что, стоит заметить, происходило нередко, срывался и уходил куда-то, но всё время ненадолго. В какой-то момент, взглянув на него, Гермиона обратила внимание, что он сильно перенапряжён. По всей видимости, также почувствовав, что ему требуется передышка, Драко полез в нижнюю полку стола и вдруг достал оттуда альбом и карандаши. Объектом его художеств, о чём несложно было догадаться по личному опыту, являлась сама Гермиона. Движения карандаша были отточенными, быстрыми, даже резкими – он точно знал, что хочет изобразить, в каком варианте, а Гермиона мельком наблюдала за ним и его действиями. Около пятнадцати минут он неотрывно работал над рисунком, после чего отложил альбом, приказал вмиг появившемуся по его зову Монтию принести чашку крепкого кофе и, залившись бодрящим напитком, приступил к своим основным обязанностям. Ещё несколько раз он возвращался к рисунку, что-то прорисовывал, штриховал, аккуратным движением руки дополнял, но почти каждый раз в результате откидывал на стол альбом или же карандаш, причём с таким раздражением, будто это изображение само навязывало ему себя. День пролетел достаточно быстро, и они не успели оглянуться, как снова оказались в одной постели. Малфой опять лёг спать позднее Гермионы, на этот раз засидевшись за своей художественной работой, но стоило стрелке часов переступить за полночь, как тоже отправился в спальню, предусмотрительно спрятав альбом в зачарованный ящик. Гермиона к тому моменту ещё не спала, однако веки её были тяжёлыми. Потому, повалившись на другую сторону кровати, Малфой постарался заснуть и не стал больше лезть к ней, пытаться что-то сделать. Однако всё изменило утро... Когда Гермиона открыла глаза, она уже не удивилась тому, что снова лежала на чужой стороне постели и ощущала тепло тела Малфоя. Его рука неизменно покоилась на её талии, хотя сам он в тот момент крепко спал. Более того, рука Гермионы мягко накрывала поверхность тыльной стороны его ладони. Она словно намеренно, хоть и бессознательно, пыталась ещё сильнее притянуть его к себе, почувствовать его рядом, сблизиться с ним, и ничего поделать с собой во время сна Гермиона не могла. Шумно вздохнув, она собралась повторить действия предыдущего дня: переложить руку парня и улизнуть из постели, постаравшись не разбудить его. На этот раз она всё делала не так робко, а вполне уверенно, хоть и считала эту выходку несуразной. Но как только она перекатилась на спину и взяла его за руку, та крепко прижала её к кровати, а серые глаза открылись и впились в неё изучающим, лукавым взглядом.

– И долго ещё ты собираешься бегать от меня, тогда как мы могли бы провести утро за совсем другим родом деятельности? – прямо, хоть и грубоватым тоном сказал Драко, и взгляд Гермионы также устремился на него.

– Сколько понадобится, – негромко ответила она и попыталась решительным, но спокойным движением убрать его руку, однако он не дал ей этого сделать.

– Кому и зачем? – всё так же жестковато задал вопрос Малфой, но ответа он явно не искал. Ловким движением он запрокинул руки Гермионы над её головой и придержал их своей левой рукой, тогда как правая принялась уверенно расстегивать поясок её халата.

– Не надо, я не хочу сейчас, – не слишком усердствуя в том, чтобы высвободиться, запротестовала Гермиона, и это вызвало у него усмешку.

– Боюсь, твоё тело с этим несколько не согласно.

Поясок быстро оказался развязан, девичье тело – оголено, и Драко не лишил себя удовольствия окинуть его полным желания взглядом. Дыхание Гермионы уже не было размеренным и спокойным, и потому грудь её высоко вздымалась, что добавляло моменту ещё большей эротичности и пикантности. Правая ладонь Драко накрыла одно из полушарий, пальцы принялись поигрывать с соском, а губы Драко переместились к шее и начали ласкать её и покрывать возбуждающими, лёгкими поцелуями.

– Ты как всегда! – бросила Гермиона. Она не знала, чего сейчас хочет больше: сопротивляться ему, добиться, чтобы отпустил, и уйти затем самой, или же смирно лежать и позволить ему делать с ней всё, что он пожелает, чего захочет благодаря его упрямым действиям в скором времени уже она сама. Её губы полуоткрылись, дыхание стало глубоким, но когда его рука переместилась к чёрным кружевным трусикам и, резко разведя ноги девушки в стороны, залезла под тоненькое бельё – Гермиона вовсе чуть не задохнулась. Не теряясь, Драко развёл пальцами внешние половые губы и, аккуратно придерживая их, средним пальцем принялся дразнить клитор. Его горячие губы уже через пару минут переместились к её груди, и ласки стали ещё более приятными и настойчивыми. Посасывая сосок левой груди и всё также крепко держа руки Гермионы над её головой, он играл с её лоном, но особое внимание уделял клитору. Его возбуждающие действия периодически сменялись на небольшие покусывания, и эта лёгкая боль, когда он закусывал её сосок и в этот же момент начинал водить по нему шальным языком, раззадоривала её ещё сильнее. Пальцы Малфоя, хорошо знающие своё дело, гуляли вдоль ставшего влажным лона, глубоко ласкали его, но неизменно возвращались к маленькому бугорку, из-за чего Гермиона вскоре начала изнывать. Однако Драко не спешил, его губы только переместились ко второй её груди, которая не меньше жаждала его внимания. Одним же пальцем, вдоволь наигравшись с её промежностью и убедившись, что Гермиона как следует намокла, он вошёл в неё, а через каких-то полминуты ввёл уже второй. С девичьих губ сорвался жалобный стон, она неосознанно принялась просить большего – захотелось ощутить его в себе, как можно ближе и глубже. Но вместо этого Малфой лишь продолжал свои раскованные ласки и брал её пальцами, но делал это неспешно, играючи с ней. Ртом он продолжал изводить её грудь, доводить девушку до состояния экстаза, что у него весьма успешно получалось. Около двадцати минут он продолжал всё это, неумолимо и сладостно терзал её тело, добивался от неё крайней степени возбуждения, ведь ему не на шутку захотелось, чтобы Гермиона прочувствовала желание к нему, чтобы поняла, что и сама хочет этого, жаждет секса с ним. Пелена сладостного забвения, как он и планировал, стремительно заволокла её разум, заставила отказаться от своих протестов и отставить в сторону все упрёки и обиды. Стоило Драко оторваться от её тела и приподняться к ней, как Гермиона, глядя прямо ему в глаза, попыталась выдернуть руки из его хватки. Не сводя шального взгляда с её лица, Драко неспешно отпустил их, а сам вытащил руку из её ставших мокрыми трусиков и опёрся на кровать, полностью нависнув над ней. Около десятка секунд затуманенным взглядом они смотрели друг на друга, между ними состоялся немой диалог о том, насколько они хотят этого, как сильно на самом деле желают. А сразу после, не теряя времени, Гермиона сама за шею притянула его к себе, впилась в его губы крепким поцелуем и принялась стаскивать с него боксеры. То же самое делал с ней Малфой, избавляя её от остатков ненужного сейчас белья.

Их действия были резвыми, быстрыми, они оба спешили перейти к главному. Через считанные секунды они остались без одежды, Малфой забрался на неё сверху, и Гермиона, притянув его к себе, шире раздвинула перед ним ноги. Он сразу вошёл в неё и принялся двигаться, и от ощущения его члена в себе Гермиона негромко, но сладостно застонала – стоило признать, она давно изнывала из-за отсутствия секса с ним. Он, их близость и такого рода разрядка всерьёз были ей нужны, как и ему самому. Их губы не размыкались, поцелуй был пьянящим, страстным, даже немного требовательным и грубым, и точно такими же были толчки Малфоя в её теле. Он стремительно ускорял темп, и Гермиона старалась не отставать и двигаться в такт с ним. Она снова принадлежала ему, была его, отдалась ему, но ни на мгновение не жалела об этом: они ведь и впрямь хотели этого, слишком сильно хотели. И, наконец, получали после очередного затянувшегося перерыва, которые уже были им поперёк горла. Гермиона хрипло постанывала ему в рот, прижимая его к себе так близко, насколько только могла. Драко двигался достаточно быстро, но в нужный момент немного сбавлял темп, чтобы не кончить раньше, чем он вдоволь насладится ей, её знойным телом и горячей плотью, с удовольствием принимающей его в себя. Гермиона больше не играла, не пыталась делать вид, что ей этого не нужно – всё было с точностью наоборот, они оба чувствовали и понимали это, безумно хотели этой близости, и потому секс сделался знойным, пылким, желанным и обоюдным, в нём теперь напрочь отсутствовали нотки первоначального принуждения. Драко соблазнил её достаточно хорошо, чтобы она перестала лгать себе, что с лёгкостью может отказаться от их интимной связи, ведь знал, что она ничуть не меньше соскучилась по нему, по их искромётной страсти. Кровать поскрипывала и билась спинкой о стену, поцелуй перешёл во взаимное дыхание друг другу в рот и периодические стоны наслаждения. Гермиона полностью предоставила ему доступ к своему безоговорочно принадлежащему ему телу, и Малфой неустанно вбивался в неё. Было сладко, безумно приятно и возбуждающе, хотелось, чтобы этот момент не заканчивался. Снова крепко поцеловав её в губы, Драко ускорился и, наконец, ещё через пару минут кончил в неё. Ощутив это, следом за ним достаточно сильный оргазм получила и Гермиона, от сильных сокращений которой не спешившему выходить из неё Малфою стало даже дискомфортно, но всё происходящее с ними здесь и сейчас заставило его лишь криво усмехнуться. Гермиона лежала под ним – обнажённая, потная и разгорячённая и громко стонала, не стесняясь такого бурного и открытого проявления эмоций. Она получила свою порцию удовольствия, как получил своё сполна и Драко. Опустив голову на грудь откинувшейся на подушки девушки, он снова прикусил её правый сосок, причём сделал это несколько болезненно, отчего Гермиона дёрнулась. Но вскоре она издала ещё один жалобный стон, когда Малфой пару раз прошёлся по соску языком, причём очень медленно и дразняще.

– Мы вроде бы уже закончили, – напомнила ему пытавшаяся восстановить полностью сбившееся дыхание Гермиона.

– Что мешает нам начать всё заново и повторить? – усмехнулся Драко, но всё-таки вышел из неё и повалился рядом.

– Хотя бы то, что спасибо за доставленное удовольствие и хватит с тебя, – достаточно дерзко ответила она и быстро поднялась с постели. Ни на мгновение не стесняясь собственной наготы, она, тем не менее, попыталась всё ещё трясущимися руками подвязать халат, да только поясок никак не хотел поддаваться. – Дальше самоудовлетворяйся в ванной, ручка в помощь! – Гермиона сама не ожидала, что в ней проснётся былая злость и стервозность, что этот комок негативных эмоций пробьётся через её былую сдержанность и выплеснется на Малфоя таким вот образом и в такой неподходящий, даже неправильный для ссор момент. Драко слегка приподнялся на локтях и, прищурив глаза, негромко рассмеялся над ней, скользя при этом взглядом по её пока ещё обнажённому телу, по раскрасневшемуся лицу и торчащим соскам, возбуждение с которых ещё не сошло. Пробежался взгляд серых глаз и по внутренней стороне бёдер, где вовсе начала виднеться его сперма, вытекающая из неё, и это зрелище заставило Драко ещё больше позабавиться запоздалому протесту его любовницы.

– Не делай вид, что тебе это не доставило никакого удовольствия, и тобой, бедной-несчастной, снова воспользовались! – негромко рассмеялся он, и её колкий взгляд слегка потемневших глаз впился в него.

– Боюсь, только это ты и умеешь со мной делать. На большее ты вряд ли способен, так что потрахались и довольно – можешь идти своей дорогой, желательно подальше от меня. Так мне хотя бы безопасней! – Пожалуй, говорить этого вовсе не следовало, не после такого эпизода, их жаркого воссоединения, которого каждый отчаянно желал. Её злость, боль, обида – всё тот же ядрёный коктейль, мешающий спокойно жить и дышать, сам собой прорвался наружу после его напоминания о том, что ей пользовались, что в действительности случалось далеко не раз и в жёстком варианте. Как результат, слова сами бездумно слетели с губ... Гермиона знала, что всё-таки потом пожалеет, что озвучила их, что такой резкостью не просто послала его подальше – она всерьёз задела его, из кожи вон лезущего, чтобы хоть как-то исправить свои ошибки и защитить её. И именно это произошло: Малфой сменился в лице, его щека дёрнулась, и от его былого игривого настроя не осталось следа.

– Иди-ка ты сама, Грейнджер, причём на хер! – даже не пытаясь оправдать её агрессии и резкости, бросил он и, даже не утруждая себя тем, чтобы одеться, поднялся с постели и нагим покинул комнату. В зале наверняка находился Монтий, но Драко это ничуть не смутило. Он направился прямиком в ванную, желая поскорее привести себя в порядок и убраться отсюда, дабы не думать больше о случившемся конфликте, весьма неприятном, даже чересчур досадном для него. Гермиона же закуталась в халат и, подняв с пола свои трусики, замерла на месте, всё также оставаясь в спальне. Она собиралась первой принять душ, но разгневанный парень опередил её.

«Столько времени сдерживалась, перевоспитывала себя, сторонилась его, а тут – не успели сексом позаниматься, как уколола его больнее, чем вообще могла!.. Уж лучше бы ты молчала, заткнула себе к чёртовой матери кляпом рот!» – откровенно ругала себя Гермиона, да только какой в том был толк, если всё уже произошло? Шумно выдохнув и огорчённо покачав головой, она принялась бесцельно перебирать пальцами волосы, лишь бы обуздать грузом повисшую на ней нервозность, хотя бы немного отвлечься и успокоиться. Столько раз они вот так и даже хлеще ссорились, но их обоих, как правило, не так уж сильно задевали их перебранки... Теперь же всё было по-другому, всё стало словно бы более личным, поддевающим острыми иголками под самую кожу и побольнее. И она отлично понимала это: поняла, после того как сделала ему больно, чего Малфой даже не смог скрыть в нужный момент. В комнате всё ещё стоял запах секса, она и сама пахла им, это просто было. Слегка дёрнув плечами, Гермиона вдруг ощутила, что всё ещё хотела бы нежиться в его объятьях, что ни сколько душа, сколько тело просило этого. Малфой хорошенько удовлетворил её, доставил ей массу удовольствия, и оттого хотелось «продолжения банкета», но уже не развратного и пошлого, а простой ласки, нежности, быть может, объятий, невесомых прикосновений. Закрыв глаза, Гермиона медленно и тяжело стала выдыхать.

– Мечтай теперь!.. – осадила она себя. Несколько минут она простояла, буравя взглядом стену напротив, как вдруг дверь открылась, и старавшийся снова, что было отчётливо видно, не обращать на неё никакого внимания Малфой направился к своему шкафу. Гермиона же замешкалась на мгновение со своей внутренней борьбой и насущным вопросом, что ей делать и как быть. Но в результате, всё ещё отчётливо помня, что она по сей час находится под смертельной угрозой, виновником чему стали его гонор, заносчивость и неукротимая уверенность в себе – развернулась и молча вышла, только теперь не хлопая с былой экспрессией дверью.

* * *

Дни тянулись медленно, невыносимо медленно. Гермиона начинала сходить с ума: от своих переживаний, от полнейшего отсутствия общения с кем-либо, от безделия – сейчас она предпочла бы вручную выстирать всё постельное бельё мэнора, из всех гостевых и жилых комнат, но только не убивать время за практически ничего не деланием. Даже книги не всегда помогали переключиться с унылой реальности на нечто другое, и потому хотелось выть во все голоса. С Малфоем они не общались. С тех пор, как у них случился тот секс, минуло три дня. Эльфы по-прежнему атаковали шатёр, в основном по ночам, причём кто-то из них – какой-то сторонний эльф, точно не имеющий отношения к мэнору, предпринял попытку с мастерским умением начать пробивать защиту. За это он с лихвой получил от Малфоя Круциатусом и ещё одним, оставляющим на теле жертвы десятки глубоких кровавых порезов, заклятием, и, изнывая от боли, уполз восвояси зализывать раны. Тогда же Драко клятвенно пообещал им, что всякий эльф, кто последует его примеру и попытается пойти против него так открыто, схлопочет Аваду, никого щадить впредь он больше не будет. Что до самого Малфоя, к ужасу Гермионы, теперь он чаще стал покидать палатку, также участвуя в битвах в Хартпуле наравне с другими своими солдатами, которых лично сопровождал в город даже среди ночи. Словно на смену ему, в шатре постоянно теперь находился Монтий, но лишь на второй день Гермиона отчётливо поняла, что он оставался охранять её, на то был приказ их молодого хозяина. И хотя относился к ней эльф с пренебрежением, а после того случая, как наводивший в зале порядок Монтий наблюдал, как сначала Малфой полностью обнажённым, а затем и Гермиона, сжимая своё бельё в руке и лишь запахиваясь халатом, устремлялись мимо него в ванную комнату – ещё и с возмущением, он всё-таки добросовестно выполнял данный наказ. Монтий держался от Гермионы на расстоянии, но всегда старался удерживать её в поле своего зрения и нередко выходил проверить зачарованный проход. Когда Малфой был здесь, эльфа практически не было видно, он словно растворялся в воздухе, но стоило его призвать – появлялся в первые же секунды. Гермиона не могла не заметить, что, находясь здесь, Малфой часто страдал недосыпом, пил много кофе и не позволял себе лишний раз расслабляться. Ему и не давали такой возможности, то и дело дёргая по каким-либо делам, а порой к нему заходили сообщить ту или иную информацию.

На второй день вечером у него в кабинете снова состоялось собрание, но длилось оно по времени вдвое меньше предыдущего. Лишь благодаря нему Гермиона узнала, что Малфой дважды успел побывать на приёме у Волдеморта и один раз у него на собрании, где командирами трёх армий и их основными заместителями обсуждалось, как протекает захват городов, какие ошибки имеются за передовыми главнокомандующими, и что следует изменить в стратегии проведения боёв. На этих же собраниях в замке Лестрейнджей, разумеется, присутствовал Люциус. И хотя Гермиона не сомневалась и попросту знала, что вида отец и сын перед посторонними, что что-то пошло не так, и они находятся в раздоре, никогда не подадут, им всё равно нелегко это давалось, и даже смотреть друг на друга они не хотели. А если взгляд Люциуса и впивался в Драко, то он был ледяным, злым, строгим, и именно его Драко, раз по сей день не сдал её отцу, хладнокровно выдерживал и игнорировал. Работая время от времени в своём кабинете, Драко нередко возвращался к альбому и с небывалым остервенением продолжал что-то прорисовывать. По сторонним наблюдениям Гермионы, он занимался уже вторым или третьим рисунком, которые, судя по выражению на его лице, потом искренне желал сжечь в горевшем по вечерам камине, вот только ему становилось жалко избавляться от собственных творений. Случалось, что кофе сменялось высокоградусными напитками, но никого из друзей даже за непродолжительными посиделками видно у Малфоя не было, он никого не приглашал в шатёр. Лишь Эйден Фоули и Блейз Забини пару раз и то ненадолго и в основном по каким-то делам заглядывали к нему, после чего Малфой снова оставался один. Нередко он о чём-то крепко задумывался, взгляд его не мигал, парень смотрел перед собой и был мрачен. То же самое случалось с Гермионой, иначе быть и не могло – обстановка угнетала их обоих, давила, ни на мгновение не давала возможности побыть в спокойствии. Казалось, даже воздух внутри шатра был наэлектризован, и дышать им становилось невозможно, он душил, убивал. Несмотря ни на что, изо дня в день они просыпались в обнимку, однако Малфой больше не пытался приставать к ней. Гермиона всё также стремительно покидала его по утрам, это начинало входить у них в привычку. Смотреть друг на друга они не хотели, говорить или переходить к чему-то большему – тем более, и потому находиться так близко к нему в последние дни стало для неё настоящей пыткой. Малфою, в чём Гермиона была убеждена, такое отторжение при физической близости и нахождении совсем рядом также давалось непросто. Но, в отличие от неё, он вскоре с головой погружался в свои дела, тогда как ей не оставалось ничего, кроме как медленно сходить с ума от одиночества и звенящей тишины.

Всё чаще в голову закрадывались мысли о Клариссе, которую они с Малфоем, можно сказать, совместно извели. Поначалу, находясь в ужасе от происходящего, от того, как резко всё поменялось и как плохо стало, Гермиона почти не вспоминала о той несчастной женщине, но теперь, когда свободного времени было в избытке, она нередко возвращалась к этой плачевной и постыдной для неё теме. Та история ужасала её с каждым днём всё сильнее – то, как жестоко, изощрённо и бесчеловечно она пытала ту несчастную пленницу, уже потерявшую ранее дочь и оттого заполнившую свою пустоту и все свои мысли такой ненужной ненавистью. Осмысление того, что Малфой позднее ещё и убил Клариссу, лишь усугубляло ситуацию в её глазах. Можно было даже сказать, что они чертовски хорошо сработались – сумели извести человека за какие-то сутки, причём оба не гнушались грязных методов... Прежде случалось, что Гермиона называла Драко Малфоя монстром, даже считала его таковым. Теперь же, после содеянного, кем-то приближённым к этому прозвищу она начинала считать саму себя... Кларисса рыдала, Кларисса извивалась на полу от боли, Кларисса молила пощадить её, кричала во все голоса, а Гермиона... она стояла совсем рядом и снова и снова произносила непростительное заклятие, с упоением и жестокой улыбкой на скривившихся губах наблюдая за мучениями той. Гермиона вспоминала о тех своих действиях, о собственных эмоциях и мыслях, с нескрываемым ужасом. Она была рада, даже счастлива, что ей удалось спасти Малфоя, что теперь он был в безопасности, и от той угрозы его жизни и здоровью не осталось следа. Но себя за содеянное она готова была разве что проклинать! В самом страшном сне она не могла увидеть себя такой, истязающей с такой агрессией живого человека и способной пойти на подобные непозволительные крайности. Это была словно не она! Хуже всего было помнить те ощущения бесконечного упоения, наслаждения процессом пытки: боль и мучения Клариссы как будто придавали ей новых сил, восполняли дыры в её собственной душе. В те самые чёрные двадцать минут своей жизни она не была собой, она предала себя и собственные убеждения. Но всё это были цветочки на фоне того, как сильно мучилась та женщина. Гермиона полностью убила её сознание, поработила, изничтожила его и всякие надежды Клариссы Ванточ на спасение и иной исход дела. А после добил её физически уже Малфой, поставив точку в истории той несчастной пленницы и убитой горем матери. Боже, как же всё это было ужасно! Даже страшно, иначе не скажешь.

Всё больше размышляя над этим, Гермиона начинала приходить к выводу, что, даже несмотря на то, что и сама она была рабыней и человеком без права голоса и выбора, расплаты за содеянное она, вероятно, заслужила. Её поступок можно было смело прировнять к выходкам бессердечных Пожирателей Смерти, и потому её, как человека, далёкого от мира тьмы, но поступившего омерзительно, в понимании Гермионы обязательно должна была настигнуть какая-то кара... Вот только было ли справедливо то, что за совершенный акт насилия она должна была теперь поплатиться собственной жизнью, точно ли она заслуживала засыпать и просыпаться с ощущением неконтролируемого страха, которому нет конца и края?! Всё это в совокупности угнетало Гермиону, даже нещадно добивало, но плакать больше не хотелось, это было лишним, и потому оставалось разве что смириться с печальной действительностью. Как поняла для себя Гермиона, Люциус был сейчас сильно загружен и потому не переходил в жёсткую атаку. Помимо прочего, он хотел хорошенько поиграть на их с Драко нервах, и этим щемящим сердце тяжёлым ожиданием успешно справлялся с поставленной задачей – хуже всего было ждать, когда всё, наконец, закончится, и представлять, насколько ужасной станет развязка. С каждым часом это делалось всё сложнее, каждый новый день Гермиона готова была уже проклинать, и оттого на третий вечер не выдержала больше и решилась предпринять попытку вовсе заговорить с Монтием. В тот момент он как раз протирал картины, те самые жуткие картины в гостиной Малфоя, пока их молодой господин лично тренировал новоприбывших бойцов на одной из площадок.

– Монтий, откуда ты? К какому дому рода Малфой привязан? – захлопнув уже пятую прочитанную ей от корки до корки книгу, спросила Гермиона и посмотрела на местного эльфа-трудоголика. Тот нахмурился и устремил на неё косой взгляд, отвечать он не спешил.

– А почему это вас интересует? – не без подозрения спросил эльф. Гермиона слегка усмехнулась, но совершенно невесело.

– Просто решила поговорить с тобой, узнать тебя.

– Оно вам надо? – словно попытался он отделаться от неё.

– Почему нет? Я такая же прислуга наших господ, но тебя вот не знаю.

Монтий немного помолчал, продолжая заниматься своими делами, и когда Гермиона уже сочла, что разговор не будет иметь никакого продолжения, всё-таки ответил:

– Монтий с малых лет занимался поддержанием порядка в замке господ на юге Италии. Прежде они были там частыми гостями, но сейчас замок пустует, потому меня и ещё несколько эльфов призвали на войну, помогать хозяевам здесь.

– Не знала, что тут присутствуют и другие эльфы Малфоя, – нахмурилась Гермиона.

– Конечно, ведь только родные эльфы, всецело преданные господам, могут быть им в такое смутное время верной защитой и опорой, жизнь положат на их сохранность, – разъяснил он, сменив извечно резкий и грубоватый тон на всё-таки относительно доброжелательный.

– Да, это разумно, – задумчиво проговорила Гермиона. – Тот замок большой? Никогда его не видела.

– Не уступает по размерам и роскоши Малфой-мэнору, – хмыкнул эльф.

– Должно быть, также безумно красивый, – на выдохе произнесла Гермиона.

– Все дома наших господ такие, – только пожал плечами Монтий.

– А эльфов мэнора ты знаешь? – полюбопытствовала она. Тот усмехнулся.

– Немногих, но да. Та же Иримэ, твоя закадычная, как оказалось, подруга – Монтию она приходится двоюродной племянницей.

От такой новости губы Гермионы всё-таки расплылись в улыбке, тогда как глаза расширились в немом удивлении.

– Не знала об этом. Иримэ, конечно, та ещё птица-говорун, но что касается её родни, о них мне известно совсем немного.

– А что о нас знать? Её родители умерли от халеры. И с эльфами периодически случаются такие беды, – увидев, как взгляд Гермионы слегка потух, а улыбка напрочь исчезла с её лица, добавил он и снова отвернулся к картине, на которой с несчастного Марсия, стараниями рук Тициана, сдирали кожу. – Иримэ ещё совсем маленькой забрала в мэнор одна из эльфиек, у которой также был свой маленький ребёнок. Она и воспитала её, но сейчас Найли уже нет в живых, а её сын Норт помогает на кухне.

– Норта я неплохо знаю. Иримэ как-то раз обмолвилась, что он ей как брат, хоть и не единокровный, – припомнила Гермиона.

– Да, всё именно так.

– А у тебя, Монтий, есть дети? – продолжила расспросы Гермиона. Ей стало интересно узнать о судьбах всех тех, кто столько времени находился с ней рядом и даже являлся ей другом.

– Увы, мисс Грейнджер, Монтию судьба не улыбнулась. Собственного потомства у Монтия не имеется.

– Понятно, – лезть в душу пожилого эльфа и расспрашивать его дальше она не стала, это могло быть неуместно. Через каких-то полминуты в шатёр заглянул Малфой, и всякие разговоры прекратились. Однако, захватив с собой пару географических карт и отдав Монтию несколько мелких распоряжений, он поспешно удалился. Гермиона же снова осталась одна – терзаться от одиночества и бессилия. Завтра у неё был День рождения, но ни о каком даже незначительном торжестве, как и предпраздничном настроении, речи не шло. Малфой уж точно не помнил об этом празднике, а Гермионе вовсе хотелось забыть о нём, вычеркнуть из памяти и провести последующий бесцветный и мрачный день также, как и любой другой в этом месте. Вспоминать о том, как она прежде отмечала его с родителями и друзьями, не хотелось – от этого становилось только больнее. Потому Гермиона постаралась выкинуть из головы всякие раздумья о нём и, насколько сможет, совершенно не вспоминать про эту дату. Ещё в июне День рождения был у Малфоя, но, решив погрузиться в военные дела и не растрачивать себя на ненужные мероприятия, требующие в таком семействе с их роскошной жизнью долгой и тщательной подготовки, он вовсе не отмечал его. Лишь потом появился дома, где Нарцисса тихо поздравила его, но случилось это не на глазах Гермионы. Наверняка он немного отпраздновал его, но здесь, со своими друзьями и, на тот момент ещё, в компании неизменных потаскух. Что до Гермионы, для неё даже тени праздничного настроения не предвиделось, и ничего менять она не собиралась. Хотелось отвлечься, но, опять же, даже занять себя ей было нечем.

– Монтий, давай я тебе помогу. Дай мне хоть какое-нибудь задание! – не выдержала и попросила Гермиона, но Монтий только отрицательно затряс головой.

– Мисс Грейнджер, Монтий уже закончил, и шатёр находится в идеальном порядке. Разве что, – неожиданно этот извечно угрюмый эльф усмехнулся и бросил взгляд в сторону кабинета, – на столе молодого господина не помешало бы разобрать все эти завалы книг и бумаг. Но, боюсь, если мы сунемся туда, нам несдобровать.

– И не говори! – Гермиона усмехнулась.

– Монтий пока уйдёт на кухню, через полчаса будет готов ужин, – предупредил он, слезая с высокого стула и тщательно протирая уже его.

– Хорошо, спасибо тебе, – искренне поблагодарила Гермиона. Пожалуй, этот день всё-таки привнёс в её жизнь нечто хорошее: лёд между ней и этим суровым созданием тронулся, у Монтия, наконец, испарилось желание отчитывать Гермиону по поводу и без, как и смотреть на неё исключительно исподлобья. И это уже было очень и очень хорошо, хоть что-то больше не тяготело над ней. Позволив себе легонько, пусть даже вымучено улыбнуться, Гермиона направилась в спальню, взяла оттуда одну из тех художественных книг, что читала ещё в мэноре, и вернулась на диван, забравшись на него с ногами. Что ж, если у неё нет возможности чем-либо занять время, пожалуй, ей и впрямь есть резон посвятить его себе. Пусть даже так.

* * *

Высокая фигура, закутанная в дорогую тёмно-зелёную мантию, капюшон которой тщательно скрывал лицо, неожиданно вошла в шатёр. Завидев её и сразу поняв, кто это есть, перепуганная Гермиона вскочила с дивана и прижала к себе книгу, будто та могла хоть сколько-то помочь ей, защитить. Руки снова задрожали, спину обдало холодным потом, а сама Гермиона, несмотря на своё желание броситься прочь, приросла к полу. Лицо её исказилось от ужаса и боли, она медленно моргала и всё никак не могла поверить, что это произошло – вот так просто и легко за ней пришли, без всяких видимых преград.

– Здравствуйте, мисс Грейнджер, – неожиданный гость скинул с себя капюшон и показал своё лицо, хотя Гермиона и так поняла, кто это есть.

– Здравствуйте, миссис Малфой, – переборов себя и постаравшись говорить как можно спокойней и размеренней, что далось ей с трудом, ответила Гермиона.

– Драко отсутствует в шатре? – поинтересовалась та и спрятала зажатую прежде в руке палочку в карман. Гермиона проследила за её действиями.

– Да, его пока нет, – сухо ответила она и сглотнула вставший в горле ком, хотя во рту ощутимо пересохло.

– Давайте присядем, мне нужно с вами поговорить, – сказала Нарцисса и аккуратным жестом изящной тонкой руки поправила без того идеальную, ничуть не пострадавшую за время её перемещения сюда причёску.

– Раз вы пришли за мной – не тяните время! Переходите к самой сути и просто отведите меня к своему супругу, – прямо сказала ей Гермиона и отложила книгу на диван, приготовившись к тому, что её руки свяжут или же на неё наложат Империус.

– И заставить страдать уже вашего, с позволения сказать, супруга? – неожиданно ответила Нарцисса, брови которой взлетели вверх. – Не делайте из меня монстра, я всё-таки мать.

– Как вас понимать? – быстро заморгала Гермиона и сжала пальцы рук в кулаки. Дыхание предательски сбилось, а голова начала кружиться. От сковавшего её ужаса неожиданно сделалось дурно, и к горлу подступила тошнота.

– Так и понимайте, я не собираюсь передавать вас Люциусу, – также прямо сообщила Нарцисса, причём она была достаточно спокойна. Гермиона не сомневалась, что, направляясь сюда, та выпила далеко не одно успокоительное зелье, которые употребляла на протяжении всей предыдущей недели в том числе. Выглядела Нарцисса лучше, чем в день их встречи в мэноре, свежее, и даже на щеках виднелся естественный румянец. Ей наверняка дорогого стоило после всех пережитых стрессов взять себя в руки и стать прежней, но она сумела сделать это.

– Тогда как вы с такой лёгкостью прошли через мощный защитный барьер? Ваш сын впустил вас? – губы Гермионы всё-таки скривились, других вариантов она не видела.

– Вы, как и многие другие, недооцениваете меня и зазря списываете со счетов. Я тоже волшебница и владею определённым мастерством, даже если не использую какие-то хитрые заклятия в обиходе, – опустившись на диван перед всё также стоявшей сбоку от неё Гермионой, заговорила она. – А также я мать Драко, и это я в былые времена обучала его многим заклятиям, особенно тем, что касаются защиты территории. Супруга и мать, хозяйка домашнего очага всегда должна знать, как обезопасить своё семейство, к каким чарам в случае возникновения чрезвычайной ситуации стоит прибегнуть. И хотя накладывать их всегда спешат самоуверенные мужчины-защитники, мы также обязаны знать такого рода магию назубок. Драко порядком подзабыл, кто преподавал ему те уроки – он использовал сложное заклятие, даже Люциус не имеет о нём представления, но только не я, – Нарцисса мельком лукаво улыбнулась.

– Чего вы хотите? – сухо проронила Гермиона, ещё больше насторожившись. Эта перемена в ней не ускользнула от проницательных тёмных глаз Нарциссы.

– Присядьте, – просила она.

– Нет, спасибо, я постою, – настойчиво произнесла Гермиона и упрямо скрестила руки на груди, хотя на практике было видно, что она всё ещё боялась, ей было очень неуютно.

– Что ж, как пожелаете, – сказала на это Нарцисса. Около минуты она задумчиво осматривалась вокруг, но в действительности уж точно не была увлечена интерьером здешнего зала – она обдумывала свои дальнейшие слова. Гермиона терпеливо ждала, хотя после былого бурного конфликта, что случился между ними перед тем, как она и Драко покинули мэнор, хотелось просто развернуться и уйти, дабы снова не сорваться и не лезть на рожон. Взгляд Нарциссы остановился на красивом хрустальном графине и фужерах, которые стояли на золотом подносе на столике, и лишь тогда она заговорила, навряд ли на самом деле обращая внимание на то, что находилось перед её глазами: – У меня было достаточно времени, чтобы обдумать и хорошенько осмыслить всё то, что случилось.

«Но снова при всяком удобном случае спустить всех собак на меня» – пронеслось в голове Гермионы, которая на деле лишь поджала губы.

– Мне тяжело это признавать, но в тех ваших словах было много правды. Пожалуй, даже очень много, – Нарцисса опустила глаза и на секунду поджала губы. На Гермиону она, что примечательно, старалась сейчас не смотреть. – Даже если откинуть пережитки прошлого, в данный момент я на самом деле являюсь вашей должницей, вы выручали меня, когда в том была необходимость. Но мне было намного предпочтительней видеть виновницей наших бед именно вас, мисс Грейнджер: какой бы хорошей и порядочной девушкой вы не являлись, как бы не симпатизировали мне, мой сын всегда будет мне ближе. – Она посмотрела на Гермиону, но та наоборот отвела от неё взгляд. Эта тема была весьма щекотливой и неприятной для Гермионы, для Нарциссы же она была нелёгкой. – Вам навряд ли захочется хоть сколько-то оправдать меня, в последнюю нашу встречу я была к вам жестока и непозволительно предвзята, но и вы не были на моём месте, мисс Грейнджер, вам не понять, каково мне. Верите или нет, я всегда, ещё с малых лет приучала сына к чему-то доброму, хорошему, светлому. Он был сложным ребёнком, ему суждено было познать избалованность, вседозволенность, известность, жизнь под громким именем. Всё это по-своему портит, это тоже своего рода испытание: пройти через, можно сказать, сказочную жизнь и остаться достойным, справедливым человеком, не ослеплённым своим эгоизмом. Но ему были не чужды и доброта, отзывчивость, преданность, дружелюбие. Всё это в него старалась вкладывать именно я, однако позднее в его жизнь вторглись Пожиратели Смерти, вынудившие его погрузиться в мир боли, жестокости и насилия. Эти составляющие тёмного мира он познал не просто будучи наблюдателем – многое, даже слишком для одного человека, он испытал на собственной шкуре. Такая жизнь ломала его, меняла и далеко не в лучшую сторону. Каково это, как вы думаете, видеть, что ваш ребёнок всей душой начинает тянуться к мраку, воспитывает в себе безжалостность, приучает себя к грубой силе, которая используется к тому же не во благо? И при этом уверяет себя самого, что всё делает правильно, что так и нужно и иначе просто нельзя!

И всё же Гермиона посмотрела на неё, но взгляд её был изучающим, холодным, она была крайне недоверчива, хоть и вслушивалась в слова Нарциссы. Однако в её тёмных глазах Гермиона сумела разглядеть, насколько той было больно и тяжело говорить обо всём этом, вслух признаваться в собственных совершённых ошибках.

– Его разительные перемены я наблюдала собственными глазами: изо дня в день он перевоспитывал себя, старался сделаться под стать Беллатрисе и самым приближённым к Хозяину людям. Он считал этот ориентир верным, достойным, полагал, что только так можно выжить в этом погрязшем в насилии и беспросветной тьме мире. Страшно это признавать, но в этом он был прав: не стань Драко тем, кто он есть, его могло вовсе не быть на сегодняшний день в живых, – Нарцисса шумно втянула в себя воздух и резко распрямилась. – Однако видеть, каким человеком, какого склада личностью он становился – это было хуже всего для меня. Я пыталась воздействовать на него, старалась донести до него всякую мораль, но чего в итоге добивалась? Сын злился, предпочитал избегать меня, он даже отдалился от меня, и былая связующая нить между нами, настоящая крепкая дружба, какую нечасто встретишь между родителем и его чадом, по инициативе сына разрушилась. Драко был свято уверен, что я не понимаю его, что лишь раздражаю со своими добрыми и светлыми посылами, даже нравоучениями, которые были напрочь неуместны в тот период, через который его заставила пройти Беллатриса. И здесь он тоже был прав. Я была далека от того, что происходило в моём собственном доме: всякие безжалостные занятия с Драко скрывались от моих глаз и ушей, и насколько сложно и плохо ему было – мне об этом было неведомо. Я не могу не винить себя за тот период его жизни, хоть умом и понимаю, что ничего не могла поделать. Меня держали в неведении настолько тщательно, что я не смела даже предположить, что делала с Драко моя сестра, с какой вседозволенностью истязала его, – и снова Нарцисса ненадолго умолкла, а Гермиона опустила глаза. Ей ли было не знать, что творила с Драко Беллатриса, как уничтожала его, ломала изнутри! Как разрывала на части его душу и обильно истекавшую кровью плоть... Всё это Гермионе довелось видеть в глубинах его памяти, и это было поистине страшно. – В тот непростой период Драко был нужен отец, Люциус помог бы ему. Во всяком случае, поддержал, насколько это было необходимо, направил в нужное русло. Но его не было рядом, он не имел возможности даже видеть Драко и точно также не знал, через что наш сын проходил. Как результат, по кривой дорожке пошла также и я: мне было проще отрицать такую сущность Драко, на многие его проступки, даже, можно сказать, преступления, закрывать глаза. Чем меньше его непростительных ошибок я признавала, а в особенности факт их совершения – тем легче заставляла себя засыпать по ночам и проживать ещё один день. Вы не поймёте меня, вы ещё молоды и далеки от этого, мисс Грейнджер, – наконец Нарцисса встретилась с ней взглядом. – Вам неведомо, каково это: видеть, во что превратился твой ребёнок, каким жестоким человеком он стал. Но ужасней всего то, что ничего нельзя изменить, а если пойдёшь на это – можешь потерять его окончательно, он просто не выживет в этом мире. Не думайте, что я не знаю, кто такой мой сын, какого он склада личность и сколько всего натворил! Многое из этого жуткого списка мне известно, но ничего исправить я не могу и навряд ли смогла бы. На данный момент я смело могу гордиться его успехами, он добился многого для юноши восемнадцати лет: в военном деле он показывает результаты, ничуть не уступающие достижениям Пожирателей Смерти, которые годятся ему в отцы и даже деды. Лишь это утешает меня, как и факт того, что Драко всё ещё жив, и у него есть шанс пережить эту войну и быть далеко не мальчиком на побегушках у тех, кто окажется у власти. Его тёмная сторона стала также его спасением, я не могу этого не признать. Но как же это всё-таки невыносимо больно и страшно – знать, во что превратили твоего мальчика, твоего родного ребёнка, видеть собственными глазами, на какой сложный и невыносимо неправильный путь его толкнули! – Нарцисса провела ладонью по лбу и на мгновение зажмурила глаза, рассказывать всё это ей было очень горько. Гермиона не могла не отметить, что сейчас она не фальшивила, а говорила с ней искренне и честно. – Я не пытаюсь оправдать себя: поступи я как-либо иначе, вмешайся в отдельные эпизоды его жизни, и всё могло сложиться по-другому. Я лишь хочу, чтобы вы также услышали меня и хоть сколько-то поняли. Всё, что происходит сейчас в моей родной стране, в собственном доме и в кругу семьи, это слишком тяжело, это тоже нелёгкая ноша. В любую секунду мои муж и сын могут умереть. Один неверный шаг с их стороны и с моей в том числе – и всю мою семью запросто могут уничтожить. Но не так страшно умереть самой, как потерять ребёнка, сколько бы лет ему ни было, – её глаза сощурились и блеснули. Даже думать на такую тему ей было невыносимо, одна эта мысль разрывала ей сердце. – А тут я узнаю, что Драко женился, причём на вас! – Нарцисса снова подняла взгляд на Гермиону. Несмотря на то, что той было тяжело выносить взгляд госпожи, да и не слишком хотелось смотреть на неё, Гермиона отчего-то осмелела и с неким упрямством, хоть её лицо и было кислым, продолжила вглядываться в чёрные глаза. Сама тема принадлежности её к низшим слоям магического общества пробуждала в ней праведный гнев и угасшую ранее искру. – Вы хорошая девушка, мисс Грейнджер, я не могу этого не признать. Сложней всего в сложившейся ситуации то, что Драко с вами становится заметно лучше, исправляется. Он начал вспоминать, что такое чувства других, насколько непросто заслужить прощение, какова расплата за собственные ошибки, и что такое отзывчивость и доброта. Он и сам, что греха таить, снова познал ласку, заботу, любовь, увидел и ощутил, насколько он может быть важен для кого-то. Появившиеся у него чувства заставили его стать человечнее, хотя бы встать на праведный путь. И пусть проявляет себя так он пока лишь по отношению к вам одной, это всё равно хороший знак, и я уже не так сильно боюсь, что его окончательно поглотит тьма. Но и такой исход я не исключаю, как и в разы более плачевные развязки данной истории, которые вполне вероятны в случае, если Люциус убьёт вас.

– Чего вы хотите от меня? – повторила свой вопрос Гермиона, держась теперь на редкость уверенно. – Что вам нужно конкретно от меня? Если вы пришли нахвалить меня и тем самым попытаться сгладить наш конфликт – это пустое, к лести я равнодушна. Да и вы ранее в полной мере продемонстрировали, кто я для вас, и как вы ко мне относитесь.

Губы Нарциссы расплылись в невесёлой улыбке. С полминуты она смотрела в лицо Гермионы и не спешила ничего говорить.

– Вы умная девушка и должны понимать, в каком состоянии я тогда пребывала. Я не какой-то идеальный сверхчеловек, я также делаю ошибки, могу погорячиться. Всем нам знакомо такое настроение. Вы вправе на меня злиться и обижаться, но жаль, если вы полагаете, что я отношусь к вам исключительно как к человеку второго сорта. Ваша жизнь сложилась таким образом, что в моём доме вы являетесь служанкой, но навряд ли кто-то, разве что Люциус, всерьёз воспринимает вас на сегодняшний день именно в качестве слуги. Однако и воспринимать вас в роли леди Малфой ни у кого не найдётся ни то что желания, скорее возможности. Маловероятно, что вы сочтёте мои слова искренними, но они таковы: я была бы рада, будь у вас и моего сына шанс идти вместе по жизни. При таком раскладе я была бы спокойна за него, за его натуру и будущее. Жаль только, в нынешних условиях это не представляется возможным.

После этого признания Гермиона поёжилась и невольно подалась на полшага назад, таких слов от Нарциссы она никак не ожидала.

– Пожалуй, за все годы с тех пор, как Драко повзрослел, вы единственная нашли способ достучаться до него, влиять на его выбор, решения и поступки, даже если сами ещё не осознали этого. Вы задели его сердце, и это правда. Мой сын – тяжёлый человек, особенно сейчас. Во всех смыслах, включая военное бремя, он проходит через непростой этап в своей жизни. И находить золотую середину между человечностью и безжалостностью – это, пожалуй, в такие дни самая сложная задача для любого человека, а в особенности для молодого парня, на которого к тому же происходит мощное негативное давление и влияние свыше. Я не обеляю его, уже не занимаю себя самообманом и прекрасно знаю, что даже в эту минуту он может убивать людей, и его руки обагрены кровью сотен, а то и тысяч жертв обстоятельств. И это только те, кого он лишил жизни собственноручно, а ведь есть ещё множество невинных душ, которые покинули этот мир стараниями его солдат по его же приказу. Всё это ужасно, война – страшное бремя, где такие понятия, как добро и зло, тесно переплетаются и напрочь искажаются. У меня не повернётся язык сказать, что Драко – чистый и светлый человек, что он несёт добро в этот мир. Нет, отнюдь. Но точно также я не могу назвать его приверженцем исключительно тёмной стороны, не могу отнести его ко злу – всё слишком сложно, чтобы вешать на кого бы то ни было отчётливые ярлыки. Лишь переосмыслив всё в должной мере, я поняла, что в случае с этой свадьбой он также сделал ошибку. Драко пошёл не тем путём, и вынудила его ступить на него я одна, – Нарцисса всплеснула руками, поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку, и отвела в сторону усталый и разочарованный взгляд.

– Что ж, рада, что вы признаёте хотя бы это, – обронила Гермиона и скрестила руки на груди. Играть в покорность перед своей госпожой у неё после случившегося не было ни малейшего желания.

– Да, мисс Грейнджер, я это признаю. Своему сыну я хотела только лучшего, но сделала насколько могла хуже. И причиной всех моих поступков был толкающий меня в неправильном направлении страх. Нет смысла объяснять, какие последствия могут повлечь за собой ваши отношения, чем это может грозить не просто моей семье, но в первую очередь Драко. Я уже лишилась по той же причине родной сестры, и с ужасом наблюдаю, что сотворили с её дочерью Пожиратели Смерти, сколько та потеряла, включая собственного нарождённого ребёнка. А теперь представьте, если то же самое вдруг случится с Драко! Сама мысль об этом пугает меня до дрожи в пальцах. Уж лучше умереть, чем проходить через то, что переживает Нимфадора Люпин. А каково, как вы думаете, сейчас её матери? Знать, что происходит с её девочкой, и не быть в состоянии хоть как-то помочь ей?

– С Драко дело обстоит иначе. К тому же ваш сын не настолько глуп, чтобы обличить... – начала Гермиона, но Нарцисса перебила её:

– Именно. Он не настолько отчаян и глуп, чтобы плюнуть на всё и просто уйти вместе с вами. Открыто сбежать и продемонстрировать всем, что он отвернулся от Хозяина с его взглядами и убеждениями, с которыми тот лицемерно апеллирует к широкой публике, на практике же постепенно, но беспринципно и верно подминая под себя со своей неукротимой алчностью всю страну.

Глаза Гермионы широко распахнулись. Она никак не ожидала, что Нарцисса отважится настолько радикально высказаться в отношении действий Волдеморта, к тому же речь эта будет нести оттенок откровенного презрения к нему.

– Моя проблема в том, что именно эти ошибки я боялась увидеть за Драко, полагала, что он не сумеет самостоятельно понять грани между отчаянной, всепоглощающей любовью и неимоверно жестокой к таким отношениям реальностью. И в этом заключалась моя главная оплошность: я усомнилась в сыне, и потому ошибок наделал он сам. Вам ли не знать, как сильно страх сковывает тело, насколько парализует разум, лишает возможности рассуждать непредвзято. Мне было проще самой решить проблему, сделать выбор за сына во славу собственного спокойствия, нежели поверить в то, что он будет достаточно благоразумен, чтобы видеть черту, переходить за которую никак не следует. Когда же я узнала, что он жив и женат, счастье и безграничная радость затуманились ужасом, отчаянием, ощущением безысходности. А схватка Люциуса и Драко, который взялся всеми силами защищать вас от нападок отца, ещё сильнее дополнила картину не в вашу пользу. Но минувшей недели мне было достаточно, чтобы посмотреть на всё под другим углом, проанализировать собственные действия и поступки сына. И, должна признать, вашей вины в случившемся и впрямь не больше, чем за всяким посторонним человеком. Вы лишь оказались рядом с Драко, и он рискнул воспользоваться этим. Он погорячился и за это уже поплатился собственными страхами, горестью отчаяния и необходимостью бороться с ветряными мельницами. Ни на мгновение не сомневаюсь, что он сильно испугался потерять вас, тем более вот так – в качестве расплаты за свою промашку. В особенности, когда понял, что Люциус ни перед чем не остановится.

Гермиона опустила глаза. Понимать это было одно, услышать – совсем другое. Но страха за свою жизнь перед Нарциссой она не обличила, разве что заметно стало, насколько она ощетинилась, вся съёжилась.

– Я последовала вашему совету. Хотя, вернее будет сказать, требованию, – Нарцисса мимолётно усмехнулась. – Я обратилась к родовой книге, вдумчиво перечитала всякие записи в ней о Драко и новую главу, отведённую уже вашей истории жизни, вашим достижениям и поступкам, неизвестным мне ранее. Пожалуй, никто другой не пошёл бы в той ситуации ради Драко на подобный шаг – вы готовы были вовсе умереть за него, и даже если не вышло бы изготовить зелье, и всех собак повесили на вас, вы всё равно с полным осознанием рискнули практически всем, что имели. Вы решились спасти его. Более того, вы согласились отдать за него свою кровь, такую дозу, которая могла убить вас на месте, и сейчас вы могли не стоять передо мной. Такого не могла ожидать от вас даже я, такая самоотверженность не имеет оценок или цены. Это больше, чем вы могли бы сделать, и решились на это вы сами. Несложно догадаться, до какой степени вы испугались потерять его, раз пошли ради спасения Драко в буквальном смысле на всё.

Неожиданно для себя Гермиона прочла в глазах Нарциссы благодарность, причём искреннюю. Отражали её глаза и некое уважение, которого Гермиона никогда не видела в них ранее по отношению к себе. Однако присутствовало в монологе Нарциссы и то, что пугало Гермиону, причём очень сильно: её не мог не мучить вопрос о том, было ли Нарциссе что-либо известно об их с Драко Непреложном обете и подробностях его заключения, ведь Люциус восстановил в книге всё, что только мог. Однако, исходя из молчания той, Гермиона сделала для себя вывод, что касательно этой части сокрытых данных Драко сделал всё возможное и невозможное, чтобы хотя бы об этом их тайном договоре никто и никогда не смог прознать через родовую книгу.

– Я лишь сделала то, о чём он просил меня, – несколько отстранённо ответила ей Гермиона.

– Больше того. Он также рискнул собственной жизнью, вложил свою дальнейшую судьбу в ваши руки, и это большой показатель того, до какой степени Драко доверяет вам, как высоко вас ставит, даже если не говорит об этом вслух. Его окружали верные товарищи, старые друзья, самоотверженные и всецело преданные ему эльфы, а также лучшие колдомедики, но доверил своё спасение он исключительно вам одной! И вы его не подвели. В отличие от меня, – Нарцисса отвела взгляд в сторону. Было видно, что сейчас она корила себя гораздо сильнее, чем хотела бы показать Гермионе. Но это пробивалось, бросалось в глаза. – Пожалуй, всему, что произошло, необходимо было случиться уже ради того, чтобы каждый переосмыслил своё поведение, собственные выходки и ошибки, и пришёл к каким-то выводам. – Нарцисса ненадолго замолчала, но вскоре подняла на Гермиону взгляд. – Перед вами мне стоит извиниться, я правда отвернулась от вас как раз тогда, когда была нужна больше всего. Это ещё одна ошибка с моей стороны и весьма грубая. Я могла хотя бы выслушать вас, но вместо этого указала на дверь, поддалась эмоциям, спутанным мыслям. Я сожалею о сделанном и не жду, что вы сразу услышите меня, простите мне ту выходку. Однако мне совершенно не хотелось бы, чтобы вы считали меня врагом – это далеко от действительности. Просто знайте, что когда страсти поутихнут, вы смело можете вернуться домой. Никто не выставляет вас прочь из мэнора, не отлучает от замка. Драко забрал вас, но все мы по-прежнему ждём вашего возвращения, в особенности эльфы, – её губы тронула улыбка. – В тех стенах вы далеко не лишний человек и...

Не успела Нарцисса закончить, как навес при входе отодвинулся в сторону, и в шатёр вошёл Драко. Но только он сделал пару шагов, как заметил на диване незваную гостью в лице собственной матери и стоявшую сбоку от неё со скрещенными на груди руками Гермиону. Нарцисса замолчала, и обе они моментально посмотрели на него.

– Что ты здесь делаешь, мама? – весьма резко и отнюдь неприветливо произнёс Драко. Взгляд его следом метнулся на Гермиону. – Это ты её впустила?

– Как-то сомневаюсь, что у мисс Грейнджер имеются такие полномочия, сын, – ответила за неё Нарцисса и поднялась с места, полностью повернувшись к нему.

– Что ты здесь делаешь и чего хочешь? – всё тем же тоном, подойдя немного ближе и остановившись в метре от матери, повторил он. От глаз Гермионы не укрылось, что его правая рука не в меру напряжена: он явно был настроен в любую секунду потянуться за палочкой. Вступать в сражение с матерью Малфой навряд ли бы стал, но вот вынудить её покинуть шатёр вполне мог. Обратила на это своё внимание также и Нарцисса.

– Я лишь хочу поговорить, – ответила она, но Драко ни на секунду не поверил ей.

– Кто тебя впустил? Монтий? – продолжил он свой допрос. Губы Нарциссы растянулись в улыбке.

– Нет, это также был не он. Раз ты не помнишь, пусть это останется моим маленьким секретом.

Драко с подозрением стал всматриваться в её лицо, но ничего не сказал на это. Он пристально наблюдал за каждым её движением, улавливал малейший шорох. Не заметить того, насколько он был напряжён и как сильно не доверял ей, Нарцисса не могла. И такое отношение со стороны родного, единственного сына не могло её не огорчать, хоть она и понимала, что иначе быть сейчас не может.

– Полагаю, предлагать тебе присесть и спокойно поговорить со мной также нет смысла, на мирный диалог ты не настроен.

– Это мягко сказано, – поморщился Драко, его тон и выражение на лице говорили громче всяких слов. Нарцисса шумно вздохнула и, опустив руки, переплела свои пальцы. – Если ты решила помочь отцу...

– Если бы, – особо выделив два этих слова, чуть громче него, но в разы медленней и вкрадчивей заговорила Нарцисса, – я захотела забрать мисс Грейнджер, я уже это сделала. Ты предпочитаешь видеть меня исключительно домашней аристократкой, но и я обладаю выдающимися способностями, о которых вы с Люциусом нередко забываете. Порой к моему же удовольствию, ведь удивлять и демонстрировать, что я всё ещё многое умею, довольно-таки приятно, – с ухмылкой договорила она. Драко ничего на это не ответил, только пробежался быстрым взглядом по её силуэту.

– Говори прямо, не отнимай моё время! – уже несколько затребовал он. Нарцисса помедлила немного, рассматривая его, неспешно бегая взглядом по каждой чёрточке на лице повзрослевшего, даже заметно возмужавшего сына, а после негромким голосом заговорила:

– Я не хочу больше конфликта с тобой, они перешли всякие грани допустимого в нашем доме, ты и сам это видишь. Ты и Люциус, бросающиеся друг на друга, кричащие во все голоса – в каждой семье случаются ссоры, где-то реже, где-то чаще, но нет ничего хорошего в таких раздорах, которые не поддаются контролю и плавно перетекают во вражду. Нам предостаточно проблем за стенами мэнора, не хватало ещё разрушить семью! Как бы тяжело нам не приходилось, мы всегда старались держаться вместе, не забывать, что мы – дорогие друг другу люди. Давай же вспомним об этом и сейчас, Драко! Вспомним, кто мы есть...

– Не сомневайся, мама, отец теперь ежедневно с новой силой старается донести до меня эту мысль, – скривив губы, бросил Драко, всем своим видом давая понять, что в данный момент, когда на его голову свалились крупные проблемы, связанные именно с этим конфликтом, поддаваться её позитивному настрою он не собирается, а уж тем более идти у неё на поводу. – Он не уступит, я – не отступлюсь.

– К сожалению, всё именно так, – кивнула Нарцисса и, внезапно для них обоих, добавила: – Потому с сегодняшнего дня угрозы в его лице ни для одного из вас больше нет.

Драко не поверил ей, лишь сильнее нахмурился и будто принялся тщательно осмысливать сказанное, искать подвоха. Гермиона точно также поразилась её словам, но только усомнилась в них. Потому Нарцисса, увидев их реакцию, вскинула голову и легонько улыбнулась.

– Я знаю своего супруга, твоего отца – он чрезмерно сильно загорелся идеей преподать тебе весьма жёстокий урок. Вот только этот урок может окончательно разрушить нашу семью, поселить в ней долговечную вражду, либо привести к весьма плачевным последствиям. Ничего в его действиях не было и не могло быть хорошего и справедливого, он был глух к тебе, точно также, как и я прежде. Пожалуй, пришло время нам исправить собственные ошибки.

– И что же ты сделала? – едва ли не с иронией осведомился отнёсшийся с предвзятостью к её словам Драко.

– Я забрала у Люциуса воспоминания.

Теперь же лица Драко и Гермионы, которые были как никогда поражены её словами, вытянулись. Они даже переглянулись, в то время как Нарцисса позволила себе всего на секунду насладиться произведённым эффектом от своего признания.

– Я серьёзно, Драко, я забрала его воспоминания, как и лишила Люциуса возможности впредь восстанавливать информацию в родовой книге. Лишь я одна могла приблизиться к нему настолько близко, чтобы сделать с ним такое, только в отношении меня он никогда не сомневался и потому со спокойной душой подпустил к себе. К своему огромному огорчению, но с полной уверенностью, что только так возможно угасить разбушевавшийся конфликт, я пошла против него. Отныне лишь в моей власти возобновлять стёртые записи. Твой отец ничего не помнит о той ночи, о том, как он вынашивал свои планы и скольких эльфов подключил к их исполнению. Они тоже, моими стараниями, ничего об этом больше не помнят, как и портреты на стенах мэнора. Теперь это тайна нас троих.

– Не ожидал от тебя такого, – признался помолчавший немного Драко, всё ещё осмысливая сказанное ей. Гермиона вовсе будто приросла к полу. Ей не верилось, что всё закончилось – вот так, в один миг, стараниями рук Нарциссы. Казалось, словно это приснилось ей, и с минуты на минуту она очнётся и снова поймёт, что попала в тот страшный кошмар, где вздрагивает от каждого шороха, раздавшегося вблизи палатки...

– Я виновата перед тобой и мисс Грейнджер, и таким образом я решила постараться загладить свою вину. Но не надейся, что я в два счёта всё забуду и закрою глаза на твою выходку. В том, что ты сделал, есть и моя доля вины, это я подтолкнула тебя в неверном направлении. Но не я вела тебя под белы рученьки к алтарю, сын! То было твоё решение, и свою часть ответственности не смей с себя снимать! Заварил это ты – тебе и улаживать эту ситуацию, – чуть тише договорила Нарцисса, хотя в середине речи тон её был взыскательным. – Я не стану больше лезть в твою жизнь, навязывать своё мнение, свои взгляды и планы. Чего я не делала прежде, так это не относилась к тебе с должным доверием, а ты для этого достаточно взрослый и разумный человек. Сейчас я готова рискнуть, но не подводи больше нашу семью! Ты знаешь, что должен сделать, чтобы эта история окончательно стёрлась из нашей памяти... – она замолкла и многозначительно посмотрела в его глаза.

– Я расторгну этот брак в ближайшее время, – сдался Драко, но Нарцисса отчего-то негромко и натянуто рассмеялась.

– И здесь ты сделал промашку. Что ж, спишу это на твою чрезмерную занятость и ошибки бурной молодости.

– О чём ты? – непонимающе спросил он.

– Искренне надеюсь, что развод состоится хотя бы в ближайшие полгода. В подробностях ты всё узнаешь от священника, как только обратишься к тому, кто венчал вас, – слегка поникнув, пояснила не ставшая вдаваться в подробности Нарцисса. С полминуты в комнате царило молчание; уточнять у матери, что она имела в виду, Драко не стал. Непонимающе смотревшая на них Гермиона тоже пребывала в замешательстве, но не быть благодарной ей за помощь не могла. В любом случае, теперь она могла выдохнуть с облегчением и уже не трястись за свою дальнейшую судьбу... Она будет жить, чёрт их всех подери! Это не конец, и уже потому ей хотелось зажать рот ладонями и счастливо рассмеяться. Не верилось, что Нарцисса взялась помочь ей, что пошла против собственного супруга. И хотя выручала она в первую очередь своего сына, спасла она также и Гермиону, и нависшая над ней угроза отныне миновала. – Надеюсь, в ближайшее время мисс Грейнджер вернётся в замок... – снова заговорила Нарцисса, но Драко оборвал её и безапелляционно заявил:

– Нет, пока что она останется здесь!

– Боишься, что я солгала тебе? – догадалась мать.

– Я уже никому не доверяю, – прямолинейно и решительно ответил он, на что Нарцисса невесело улыбнулась.

– Хорошо, но в таком случае тебе придётся отчитаться перед Хозяином и озвучить тому причину, по которой мисс Грейнджер находится здесь. Найди для него весомое объяснение, чтобы никто не мог усомниться в необходимости держать её в этом месте, подле тебя. Полагаюсь на твоё благоразумие, Драко. Будь так любезен, не подведи меня снова! Хватит затянувшегося конфликта, пора уже начать слышать друг друга. И не делай больше глупостей, они ни к чему хорошему не приводят.

По выражению на его лице Гермиона поняла, что сейчас ему даже нечего сказать Нарциссе. Драко совершенно не ожидал, что она разрешит проблему, спасёт Гермиону и тем более возьмётся пойти с ним на перемирие. От матери, ввиду их последних затянувшихся перебранок, он мог ожидать чего угодно, но не таких радикальных действий. Она не просто уладила крупную ссору, каких в их доме не бывало прежде, но также встала на его сторону и пошла против собственного грозного супруга. У Драко не могло не промелькнуть мысли, что, узнай Люциус о том, на что способна его супруга, какими навыками обладает и на какие крайности может пойти во благо семьи, его изумлению и возмущению по причине того, каких важных воспоминаний он лишился, не было бы конца и края. И эта мысль порядком позабавила бы Драко, не будь всё настолько серьёзно.

– Что помнит отец? – лишь это спросил Драко. Несмотря на неоценимую помощь матери, в этот момент у него не нашлось желания благодарить её за содеянное.

– Только то, что мы просматривали записи о тебе в родовой книге и выяснили, что ты жив. Сразу после появились вы с мисс Грейнджер, ты сам предстал перед нами, но долго радоваться твоему спасению у нас не было возможности: Люциусу быстро пришлось вернуться к своей армии, а позднее и тебе. Большего, помимо своей армейской жизни, он не помнит – ничего, что связано с конфликтом. Так что постарайтесь придерживаться этой легенды и не давать ему повода усомниться в её правдивости!

– Само собой, – со всей серьёзностью кивнул Драко. Нарцисса подошла чуть ближе и положила руку ему на плечо, после чего заглянула в его глаза. С десяток секунд она помолчала, а затем озвучила единственную к нему теперь просьбу:

– Оба мы с тобой много раз поддавались эмоциям, наделали ошибок, сказали друг другу лишнего. Но не смей забывать, что я твоя мать и люблю тебя, ради твоего блага я готова пойти на многое, ты знаешь это. Потому я попрошу тебя лишь об одном: не делай больше глупостей, будь благоразумен, сын. Будь мудрее!

– Постараюсь, – ответил Драко, которого искренний тон матери заставил слегка смягчиться и откинуть былую суровость. Нарцисса убрала от него руку и повернулась уже к Гермионе, всё это время безмолвно наблюдавшей за ними.

– Надеюсь, вы также услышали меня, мисс Грейнджер. Я искренне хочу верить и в ваше благоразумие в том числе. Вопреки моим ошибочным предположениям, вы ещё ни разу не подводили меня. Прошу, не изменяйте этой своей привычке, – договорив, Нарцисса слегка улыбнулась, причём уже более светлой улыбкой. – Заранее не поздравляют, но другой возможности увидеть вас мне в ближайшее время может не выпасть. С Днём рождения вас, мисс Грейнджер, со скорым праздником!

– Благодарю, – находясь в некотором смятении, ответила ей Гермиона, после чего Нарцисса, бросив ещё один взгляд на сына, без лишних слов покинула палатку и оставила их вдвоём. Последние её слова ввели Драко в состояние небольшого ступора: он явно вряд ли вообще имел представление, что буквально на днях у Гермионы состоится торжество. А даже если некогда он знал об этой важной для неё дате, то к настоящему времени уже не помнил о ней. Гермиона не подала виду, что для неё это хоть сколько-то значимо. По правде говоря, уже и не было, ведь ни о какой радости от наступления этого дня для неё не могло идти речи, и даже сейчас она знала, что ничего позитивного данный праздник, который даже с натяжкой таковым навряд ли можно назвать, ей не принесёт.

– Зачем я тебе здесь нужна? – не могла не спросить у Малфоя Гермиона. К этому времени он уже подошёл к столу и, по-прежнему не обращая на неё особого внимания, начал копаться в своих бумагах.

– Если ты не приобщишься к моим военным делам, от наших договорённостей не будет никакого прока. Ты станешь бесполезна для меня.

– Уж в этом я не сомневаюсь, – прокомментировала его не до конца продуманное замечание Гермиона, и он поднял на неё мрачный взгляд. Имела в виду Гермиона, разумеется, иной смысл, это было более личным и было тесно связано уже с их конфликтом, который, как они оба поняли, даже после помощи Нарциссы и разрешения их основной проблемы пока не думал угасать. Хотя напрямую они не ругались, не кричали друг на друга, не выясняли, как прежде, с громом и молниями отношения, всё равно ничем хорошим былая история для них обоих не закончилась. И вместо того, чтобы порадоваться благополучному разрешению острой сложившейся ранее ситуации, они сейчас вновь разошлись по разным сторонам... Будто приходились друг другу совершенно чужими людьми. Да только насколько же это было далеко от правды!

* * *

Оставшаяся часть вечера прошла для них двоих под лозунгом «мы друг другу чужие люди». Однако посторонние и те проявляют по отношению друг к другу больше тепла, чем они с Малфоем. Нельзя было не признать, что им обоим в последние дни отнюдь непросто давалось это взаимное игнорирование. Оно тяготило, давило, но в особенности принятие негласного взаимного правила в обоюдное противостояние, в эту холодную войну. Хотелось всё перечеркнуть, выкинуть из головы, а сразу после броситься к дорогому душе и телу человеку и просто прижаться к нему... А вместо этого что Драко, что Гермиона всё более отчётливо понимали, что между ними всё-таки разрослась стена, созданная из праведных обид, недопонимания и отторгнувших их друг от друга проблем. Всё это время Гермионе было безумно тяжело, она находилась в огромной опасности и потому не могла пересилить себя и закрыть глаза на то, что оказалась она в этой ситуации из-за былой выходки Малфоя. Он, в свою очередь, точно также осознавал всю серьёзность происходящего и потому, стоило Гермионе хлёстким словом и стервозным тоном напомнить ему после того секса, насколько опасно ей находиться вблизи него, проникся по отношению к ней небывалой силы обидой... Драко и сам вряд ли ожидал от себя, что глубина её укора будет такой огромной, что он так остро отреагирует на какие-то слова, слышать которые, по сути, было не ново. Но привели те её действия, секундная вспышка эмоций, лишь к тому, что теперь и Драко предпочёл отдалиться от неё и прилагал усилия исключительно чтобы игнорировать ту, с которой наоборот хотел быть рядом... Украдкой наблюдая друг за другом, они словно пытались понять, решится ли другой из них на перемирие первым, или пока рано. А, может, ему этого вовсе уже не нужно? Но, видя в лице небезразличного человека лишь полнейшее отрешение и равнодушие, осознавая ненужность возможных примирительных жарких речей и чёртовых сантиментов, пробуждали всё это в себе же и, ещё больше кипятясь, моментально отторгали всякую мысль о скором сближении. Этим вечером Драко находился в палатке, много работал, но также немало рисовал. Гермиона неизменно находилась на диване и периодически незаметно посматривала за его действиями. Угрюмый, мрачный, сосредоточенный и, конечно же, до крайности раздражённый – таким он был на протяжении всех последних часов. Такой была сегодня и сама Гермиона, хотя хотелось воодушевлённо ликовать оттого, что Нарцисса помогла им, спасла их обоих и решилась, всё-таки решилась оставить их в покое и дать право выбирать свой дальнейший путь самим!

Гермионе по сей час с трудом верилось, что всё закончилось, что никакой угрозы нет, и больше не стоит с ужасом и дрожью в руках ждать и бояться скорого прихода атакующих палатку по приказу бессердечного Люциуса эльфов. Она не представляла, как будет смотреть на этого человека, если вдруг однажды встретится с ним. А ведь этот момент обязательно наступит! Но крепко задумываться над этой проблемной ситуацией не хотелось, во всяком случае, не в ближайшие дни... Единственное, о чём она всерьёз сожалела, так это о том, что ей больше не выпадет случая по душам, без всяких прикрас и тайн, открыто пообщаться с Иримэ. Эльфы мэнора не помнили, как пролетела их последняя неделя, как они караулили и осаждали палатку их молодого господина, и тем более мысли не допускали, по какой причине это могло произойти. Однако их забвение не отменяло того факта, что по отношению к Гермионе они отнеслись с удивительной добротой и дружелюбием, а также проявили небывалое упрямство к приказанию старшего господина, исполнять которое им совершенно не хотелось. Никто из них, насколько ей было известно, даже не предпринял реальной попытки разрушить здешнюю магическую защиту, эльфы всё передавали Драко на словах, в отличие от их сторонних коллег из других владений Малфоев. Родные эльфы из мэнора только поддерживали её, будучи в первую очередь благодарными за спасение Драко. И даже впредь, когда Гермиона вернётся однажды в замок, если тому суждено будет случиться, они наверняка станут относиться к ней с ещё большей теплотой, сами того не зная, насколько уже отплатили ей, как сильно помогли. А ведь они с лёгкостью могли проломить установленный Драко магический барьер, им с их мощной магией это ничего не стоило, но они пошли против Люциуса, разыграли перед ним целый спектакль, а Нарцисса, чего никто от неё не ожидал, только подсобила в этом эльфам. Тот же Таур – пожилой, мудрый и очень сильный эльф, навряд ли для него стало бы огромной проблемой выкрасть Гермиону под покровом ночи и доставить прямиком к старшему хозяину. Но вместо этого он даже рискнул признаться Драко, что совершенно не хочет этого делать. Иримэ вовсе поддерживала её и помогла вернуть вещи, не позориться и дальше из-за отсутствия одежды и нормальных условий жизни. И потому Гермионе оставалось только тихо радоваться, но в то же время горько сожалеть, что былых откровенных разговоров уже не будет, а случая от души поблагодарить их за помощь ей не представится. Что до Нарциссы, Гермионе вдруг стало даже жаль, что в ту судьбоносную ночь она столько наговорила ей... С другой же стороны, не сделай она этого, Нарцисса навряд ли сочла бы нужным хорошенько обдумать и проанализировать образовавшуюся ситуацию, и тем более навряд ли захотела бы встать на её сторону, а также услышать родного сына. Для таких подвигов эта женщина была слишком упряма и упиралась рогами при некоторых обстоятельствах не меньше родного сына, который не так часто считал нужным слышать кого-то, помимо себя. Во всяком случае, Гермионе далеко не раз приходилось сталкиваться с такой чертой характера их обоих. Как бы то ни было, теперь она была благодарна Нарциссе, что вылилось в соответствующую благосклонность к ней. Некоторое отторжение пока ещё присутствовало: разразившийся конфликт был слишком серьёзным, чтобы пройти незаметно. Однако последний поступок Нарциссы, её благожелательный тон, весомая помощь, даже спасание самой Гермионы – всё это было слишком значимым, чтобы акцентировать внимание исключительно на том, что плохого было прежде.

Хотелось дышать свободней, вдыхать воздух полной грудью, почувствовать небывалую лёгкость... Но она не могла. Не тогда, когда рядом находился тот человек, что являлся эпицентром всех её мыслей, переживаний, её душевной боли. К чему было это всё? Затянувшийся безмолвный конфликт между ними, инициатором которого выступила она в том числе, тогда как оба точно знали, что в дальнейшем забудут его, простят друг друга и снова взаимно потянутся? Он уже не имел смысла, не имел актуальности, но тяготел над ними и разделял их, создавая невидимые границы, переступать через которые никто не спешил. Драко был в тот вечер совсем рядом, но также являлся отстранённым и показательно равнодушным по отношению к ней, и потому впустую биться о толстую бетонную стену целенаправленного игнорирования не хотелось. Гермиона точно знала, что эти же мысли посещали и его. Он также украдкой наблюдал за ней, бросал на неё неоднозначные и весьма многословные взгляды, когда полагал, что Гермиона этого не замечает. Однако шагов навстречу ей Драко не делал, даже не пытался. Перед сном, сидя на кровати и медленно, даже монотонно расчёсывая свои длинные волосы, Гермиона, пустой взгляд которой был устремлён на стену, твёрдо решила для себя уже поутру положить конец натянутости в их отношениях. Она помирится с Малфоем, даст ему понять, что уже не злится на него, да и нет в том больше смысла: он сделал, что мог, он действительно пытался спасти её и исправить ситуацию. И пусть проблему решила за него только его мать, которой это оказалось по силам, Драко всё же из кожи вон лез, чтобы защитить её, и всё это Гермиона прекрасно видела – то, насколько в лучшую сторону изменилось его отношение к ней. Была ли она благодарна ему за опеку и защиту? Разумеется! И хотя затуманенный прежде исключительно страхом смерти разум не позволял ей в полной мере увидеть картину происходящего, теперь Гермиона заново всё переосмыслила, осознала и увидела широко раскрытыми глазами. Она не могла не улыбаться от мысли, что её былой поступок, когда она рискнула всем для него, готова была отдать за него собственную жизнь, можно сказать, в некотором роде окупился с лихвой: он породил в Малфое ответное желание продемонстрировать, насколько она стала дорога ему, что и ради неё он способен пойти на очень многое. Не верилось, что Драко Малфой и впрямь так сильно влюбился в неё, причём это чувство, глубоко прижившись в его душе, было на данный момент обострённым. Оно не порождало в нём ненужную импульсивность, не подталкивало к совершению инфантильных поступков, но направляло его и сплочало их в разы сильнее, чем можно было представить. Когда он, находясь при смерти неделей ранее, признался ей в любви, Гермиона высоко оценила его слова, но не до конца поверила в их искренность. Это было, скорее, криком его души, необходимостью перед уходом из жизни объясниться с ней, дать понять, что она перевернула с ног на голову его мировосприятие и его судьбу, но он об этом ни капли не сожалеет. Теперь же Гермиона всё больше убеждалась, что он действительно лелеял к ней нежные чувства, о возникновении которых и помыслить не мог, когда прежде, почти полгода назад, она появилась в мэноре. В тот период она была для него всего лишь новой забавной игрушкой, объектом его пошлых желаний... подушкой для битья. Теперь же, с течением времени, Гермиона стала приходиться ему любимой девушкой, но для зарождения этих чувств, их становления и осознания, они прошли долгий путь, непомерно тяжёлый и тернистый. И хотя Гермионе, прощения его за былые прегрешения ради, пришлось напрочь вычеркнуть из своего сознания все негативные чувства к нему, сейчас она точно знала, что всё, что она ощущала на сегодняшний день, не было ложью, не являлось искусственно воссозданной карикатурой на те эмоции, что она могла бы в действительности испытывать. Она тоже искренне полюбила, это просто случилось, к этому всё постепенно пришло, и этот факт оставалось разве что принять.

«Каждой красавице причитается своё чудовище» - так он сказал однажды, и в этом оказался прав. Что греха таить, он и был в некоторых аспектах зверем, чудовищем... Драко убивал, казнил, разрушал города, был с лёгкостью способен на насилие и жестокость, но лишний раз вспоминать об этом у Гермионы не было ни малейшего желания. Всё это она прекрасно знала, с ужасом понимала, но, к её радости, ничего из этого практически не видела своими глазами, за исключением пары редких случаев и их прошлых грубых перебранок, которые она со всей осознанностью решила оставить теперь уже в далёком прошлом. И это неведение несколько смягчало ситуацию, ведь сама мысль о том, кем Малфой, которому было всего лишь восемнадцать лет от роду, являлся в действительности, ужасала. Особенно понимание, что она прониклась искренним глубоким чувством к монстру, реальному Пожирателю Смерти. Однако далеко не первый месяц Гермиона наблюдала его другим, в ином свете. Малфой виделся ей властным воином-разрушителем, толковым и многоуважаемым командиром, весьма талантливым в военном деле человеком, видной и сильной личностью. Но вот этаким зло несущим ублюдком – уже нет. Хотя, несомненно, потерявшие множество родных и любимых хартпульцы уж точно не согласились бы с её наивным мнением... Хотя, о чём это она? Если даже сама Гермиона давно являлась для них продажной подстилкой Малфоя и предательницей магического мира, якобы намеренно, собственной выгоды ради, отвернувшейся от сил добра! Они желали видеть её такой, но никак не хоть сколько-то измученным и достойным чего-то хорошего и светлого в этой жизни человеком. И от самой мысли, скорее даже напоминания о том, до какой степени её опустили в глазах общественности, становилось грустно... Грустно, обидно и тоскливо.

«И все они ещё удивляются, что я тянусь к нему, что решила быть подле него. Что ж, зря! Пожалуй, на сегодняшний день он – единственный человек, которому есть до меня дело. Которому я просто стала нужна... Если бы только было так просто преодолеть разросшуюся стену между нами, направить в верном направлении себя же. Если бы!...»