Марионетка аристократа

* * *

«Жди завтра... Козёл!» - с какой же злостью она мысленно произнесла последнее слово. На мгновение ей даже почудилось, будто она проговорила его вслух, и потому поспешно осмотрелась по сторонам. Гермиона сидела на кухне в окружении монотонно и неспешно трудящихся эльфов. Нарциссы в замке не было, все дела были переделаны, и потому оставшаяся без нудных обязанностей по хозяйству Гермиона, которая уже успела выспаться после изнурительных занятий по окклюменции с Энором, решила занять себя чтением одной из книг, а заодно, как в былые времена, сделать слушателями эльфов с кухни. Они и сами были рады такой компании, да и слушать чтение Гермионы им нравилось. Как-никак, она вносила в их неизменные и однообразные трудовые будни что-то новое, и потому все были только за эту задумку. Около часа она читала им книгу про одну безумную парочку, которая после жестокой гибели брата главной героини твёрдо решила изменить к лучшему свой фантастический мир. Их отношения были до безобразия сложными, противоречивыми, они много мучили друг друга, даже выворачивали другому душу наизнанку. Куда больше проблем в ходе сюжета у них возникало между собой, а даже не с жестоким властителем, ставшим людоедом и погубившим уйму людей, включая того родственника. История была отчасти сказочной, но сюжетная линия, касающаяся межличностных отношений, была глубинной. И потому, осилив около семидесяти страниц, Гермиона благополучно откинула книгу и погрузилась в раздумья далеко не о бредово-занимательном сюжете, - который, однако, пробудил во всех интерес, - а об их взаимоотношениях с Малфоем. Что ж, если сопоставить страдальческие метания тех героев и её и Малфоя, то у них всё было в разы сложнее, запутанней и мучительней. Вот уже три ночи он, бросив пустое, обнадёживающее обещание, не приходил к ней и не давал о себе знать. В первую ночь Гермиона махнула на это рукой и не придала его отсутствию совершенно никакого значения, ведь Малфой воевал в другом конце страны и, понятное дело, мог быть сильно занят или изнурён физически... Но после того, как он пропустил уже вторую ночь, в голову невольно стали закрадываться неприятные и даже обидные мысли о том, что он попросту добился своего, снова получил желаемое: саму Гермиону, её тело и её веру в него – и потому потерял к ней всякий интерес. Мог ли он так поступить? Вполне. Почему нет? Этот человек был заядлым манипулятором, любил играть чужими жизнями с той лёгкостью и азартом, каким смело позавидовали бы многие политические деятели. Более того, он морально наслаждался этим, своей властью над другими, над их бессилием: чего только стоили первые месяцы пребывания самой Гермионы в мэноре. Уж ей ли было не знать о таких сторонах его натуры!

Несмотря на его пылкость, систематические явки к ней и признания в том, что между ним и Агнесс так ничего и не произошло той роковой для них ночью, Гермиона всё равно продолжала подвергать сомнению его слова. Противный червячок в виде колебаний и недоверия неизменно атаковал сознание, разум, саму душу и сеял в них сомнение в речах Малфоя и в нём самом. И потому Гермионе по-прежнему было обидно, и порой в глубине души ей становилось не по себе от того, что она увидела подле дверей его спальни после бала; а также от того, что он говорил ей в последующие дни, как усиленно пытался опровергнуть всё это. Плюнув в какой-то момент на свои двоякие ощущения, она попросту позволила себе вдоволь насладиться тем, что Малфой давал ей, и что она получала. Что уж греха таить, он умело доводил её до экстаза, заставлял наслаждаться их близостью, стонать под ним, на нём... И потому противиться неизбежному удовольствию Гермиона перестала, как и решила во многом откинуть свои тягостные раздумья и сомнения... Но вот прошло три дня, и все они скопом вернулись. На протяжении целых пяти ночей Малфой выкраивал время, находил силы, улучал возможность, чтобы хотя бы ненадолго прийти и побыть с ней. И вот всё вернулось к исходной точке: его больше не было рядом, он не появлялся. Всё больше Гермионе начинало казаться, что так происходило оттого, что ему этого попросту не было теперь нужно. Если в первые два дня она всё ещё находила объяснение его внезапному исчезновению, то теперь все отговорки испарились, а без того натянутые подобно струнам нервы оголились. Как следствие, все мысли и чувства, адресованные Малфою, вспыхнули с новой силой... А ведь она только было начала их подавлять. Вот где он мог быть? Почему не соизволил выделить ей хотя бы пятнадцать минут своего драгоценнейшего, чёрт бы его побрал, времени?! Никаких разительных изменений на военном фронте не происходило, война протекала в том же режиме, в противном случае Нарциссу бы уже оповестили об этом. Но нет, ничего этого не было. Как не было больше и их с Малфоем близости в ночи! Похоть уже не терзала Гермиону, на первый план выходили огромные смятения и немалый жгучий интерес к тому, что могло помешать ему и не дать заглянуть к ней. Размышляя в поисках ответа, всё чаще она возвращалась к одной-единственной наиболее неприятной для себя мысли, что он этого просто не захотел, что ему этого больше не было нужно. Ещё три дня назад Гермиона заставила себя взглянуть на их ситуацию с нейтральной позиции и разглядеть крупным планом благие поступки Малфоя, которые отчетливо давали понять, что ничерта он всё-таки не играл с ней и не играет. Да и, даже если он действительно покувыркался с Агнесс, исчадием ада он всё равно не являлся и нередко в последнее время делал хорошие вещи, помогал в чём-то ей, Гермионе. Как и, однозначно, он не был к ней холоден и безразличен. Однако прошедшие три дня заставили её немало поволноваться, посомневаться в себе и напряжённо поразмышлять над тем, не обманулась ли она под его недавним влиянием... В результате Гермионе больше уже совершенно не хотелось его обелять. С новой силой проснулись обида и злость на этого сложного и до безобразия двойственного человека, а вместе с ними очередные неприятные изменения начали происходить в её мировоззрении. Больше всего ей, чёрт бы всё это побрал, хотелось, чтобы он уже появился и опроверг все её метания и тонны подозрений. Разбил бы аргументы враждебно настроенного сознания, выступавшего теперь исключительно против него и её глупой, неуместной доверчивости, одним только своим появлением, фразой: «Я соскучился. Иди сюда!» - и жаркими поцелуями. Но, увы и ах, всё это оставалось на уровне её потаённых желаний, не имевших ничего общего с реальной обстановкой.

Плюнув на всё, Гермиона, которой никак не хотелось давать эльфам понять, что с ней творится, и уж тем более позволить им пронюхать, что это напрямую связано с их молодым господином, бросила фразу: «Схожу-ка я пока в библиотеку. Там, кажется, была эта же книга, только в другом издании». Сразу после она покинула кухню. В библиотеке почти всегда было безлюдно. Исключение составляли лишь посещения её леди Малфой за поиском свежей книги, а также время, когда эльфы устраивали там уборку – во все остальные периоды практически священное для Гермионы место пустовало. И потому только там она могла побыть наедине со своими мыслями, но отнюдь не в одиночестве, ведь книги всегда были для неё лучшей компанией, помогающей хотя бы на время изгнать из головы все тревожные помыслы. Уверенным шагом она преодолела расстояние и устремилась к тому длинному стеллажу, что был заставлен художественной литературой. Теперь уже неспешно прогуливаясь, она провела пальцами левой руки по корешкам книг. На практике же ей не было в данный момент особого дела до фолиантов: Гермионе попросту хотелось побыть в тишине и всё-таки немного подумать над тем, что сейчас происходит в её жизни и как ей стоит воспринимать происходящее. В который раз Малфой являлся эпицентром всех её проблем. В который, сука, раз! Но если прежние его выходки ещё можно было как-то объяснить с точки зрения логики, то тот день, когда он самолично возвёл её в статус леди Малфой, о чём этому миру не суждено было узнать, стал верхом безумства! Так или иначе, даже понимая его цели и причины этого поступка, порождённые немалой силы давлением Нарциссы, принять этого Гермиона никак не могла, как и смириться. Одна только мысль о том, что с ней станет, если вдруг однажды Люциусу и Нарциссе раскроется эта тайна, вызывала у Гермионы неуёмную дрожь во всём теле. Вины за Гермионой здесь не было ровным счётом никакой - это было безрассудным, фанатичным, экспрессивным решением их сына, о котором сам он наверняка не раз уже пожалел. Да только кого это станет волновать? Весь свой гнев, всю недюжинной силы ярость старшие Малфои обрушат в случае чего прямиком на неё... И хорошо, если её расплатой тогда станет только пара сильнейших Круциатусов. Но что, если тот же отличавшийся жестокостью Люциус в порыве эмоций постарается вовсе уничтожить её или превратить её жизнь в ад? И ведь не меньшей бедой для Гермионы было то, что и сам Драко в ходе какой-нибудь крупной перепалки был вполне способен раскрыть содеянное родным. Это он мог сделать смело, даже не утруждая себя раздумьями над тем, что потом станет с ней, ведь однажды он уже испортил Гермионе отношения с госпожой, дерзко и с гордо поднятой головой поведав Нарциссе, что спит с Гермионой. Так чего ему стоило и в этот раз поступить подобным образом и самому рассказать своей матери, на какие крайности он способен пойти, лишь бы не плясать под её дудку! Бесспорно, такая выходка уже не пройдёт для него бесследно, и Драко тоже попадёт под волну гнева своих родных. Но кто на самом деле окажется под сильнейшим ударом, так это, чёрт бы его побрал, она, Гермиона, жизнь которой будет тогда разбита вдребезги!

- Что с тобой опять происходит? Ты даже не услышала, когда Иримэ звала тебя в коридоре, - внезапно вывел её из раздумий голос эльфийки. На мгновение невесело улыбнувшись, Гермиона обернулась к ней. Иримэ стояла метрах в пяти от неё с тряпкой в руках: на кухне её прежде не было, она занималась уборкой в спальнях. Гермиона неопределённо дёрнула плечами и, помедлив немного, ответила ей:

- Ничего особенного, Иримэ. Всё как всегда!

- Господин Драко? – без лишних раздумий догадалась та.

- А кто же ещё? Он моя извечная головная боль, - с горечью в голосе сказала Гермиона и опёрлась спиной на тот стеллаж, рядом с которым стояла. Потупив голову, она посмотрела на Иримэ. Несмотря на свою излишнюю болтливость, та была хорошей, добродушной, очень участливой и проницательной, и потому Гермионе, которая уже стала доверять ей, больше всего хотелось выговориться подруге, рассказать ей обо всём, что творится в её жизни, какие времена она переживает. Хоть раз, но душа просила поговорить с кем-то начистоту! Да только позволить себе этого Гермиона никак не смела и была вынуждена всё всегда держать в себе, ведь даже половины из её истории с Малфоем она попросту не имела права раскрывать другим. Даже тем, кто знал немалую часть из их личной жизни – об остальном же только догадывался.

- Молодой господин - тяжёлый человек, Гермиона. Тебе с ним приходится непросто. С этим не поспоришь! – сказала Иримэ и вздохнула, посмотрев мимо Гермионы в окно.

- Это ещё мягко сказано, - одними губами прошептала та, но Иримэ всё же услышала её.

- Ему тоже в некоторых моментах нелегко, даже очень, - с угрюмой задумчивостью проговорила Иримэ, а затем перевела взгляд на Гермиону, на лице которой проступило негодование.

- Ну да, им же вертят с такой же лёгкостью, как он мной! – огрызнулась Гермиона, а затем отвернулась от Иримэ и всё-таки пробежалась взглядом слегка потемневших глаз по названиям книг.

- В этом заключается всё ваше противоречие: он господин, ты – его собственность, служанка. И потому ваши взаимоотношения так тяжело вам обоим даются. Вы идёте не в ногу друг с другом, стоите на разных ступенях социальной лестницы, да и говорите не на одном языке, - скорее констатировала, нежели высказала своё мнение или предположение Иримэ. Обернувшись к ней, Гермиона фыркнула.

- Знаешь что, Иримэ, мы с ним не вчера познакомились! Я училась с ним шесть лет, и все эти годы мы жили под одной крышей и, так или иначе, контактировали, пусть и отнюдь не в позитивном ключе. Он неплохо знал меня, мы всё время были в поле зрения друг друга, и потому так по-хамски относиться ко мне, как только я угодила в его дом, Малфоя никто не заставлял! Это его выбор - каждый его долбанный поступок! Всё могло быть иначе...

- И тогда ты быстрее бы влюбилась в него и не мучилась от таких очевидных внутренних терзаний и внешних противоречий, как и от угрызений совести, - вдруг вставила Иримэ, из-за чего Гермиона, которой словно врезали хлёсткую пощёчину, даже открыла рот, будучи всерьёз поражённой таким комментарием. Ещё ни разу Иримэ не говорила с ней так резко и прямолинейно: как правило, они старались обходить стороной глубинные обсуждения темы, затрагивающей отношения Гермионы и Малфоя, либо говорили об этом очень осторожно. Но сегодня Иримэ явно была настроена на иной тон и потому продолжила: - Ладно тебе, Гермиона! Неужели ты полагаешь, что твои сердечные метания Иримэ не видны? Или его?

- Нет там никаких метаний и нет никакой любви! Порой мне вовсе кажется, что Малфой воспринимает это чувство в извращённом варианте, при котором любовь и боль – понятия неразделимые. И чем сильнее он привязывается к кому-то, тем больше страданий этому человеку просто обязан причинить! - гневно прошипела Гермиона, предварительно бросив взгляд на дверь, дабы убедиться, что в библиотеке никто больше не объявился, и их никто не может подслушать. – Аннабель видеть его больше не хочет, леди Малфой волком воет из-за его выходок...

- А ты вовсе на стену лезешь... Да, - перебив её, относительно ровным голосом согласилась с ней Иримэ.

- Я - другое. Я лишь игрушка в его властных и неуёмных руках, которую он отхватил и с которой не желает теперь разлучаться, ведь ему вполне выгодно иметь такой экземпляр у себя под боком. Так или иначе, практически каждое его желание оказывается мной исполнено! Очень удобная для него позиция: завести такого ручного зверька на побегушках! – Гермиона с трудом сдержалась, чтобы не выкрикнуть это. Кто бы знал, сколько праведного гнева и жгучей обиды жило в ней после его двоякой выходки с Агнесс, но в особенности после той злосчастной свадьбы с ней самой, о которой ей не хотелось даже вспоминать. Однако, даже услышав это, Иримэ только слегка покачала головой.

- А, может, дело всё же в другом? Не притворяйся слепой, ведь и сама ты видишь в разы больше: он полюбил тебя, потому и мается, даже, говоря вашим языком, бесится. Вам не по пути: связав с тобой судьбу, он уничтожит самого себя и всё, что имеет и чем живёт. Но... - Иримэ на пару секунд замолкла, а после тише договорила, глядя прямо в глаза Гермионе. - Он ведь всё равно пытается идти напролом, пусть и когда очень осторожно, а когда громко, вздорно и с вызовом. Ты небезразлична ему, и это более чем очевидно... Ровно как и он тебе!

- Ты так уверена, что хорошо знаешь его! – резко и раздражённо указав ладонью в сторону подруги, а после и всплеснув руками, высказалась Гермиона, всем своим существом протестуя против этого заявления.

- А что, если Иримэ действительно знает его намного лучше, чем тебе кажется? – сделав пару шагов в направлении Гермионы, сказала та. – Как думаешь, почему молодой господин доверяет только Иримэ и Тауру? Тем немногим из трёх десятков слуг, что окружают его здесь? Почему обращается именно к Иримэ, либо лишь к Тауру, если ему что-то нужно или он желает просто-напросто поговорить? С Тауром-то ладно, всё понятно: он мудр, стар, воспитывал ещё госпожу и её сестёр. К нему в этом доме имеется особое отношение, и его авторитет неоспорим. Но что до Иримэ?

- Не знаю! Вы подружились, либо ему нравится, что ты отвлекаешь его от безрадостных мыслей своими разговорами, - быстро и довольно эмоционально ответила ей Гермиона, которой этот диалог сильно не пришёлся по душе. Сейчас ей гораздо больше хотелось отмахнуться от Иримэ, ведь та в любом случае не знала об их с Малфоем свадьбе, но бралась рассуждать о чувствах этого подонка.

- Ты ведь помнишь о том, что воспитанием и взращиванием детей в обеспеченных домах волшебников-аристократов в большинстве своём занимаются домовые эльфы? – несмотря на то, что Иримэ хорошо видела настрой Гермионы, она отчего-то и не думала замолкать. - После на смену им приходят уже преподаватели, более серьёзные воспитатели, дальше – школа. Но вот поначалу малышами занимаются домовики, которые всех себя в них вкладывают, всё своё время. Как думаешь, кого приставили нянькой к новорожденному сыну господ Люциуса и Нарциссы? Какой ещё совсем юной эльфийке поручили и шагу от него не ступать?

- Тебе! – от осмысления этого вопроса и озарения ответом, Гермиона даже перестала злиться и поражённо уставилась на Иримэ. А ведь за все эти месяцы, сколь часто эльфийка ни находилась рядом с Гермионой и ни общалась с ней, она ни разу не упомянула об этом, даже вскользь.

- Конечно, - заулыбалась та уголками тонких губ. – Иримэ была той, что сбила к чертям весь режим своего организма, нянчась с маленьким господином, из-за чего по сей день не спит как следует ночами. Именно Иримэ была с ним с самого момента его рождения и даже присутствовала, вернее, помогала, когда тот появился на свет. Иримэ же после и пеленала этого маленького карапуза, гуляла с ним, не оставляла его ни на мгновение. Иримэ была подле него, когда он был совсем маленьким; позже находилась рядом, когда он уже подрастал. Молодой господин всё это помнит, знает и потому относится к Иримэ по-особенному. Иримэ для него некто вроде... - на секунду эльфийка замолкла, подбирая нужное слово. – Кто-то вроде тёти, нянечки, наверное. Он видит в Иримэ не просто слугу, а друга, хоть никогда в этом не признается.

- Тогда это многое объясняет, - уже беззлобно, даже мягко усмехнулась Гермиона, которой это даже в голову ранее не приходило, хотя она и понимала, что Драко в детстве занимались в большинстве своём эльфы.

- Госпожа была хорошей матерью и немало времени посвящала сыну, в то время как многие другие дамы из светского общества не утруждают себя вознёй со своими чадами до тех пор, пока те ещё малы. Нарцисса же, в отличие от них, проводила с сыном много времени и любила это, но всё равно чаще всего с ним была именно Иримэ. На Иримэ же он мог и сорваться, и отыграться за какие-то обиды, но Иримэ стала привязана к нему, как и он в некотором роде ко мне. Конечно же, господин Драко не переставал да и никогда не перестанет смотреть на Иримэ свысока, но всё равно за его жёстким и колючим прямым взглядом, где-то там всегда присутствует хотя бы капелька теплоты и даже благодарности. Ни разу с тех пор, как он повзрослел, какую бы ошибку Иримэ ни совершила, он не посмел поднять на Иримэ руку, отчитать так, как порой может других, да и не наказывал. Вслух этого никогда не будет произнесено, но как Таур для госпожи – хороший друг и наставник, так и Иримэ для молодого мистера Малфоя. И потому, прошу тебя, никогда не говори, что Иримэ не знает его! Иримэ он также подпускал к себе, когда его истязала мадам Лестрейндж, когда ему было совсем плохо и больно из-за притеснения его Тёмным Лордом и его последователями. Иримэ доводилось видеть его слёзы, боль, мучения, терзания; то, как он принимал тяжёлые для себя решения, насколько сложно ему порой бывало. Иримэ видела и видит достаточно, чтобы знать, что с ним творится и что у него внутри. Признаться, для Иримэ он во многом как сын, и потому, если Иримэ что-то и может уверенно заявить, так это то, что ты для него уже не игрушка. Ты значима для него: наказывая тебя, теперь он наказывает и самого себя. По этой причине все и находятся в замешательстве: с одной стороны, вам с ним никак нельзя быть вместе, это действительно недопустимо. Иримэ не сомневается, что, насмотревшись на то общество, к которому он с рождения относится, ты также стала отчётливо понимать это...

- Да, это так, - нехотя негромким голосом призналась Гермиона и забегала лихорадочным взглядом по полу.

- Но с другой – только с тобой он начал оживать, меняться, подавлять свой эгоизм и хотя бы иногда ставить чьи-то чувства и интересы превыше своих непоколебимых планов и желаний. Сама того не замечая, ты задела очень важные струны его души и вдохнула в него нечто новое, доброе, хорошее. Ты просто была самой собой: совсем иной, противоположной ему. И так сложилось, что его потянуло к тебе, и с каждым днём это чувство стало укрепляться, прочно вростаться в его душу. Он и сам отлично знает, что вам нельзя быть вместе, но, несмотря ни на что, снова и снова приходит к тебе, появляется поблизости, смотрит в твою сторону и не желает тебя отпускать. Он давно не касался этого чувства, и вот оно зажглось в нём, вспыхнуло с новой силой! Не верь ему, если не хочешь: он слишком сложный, противоречивый человек, и потому разглядеть то, что с ним на самом деле творится, довольно сложно. Верь Иримэ: уж Иримэ знает, о чём говорит!

- Знаешь, даже если в его душе и поселились такого рода чувства, это никак не мешает ему использовать меня в тех целях, в которых ему будет выгодно и удобно, да и как он того захочет! Сколько раз этот чёрт обещал мне, что подобное больше не повторится - но какой там! С каждым разом его выходки становятся всё круче, а я за неимением выбора хожу по лезвию ножа, попадая из-за него под новой силы удар!

- Неспроста ты так злишься. Что-то он выкинул совсем уже нешуточное, - догадалась Иримэ, глаза которой слегка сощурились, в то время как её взгляд забегал по лицу Гермионы в поисках ключевого ответа.

- Да! – подтвердила Гермиона, пару раз интенсивно кивнув головой. – И упаси Мерлин хоть кому-то узнать о том, что он сделал!.. Упаси Мерлин! – В её словах слышалось небывалой силы отчаяние, из-за чего с лица Иримэ пропал весь свет, и даже та стала серьёзной и хмурой.

- Помнишь слова госпожи про то, что мистер Драко пока ещё видит себя властителем мира, и в нём всё ещё играет юношеский максимализм? – вдруг сказала Иримэ, на что Гермиона коротко кивнула. – В этом она права. На него слишком многое навалилась; на него давят, добиваются от него своего, высказывают ему свои запросы и желания, которые он обязан реализовывать и приводить в жизнь. Иримэ всерьёз уверена, что так молодой господин защищается, даже обороняется, требуя своего в ответ и вынуждая других услышать его, увидеть и считаться с ним. И потому он старается жить ради себя и своих же желаний и потребностей в первую очередь. Даже принявшись что-то делать для тебя, он пока не смог в нужной мере отказаться от того, что стало его спасением. Должна признать, господин Драко на самом деле эгоистичен. Но не закрывай глаза на то, что и эту свою черту характера он иной раз пытается перебороть, глядя в твою сторону...

- Пожалуй, если это даже так, то случается такое излишне редко, - отчётливо, выделяя каждое слово, высказалась на этот счёт Гермиона.

- К сожалению, пока что всё действительно так. И этим он истязает не тебя одну: даже госпожа немало страдает от его... - на этих словах эльфийка прервалась, услышав разлившуюся по просторам первого этажа музыку.

- Легка на помине, - усмехнулась Гермиона, которая невольно стала наслаждаться виртуозной игрой Нарциссы на скрипке.

- Это уж точно. Давно она не бралась за скрипку, - задумчиво проговорила Иримэ.

- Слишком давно, - на мгновение улыбнулась Гермиона. – Иримэ, прошу, давай оставим эту тему! Так или иначе, ты более чем благосклонна к нему, любишь его, гордишься им. Не буду спорить, ты очень хорошо относишься и ко мне тоже, но обсуждать с тобой позитивные стороны Малфоя я в эту минуту никак не готова! – уже спокойней попросила она. – Тем более говорить о его... влюблённости! Что бы хорошего в нём ни было, для меня он сейчас является самым настоящим козлом, каких ещё нужно поискать! – Услышав это, Иримэ прыснула со смеху. – Не хочу, - уже тише закончила Гермиона.

- И всё-таки он стал тебе небезразличен, - едва слышно сказала Иримэ, встретившись с Гермионой взглядом. Лицо Гермионы слегка осунулось, а сама она стала бледнее обычного. Помолчав с полминуты, за которые она, отвернувшись от Иримэ, смотрела в окно, вдаль, Гермиона медленно обернулась и ответила ей:

- Да, стал. И я всё ещё жду его...

* * *

День пролетел довольно быстро, хотя Гермионе порой, напротив, казалось, что он слишком сильно затянулся. Ещё какую-то часть времени она занималась хлопотами по дому, какую-то – прислуживала Нарциссе, которая, вдоволь прежде наигравшись на любимом музыкальном инструменте, засела в тёплый осенний день в беседке позади замка с очередным любовным романом в руках. Просто стоять подле неё, конечно же, было скучно для Гермионы, и потому она могла только позавидовать Нарциссе, которая была увлечена чтением занимательной книжки в ярком переплёте с изображением очередной страстной парочки на обложке. И хотя романы были не тем жанром, каким отдавала своё предпочтение Гермиона, даже его она с удовольствием проглотила бы как альтернативу ничего-не-деланию, при любом раскладе потратив время на излюбленное занятие. Сама же она хотела бы загрузить себя чтением книг по окклюмениции, которые откопала в библиотеке. Занятия с Энором приносили заметные успехи: с недавних пор Гермиона стойко стала переносить его проникновения в свой разум. Если раньше учитель мог просмотреть хотя бы часть какого-то отрывка из её жизни, то теперь в его распоряжении было около трёх-пяти секунд, после чего собравшаяся с силами Гермиона уже без былого напряжения вышвыривала его прочь из своей головы, а когда и вовсе не давала даже прикоснуться к своим воспоминаниям. Энор нередко хвалил её и без зазрения совести говорил, что Гермиона - его лучшая ученица за все годы, что ему приходилось кого-либо обучать. Она быстро всё схватывала налету и уже за какой-то месяц занятий достаточно хорошо освоила контроль собственного разума, а также научилась ставить блокировку. Однако останавливаться на достигнутом они не собирались, ведь в понимании Гермионы это было только началом, а чего она должна была добиться - так это чтобы в её разум совершенно никто не смог пробраться, тем более такой опытный легилимент, как Волдеморт собственной персоной. Потому Гермиона, как только головные боли и крайняя степень усталости после трудоёмких уроков стали отступать, принялась пытливо и подробно изучать ещё и теоретический материал, с чем, собственно, не прогадала, найдя в книгах немало советов по защите своей памяти, которые также пригождались ей во время практических занятий. Однако всё, что она могла в этот момент, так это стоять подле Нарциссы в ожидании распоряжений. Погода в последние дни радовала: на улице снова было тепло и даже уютно, потому как солнечные лучи уже не палили, как прежде, а мягко грели, и оттого находиться здесь было настоящим наслаждением. В принципе, Гермионе грех было жаловаться, ведь в разы проще было попросту стоять в ожидании распоряжений, чем делать чёрную работу, однако она всё же предпочла бы занять себя чем-то другим, более полезным и продуктивным. Жаль только, выбора у неё не было.

Независимо от её желаний, в мыслях то и дело всплывал Малфой. Обида на него с новой силой играла в крови, вызывая немалую злость на этого человека. Невольно Гермиона перебирала в голове варианты, что именно могло пойти не так: с ней ли, у него самого... Или же на горизонте у Малфоя вовсе появилась иная персона, быть может даже, новая любовница, которая заинтересовала его в разы сильнее её самой? С трудом Гермиона призналась себе в том, что меньше всего ей хотелось бы, чтобы Малфой спал с кем-то ещё. И хотя он не раз говорил ей, что никого больше у него с недавних пор нет, в душу всё равно закрадывались немалые сомнения, которые - что греха таить! - ощутимо ранили её. Странно было осознавать это, но Малфой действительно стал для неё значим. Какая-то частичка Гермионы упрямо твердила ей, что она всерьёз хочет, чтобы все её подозрения оказались лишь глупостью, нерадивыми мыслями, а на деле он – тот, кто принадлежит ей одной – вскоре наконец-то пришёл и оказался рядом. Когда-то она лихо шарахалась от Малфоя, стоило ему вернуться домой - сейчас же она как раз таки именно этого и хотела: чтобы он был с ней. Для Гермионы немалого стоило заставить себя обличить мысли и определённые чувства к нему в конкретные слова, ведь её гордыня долго и яростно противилась этим признаниям. Но, как бы то ни было, она всерьёз стала прикипать к нему, даже несмотря на все выходки этого тяжёлого, властного и жестокого человека, который чрезмерно любил примерять на себе роль манипулятора. Хотелось с нервным смехом придушить Иримэ за высказанную вслух догадку о влюблённости Гермионы в Малфоя, вот только... Была правда и в её словах: как бы Гермиона не злилась на Малфоя, какой бы степени презрение не ощущала к нему порой, он всё же стал ей не чужим... Он был ей уже небезразличен. И потому она страдала, мучилась, ждала его и даже испытывала некий страх и неприятное чувство ревностности от мысли, что Малфой всё-таки коротал эти ночи с какой-то другой девушкой, и все заявления Гермионы о том, что всё это время он лишь играл с ней и умело манипулировал, являются правдой. Такого она уж точно никак не хотела! Эти раздумья навевали на Гермиону грусть и чувство опустошения. Всего полторы недели назад Малфой кричал ей в лицо, что ему нужна лишь она одна, и он хочет, чтобы она услышала его, поняла и поверила его речам... Тогда она не поверила, да и не хотела его слушать: была слишком зла после всех озвученных им слов откровенного шантажа; после заключения брака, за который её могли попросту изничтожить; за его шашни с Агнесс, которым она стала свидетельницей. Теперь же, спустя почти две недели, всё для Гермионы виделось в ином свете, а сама она о многом размышляла и многое переосмыслила. Она ничуть не сожалела, что ушла тогда и оставила Малфоя без излюбленного им секса, потому как хоть чем-то по-своему наказать его за такие выходки было на самом деле необходимо. Как и напомнить ему, что она тоже человек, а не девочка на побегушках, коей Малфой негласно считал её для себя: универсальной вещью и палочкой-выручалочкой на все случаи жизни. Он сам на это напросился, как и сам же слишком далеко зашёл в своём противостоянии с матерью, раз так запросто распорядился судьбой Гермионы.

Невольно взгляд её упал на Нарциссу. А, быть может, Гермиона намеренно посмотрела на неё, чтобы ещё раз прокрутить в голове одну мысль, с которой ей всё ещё сложно было мириться. Каждый раз, стоило в этом доме прозвучать фамилии господ или прямому обращению к Нарциссе, как к леди Малфой, и Гермиона вспоминала ненароком о том, что и она теперь является носительницей этой фамилии. Для неё это было настоящей дикостью, всё её нутро отторгало это новшество, однако уйти от этого было нельзя. Сколько бы ни продолжал Малфой называть её «Грейнджер», как и сама она считать себя обладательницей родительской фамилии, теперь Гермиона была уже «Малфой», и с этим ничего нельзя было поделать. Об этом она также старалась не думать, ведь, как верно заметил Малфой, всё это являлось лишь временным недоразумением. Однако, вопреки её воле, в мыслях с завидной настойчивостью всплывало напоминание о том, что она теперь тоже часть этой семьи и принадлежит уже к этом роду... В то время как Драко Малфой – вообще её супруг. На протяжении нескольких ночей, в первые дни после заключения их брака, Гермиона не могла спать спокойно: из головы не шло то, что случилось с ней, что устроил Малфой. Всё это казалось немыслимым бредом, чем-то на уровне фантастического сна! Вот только, к её горю, это было реально и потому пугало до дрожи в пальцах. Больше всего Гермиона содрогалась от мысли, что правда может вскрыться его родным, и оттого, прячась от всех в ночи, она исследовала комнаты, в которых висели гобелены с родословной этого семейства, а также выискивала родовую книгу. Разумеется, Малфой позаботился обо всём, и ни единого следа или напоминания о том, что на гобеленах были внесены изменения, не виднелось. Что же касалось родовой книги, сколько бы Гермиона ни пыталась добраться до неё, змея не дозволяла ей заглянуть вовнутрь, а один раз даже больно укусила. Благо, что яд зачарованной змеи не был смертельным, но и этого агрессивного предупреждения Гермионе вполне хватило, чтобы понять, что доступа к книге она не получит. Разумеется, причина этому отторжению крылась в том, что она являлась грязнокровкой, и в её жилах не растекалась кровь Малфоев. Имела ли доступ к книге Нарцисса, и действительно ли всё упиралось в одно только происхождение, Гермиона не знала, но воевать со змеёй больше не решилась. Она успокоила себя тем, что раз Малфой хорошенько поколдовал над гобеленами, забыть про книгу он также не мог, ведь она в два счёта раскрывала все его секреты. И всё же быть до конца спокойной она не могла... Гермиону слишком сильно ужасало, что однажды тайна их брака может раскрыться Нарциссе или Люциусу. И вот что тогда будет с ней? До смерти замучают Круциатусом или же в приступе ярости задушат голыми руками? И ведь навряд ли тот же Люциус поленится не убить её как минимум разочек – скорее сделает это с огромной фанатичной радостью, и наплевать, что за это всерьёз поплатится жизнью кто-то, связанный с Гермионой заклятием!

«Что же ты всё-таки натворил, Малфой!..» - с этими не вслух произнесёнными словами Гермиона смотрела на мать своего навязанного обстоятельствами супруга. Что ж, пожалуй, теперь между ней и Нарциссой действительно было в разы больше общего, чем можно подумать... Обе они мучились и страдали от происков и безумство Драко, обе были ему не чужими, и обе носили одну фамилию... Гиппогриф её раздери, и как всё могло так сложиться?! До такого-то дойти? Увы, но когда Нарцисса обо всём прознает, наладить с ней отношения уже не представится возможным, и это также немало огорчало Гермиону. Всякий раз виновником ухудшившихся взаимоотношений Нарциссы и Гермионы являлся никто иной, как Малфой, который эгоистично и бездумно раскрывал свой матери всё, что ему вздумается, и ни разу не поразмыслил над тем, к чему всё это приведёт если уж не для него, то хотя бы для Гермионы. Но, по иронии судьбы, даже к этому она постепенно начала привыкать: к таковым его поступкам, к тому, что этот человек сам по себе такой: беспощадный единоличник, для которого на первом месте всегда будет стоять он сам и его интересы. С учётом того, что Гермиона оказалась тесней всего с ним связана, было весьма неприятно, что из-за своих привычек он по сей день, даже не думая перебороть себя, использовал её как вещь и ничерта этого толком не понимал... С какой же лёгкостью он мог делать больно своими решениями и словами и как сильно ранить, причём именно в тот момент, когда к нему начинаешь тянуться и ждать от него иного! Не так давно бармен Карл в маггловском мире рекомендовал ей взять свою жизнь под контроль и постараться найти ключик к невыносимо сложному человеку в её жизни... Что ж, на какой-то недолгий период эти советы даже помогли Гермионе, но в целом в её глазах они теперь выглядели смехотворно, ибо даже сама мысль о том, чтобы умудриться контролировать Малфоя, походила на самую настоящую нелепость, какую только можно услышать... Однако этот Карл совершенно не знал Малфоя, так что и осуждать его было не за что. Либо он недостаточно хорошо знал Гермиону. Как говорится: в любви и на войне все средства хороши. Гермиона же использовала далеко не все возможные методы и ещё ни разу в полной мере не бралась манипулировать, лгать, строить козни в гадкой надежде, что ей это поможет. При сложившихся обстоятельствах ей порой хотелось проклинать себя за свою благочестивую гриффиндорскую натуру, которая пресекала даже саму мысль об этом... Но, с другой стороны, за это же она была благодарна своему внутреннему «я» и чувству совести, ведь именно они в этом бессердечном, чёрством и погрязшем в лицемерии и реках крови мире позволяли Гермионе никогда не забывать о том, кто она есть. Лишь оказавшись бесправной рабыней, которой нередко приходилось не жить – выживать, она наиболее отчётливо поняла, насколько это важно: оставаться человеком, всегда помнить про совесть и добродетель и просто сохранить свой внутренний мир всё таким же чистым и нетронутым стальной рукой жестокости и коварства. Просто быть собой!

В компании этих раздумий Гермиона провела ещё какое-то время, даже уставившись вскоре в одну точку и не обращая внимания ни на что вокруг. Её нижняя губа была прикушена, взгляд не мигал, а сама Гермиона не шевелилась и застыла, подобно статуе. И потому она едва не подпрыгнула от испуга, когда услышала голос того, кого меньше всего могла ожидать увидеть в этот день в мэноре.

- В своей излюбленной беседке, так понимаю, - сказал Люциус Малфой, который шёл в сопровождении Таура от задних дверей замка в направлении Нарциссы и Гермионы. Из всех обитателей мэнора этого человека Гермиона боялась больше всего. Даже выносить его ледяной, тяжёлый и пронзающий насквозь взгляд она не могла до сих пор. Люциус был в сто крат жёстче, властней и опасней своего сына, и потому ещё с первого дня появления здесь в качестве служанки Гермиона поняла, что любые игры с ним могут закончиться для неё слишком плохо. Было даже дико оттого, что сам Волдеморт из-за многих лет личной неприязни к нему вызывал у неё меньше страха и трепета, чем Люциус Малфой, в полном распоряжении которого ей непосчастливилось оказаться. Гермиона даже не сомневалась, что, находись он постоянно дома, а не на расстоянии сотен километров отсюда, она бы ни просто ходила у него по струнке и боялась поднять головы, но вовсе всё время попирала носом пол. В противном случае за любой неверный шаг её ждала бы ужасная расплата, а жизнь Гермионы протекала в том же русле, как при Драко месяцами назад, когда за кражу палочки и попытку вызволить из плена Артура Уизли он систематически то поднимал на неё руку, то унижал, а то вовсе насиловал изо дня в день, желая как следует проучить. Как бы то ни было, Люциус Малфой вселял в неё немалый страх, и каждое его появление являлось для Гермионы немалым стрессом. Этот случай не являлся исключением. Застыв на месте и, кажется, вовсе перестав дышать, она уставилась невидящим взглядом перед собой и резко распрямила спину, как если бы её огрели по ней хлыстом. Сильней всего Гермиона теперь опасалась, что Люциусу станет известно об их с Драко браке, и потому от одной этой мысли её сердце заколотилось в бешенном темпе. Однако, лишь мелком взглянув на неё, причём настолько рассеянно и несущественно, как если бы их служанка являлась заурядным предметом интерьера, всё своё внимание Люциус обратил к Нарциссе.

- Люциус? Не ждала тебя в ближайшее время, - искренне удивилась его появлению Нарцисса. Она моментально оторвалась от книги и захлопнула её.

- Да, пришлось прийти, - лишь коротко глухим голосом ответил тот, что вызвало недоумение как у Нарциссы, так и у Гермионы. – Нам нужно поговорить, - сразу перешёл он к делу.

- Быть может, направимся тогда в бежевый зал? Слуги доставят нам туда чай... - начала Нарцисса, но Люциус сразу же оборвал её планы, на удивление скупо ответив:

- Нет, Нарцисса. Мне некогда, и задержаться в мэноре я никак не могу.

- Что-то случилось? – нахмурилась почуявшая неладное Нарцисса. О том, что что-то было не так, и Люциус появился здесь неспроста, догадалась по его интонации и Гермиона. К её немалому изумлению, господин был подавлен, выглядел удручённым и даже пребывающим в крайне нервозном состоянии. И хотя Гермиона позволила себе бросить на него всего лишь один мимолётный взгляд, даже его было достаточно, чтобы заметить эти разительные перемены в лице извечно уверенного в себе и лениво растягивающего слова Люциуса. Стоявший по другую сторону от беседки Таур был озадачен не меньше самой Гермионы и ровно также взволнованно вслушивался в разговор хозяев.

- Случилось, - уже тише подтвердил Люциус. И снова он не выражался напрямую, как будто ему было сложно заговорить на ту тему, из-за которой он здесь и появился.

«Либо же больно!» - эта мысль пришла Гермионе в голову в последний момент, и, как видано, ни ей одной.

- Люциус, что произошло? У тебя проблемы? Или что-то... с Драко? – несмело произнесла под конец растерянная Нарцисса, которая уже не знала, что ей думать. Супруг упрямо не заговаривал о главном, в то время как она начала теряться в догадках, каждая из которых нагоняла всё больше страха и сеяла неистовые смятения в душе. Нарцисса бегала вопрошающим, уже отчаянным взглядом по лицу Люциуса, а он, не переставая с мрачным видом всматриваться в её глаза, продолжал хранить молчание, словно обдумывая что-то для себя, либо же подыскивая нужные слова. Наконец он тяжело вздохнул, сжал пальцы рук в кулаки и заговорил:

- Я не хотел сообщать тебе об этом раньше, надеялся, что всё прояснится и, возможно, тебя вовсе не придётся тревожить. Но, как ты уже могла догадаться, мои надежды не оправдались. Три дня назад в Хартпуле произошло крупное сражение, в котором Драко лично принимал активное участие. Бойня завершилась победой его армии, благодаря ней они даже прорвались на несколько километров вперёд на территории этого города. Однако с того дня никто не может найти Драко: он словно сквозь землю провалился.

Услышав это, Нарцисса ошеломлённо открыла рот и словно вскрикнула, да только вышло это беззвучно. Зажмурив глаза, она искренним, неподдельным жестом приложила левую руку к груди в области сердца, в то время как её ноги стали подкашиваться.

- Нарцисса! – бросился к ней супруг, однако, взяв себя в руки и посмотрев на него взглядом, полным неверия и отчаяния, но твёрдой решимости, Нарцисса выставила правую руку вперёд и остановила его. Люциус встал прямо напротив неё, так и не прикоснувшись к супруге. Пару секунд Нарцисса искала в себе силы подавить поток эмоций и не думать о худшем и в итоге сделала это: её лицо больше не выражало таких сильных чувств, хотя глаза по-прежнему выдавали истинное отношение к страшной для неё новости. Гермиона и Таур только переглянулись, будучи немало ошарашенными этим известием. Такого поворота событий не ожидал никто из них, тем более Гермиона, всё это время предполагавшая совершенно иные причины, по которым Драко не появлялся больше в замке... Да какие угодно другие: начиная от потери интереса к ней и заканчивая сильной загруженностью, либо удовлетворением своих потребностей с любой другой девушкой, что привлекла его внимание или напомнила о себе! Оказалось же, всё было в разы серьёзней, чем она могла представить, и это никак не было связано с их тяжёлыми взаимоотношениями. Одна эта новость уже тем, что была озвучена, беспощадно ломала всю систему её мировоззрения в отношении этого вопроса и порождала теперь тонну других, но уже куда более волнительных догадок.

- Три дня, Люциус! - вывел Гермиону из напряжённых раздумий хриплый голос Нарциссы, отчего она подняла на неё взгляд. Было видно, что Нарцисса с трудом держалась, чтобы снова не осесть на землю от страшных домыслов, которые терзали и изводили её душу. – Мерлин, он же может быть уже...

- Нет! – строго отрезал Люциус, не дав ей договорить. – Не думай пока о худшем, все мы ищем его: я подключил к этому два десятка своих солдат из резервной группы и дюжину эльфов, что прислуживают нам в лагерях. Раскопки на местах проведения той битвы ведутся день и ночь, и, так или иначе, я добьюсь результата! Сегодня-завтра я заставлю выйти со мной на связь Хартпульских командиров: шпионы армии Драко, увы, ничего не смогли разузнать о том, находится ли он в плену, так что я буду действовать напрямую. Если Драко у хартпульцев, то пусть они хотя бы поимеют приличие сообщить мне об этом!

- Если всё так, они же убьют его! Казнят без лишних раздумий, стоит подвернуться удобному случаю. И ни за какую цену, как и ни на каких условиях, они не выдадут его тебе! - болезненно поморщившись, сказала Нарцисса. В её чёрных глазах снова отразилось страшной силы отчаяние.

- Не надумывай, я прошу тебя! – хоть и вновь строго, но всё же участливо произнёс Люциус. Мягким движением он накрыл её правую руку своей и заглянул в глаза Нарциссы, в которых сейчас отражалась такая гамма чувств, пропитанных болью и страхом, что даже в нём самом на какую-то секунду проснулись все его нешуточные опасения по поводу потери сына. Однако Люциус не позволил им завладеть собой и уже через мгновение уверенно заговорил: – Нарцисса, не играй воображением, ещё ничего не известно! Фантазия может нарисовать тебе десятки страшных образов, которые не будут иметь ничего общего с реальностью. Так что не накручивай себя, слышишь?

Около полминуты Нарцисса ничего не отвечала, а лишь вглядывалась в лицо супруга, словно ища в нём ту частичку его твёрдой решимости и уверенности, что передастся ей и поможет как-то протянуть в холодящем душу ожидании все последующие дни. Но после она, наконец, раскрыла рот и, помедлив ещё немного, заговорила повелительным тоном:

- Найди нашего сына! Сделай всё возможное и невозможное!

- Разумеется, - уже чуть тише сказал Люциус, а затем поцеловал тыльную сторону её руки.

- Сообщи, если что-то станет известно. И да поможет тебе Мерлин!

С этими напутственными словами Люциус быстрым шагом покинул сад. Нарцисса даже не стала провожать его взглядом: она теперь мрачно смотрела на линию горизонта и не обращала внимания ни на что вокруг. Таур также остался подле госпожи, но их с Гермионой взгляды больше не пересекались. Каждый из них думал о чём-то своём, но при этом все их размышления, так или иначе, были связаны с пропавшим без вести Драко Малфоем, чья дальнейшая судьба была отныне никому неизвестна...

* * *

Весь этот и последующий дни в замке было слишком тихо, а обстановка стояла угнетающая и трагичная, словно кто-то уже действительно умер. Домовики переговаривались на тему пропажи молодого господина практически шёпотом и с порой проскальзывающей скорбью, в то время как Нарцисса не находила себе места. Если прежде она готова была часами занимать себя любимыми делами: чтением, рисованием, либо музицированием – то теперь порой не знала, куда себя деть, лишь бы перестать думать о том, от чего её руки моментально начинали дрожать, в то время как сама она становилась бледнее самой Смерти. Одно только чтение, да и то ненадолго, отвлекало Нарциссу от страшных мыслей о возможной гибели сына. Во всё остальное время она либо часами бесцельно смотрела в окно, пока её взгляд был застывшим, либо металась из угла в угол и нервным шагом мерила залы. От одного лишь вида за какие-то дни осунувшейся, истерзавшей себя переживаниями Нарциссы сердце невольно вздрагивало, и потому Гермиона по возможности старалась держаться как можно дальше от неё. Несменной компанией Нарциссы на этот период времени снова стал Таур, который старался вовсе не отходить от неё и либо занимать беседами по душам, либо хотя бы находиться поблизости и дружеским участием облегчать её душевные муки. Что касалось Гермионы, она, пожалуй, была единственной из всех обитателей замка, кто довольно быстро отошёл от шока и неожиданно даже для себя самой включил здравый скептицизм в отношении всей этой истории. По сути, удивляться такому исходу и не стоило: в этой войне Малфой являлся одним из трёх командиров армией Волдеморта, за его голову была назначена баснословная награда, и убить того, кто, несмотря на молодой возраст, безжалостно порабощал города, фанатично желали тысячи людей. Ничего удивительного не было в том, что он вляпался в эту передрягу, из которой, в чём Гермиона была уверена, вскоре сам же умело выпутается. Не того склада был этот не в меру самоуверенный человек, способный о чём угодно договориться с самим дьяволом (но только, что иронично, не с собственной матерью), чтобы так просто сгинуть без вести и окончательно исчезнуть. Гермиона и не думала подвергать сомнению трезвую мысль о том, что Малфоя в скором времени разыщут, и ни в какой плен он не позволил взять себя. А также была вполне убеждена, что уже через день-другой он привычно объявится в мэноре и будет криво усмехаться, стоя возле двери её каморки и глядя на Гермиону взыскательным взглядом. Потому она и не хотела больше переживать на этот счёт, как и терзаться сомнениями и пустыми страхами из-за него. Не желала она и включаться во всеобщую игру в такую ненужную в данной ситуации скорбь. Единственной, кого она ни в коей мере не бралась осуждать за излишнюю эмоциональность, являлась Нарцисса: та была матерью, и её сердце, конечно же, разрывалось от одной мысли, что с её сыном могло что-то случиться. В остальном Гермиона смотрела на сложившуюся ситуацию свысока, как и на стенания почти каждого второго эльфа в этом доме. Всё это казалось ей глупым фарсом, и потому она стала даже избегать общества Иримэ, которой могла разве что посочувствовать за её нескончаемые переживания. Помимо прочего, говорить теперь о пропаже молодого хозяина всецело преданная ему Иримэ готова была часами, а мусолить эту бестолковую тему Гермионе хотелось меньше всего. На протяжении двух этих дней Гермиона выбирала себе такую работу по дому, при которой ей не приходилось особо сталкиваться с другими слугами Малфоев, и, пожалуй, впервые за долгое время была рада своему одиночеству. Лишь с Энором ей в любом случае приходилось тесно контактировать: их занятия продолжались ровно в том же режиме. Ему она была теперь как никогда рада, ведь научиться умело скрывать от других свои помыслы и воспоминания после этой чёртовой свадьбы стало для Гермионы ещё более важной, чем когда-либо, задачей. Любому, кто мог прознать про то событие, выгодней всего было перевалить всю вину на Гермиону, нежели копаться в демонах души или банальных глупостях Малфоя, которому и в этой истории при любом её исходе всё было ни по чём, и он смело мог выйти чистеньким из воды. Уж в этом он, чёрт его подери, был настоящим профи! Гермионе же с её отнюдь незавидным положением это было не дано, и потому всё, что она могла теперь, так это перестраховаться по максимуму.

Первое занятие с Энором на следующий день после взбудоражившего всех известия прошло совершенно спокойно и ничем не отличалось от любого другого, что было в предыдущие недели. Но когда Энор появился на другой день, отходившая в какой-то момент от колоссальной нагрузки на её разум Гермиона, стоя у окна, сама заговорила с ним о том, о чём прежде зареклась молчать. Но подошли они к этой теме не сразу.

- Энор, скажи, насколько сложно изучить легилименцию и стать сведущим в этой науке? – негромким голосом медленно проговорила свой вопрос задумчивая Гермиона.

- Сложно, Гермиона, очень сложно! Прямым доказательством тому является тот факт, что легилиментами становятся лишь единицы из всех многочисленных толп магов, населяющих наш мир. Да и те относятся к сильнейшим мира сего и впоследствии становятся историческими личностями. Разумеется, существуют и исключения: к примеру, есть те, кто родился с этим даром, либо унаследовал его от такого талантливого родителя и был впоследствии просто склонен к изучению этой ветви магической науки. Но это, опять же, единицы, сосчитать которых за появление в одном веке можно по пальцам одной руки, - не без добродушной ухмылки спокойно разъяснил ей Энор.

- А если бы я взялась за её изучение. Как думаешь, сколько бы мне понадобилось времени, чтобы освоить её в совершенстве? – всё тем же тоном поинтересовалась заглядевшаяся на линию горизонта Гермиона, которая, в сущности, даже не видела сейчас того, что было перед ней: все её мысли были заняты другим.

- Ты талантливая волшебница, одарённая, потому кину навскидку лет десять-двенадцать, не меньше, - хоть и серьёзно, но всё же со смешком ответил ей эльф. Услышав это, Гермиона не выдержала и негромко рассмеялась.

- Да уж, продолжительный процесс, многовато будет. Только боюсь, что к тому времени меня и на этом свете может уже не быть, - последние слова она договорила хоть и ровным голосом, но почти шёпотом. – А ведь как прекрасно было бы жить, умей мы читать мысли других и имей возможность узнать любую правду за считанные минуты, - вскинув брови, всё также вдумчиво проговорила Гермиона и устремила взгляд на маленького паучка, который карабкался по находящемуся вблизи окна дереву. – Не было бы тогда недопонимания и недомолвок из-за надуманных подозрений и обид. Всё стало бы просто и легко!

- И как страшно, если посмотреть на это с другой стороны. Не зря все мы имеем массу ограничений и лишены сверхвозможностей. Жутко представить, что стало бы с этим миром, и как страшно было бы тогда совершить любую ошибку, умей другой человек так запросто раскрыть её и отними у нас право даже на малейшую оплошность.

- Ох уж эта философия! Но ты прав, это могло бы ровно также всё усложнить, - на выдохе сказала Гермиона и повернулась к нему. Она опёрлась спиной на холодную стену и невесело посмотрела на Энора. Около минуты оба они молчали: эльф и не намеревался ничего говорить, а вот Гермиона словно бы подыскивала слова и определялась для себя, стоит ли вообще затрагивать ту тему, которую она собиралась поднять в их диалоге. Наконец она раскрыла рот, но слова сорвались с губ лишь со второй попытки что-то сказать: - Энор, как ты думаешь, с Малфоем действительно могло случиться что-то серьёзное?

- Энор полагает, что да, Гермиона, - честно ответил он, и от этих слов Гермионе на какое-то мгновение лишь в тот, второй день, стало не по себе, а в душу закрались неприятные подозрения. – Слишком уж взвинченным стал господин Малфой, отец, - уточнил Энор, хотя Гермиона и так поняла его. – Ко всему прочему, он организовал очень серьёзную операцию по поиску сына, и потому сомневаться в том, что с молодым господином случилось нечто плохое, не приходится. К тому же его нет столько дней, что уже является тревожным для всех сигналом!

- Да, пошёл уже пятый день, - словно бы для себя вслух произнесла Гермиона, после чего опустила глаза. – Неспроста это... - Сказав это, она затем снова отвернулась к окну. Лишь с Энором, который был вполне беспристрастен по отношению к Малфою, хоть и был благодарен тому за спасение своих чад, Гермиона могла заговорить на эту тему и получить рациональный и взвешенный ответ на насущный вопрос, который только к тому времени она всерьёз стала рассматривать со всех ракурсов. Однако даже он не взбудоражил её в той же мере, как остальных. Единственное, чему она была и рада, и нет в том числе, потому как ответов всё ещё не было, так это отсутствию в замке Люциуса Малфоя, который до сих пор не объявился. Пересекаться... что уж там, с родным свёкром, ей хотелось бы теперь меньше всего, и даже мысль о том, кем Люциус стал для неё по родственной линии, отнюдь не веселила её и даже не вызывала тень насмешливой улыбки. Напротив, она пугала Гермиону до чёртиков, а в особенности всё те же дотошные раздумья о том, что с ней может стать, прознай этот человек обо всём. Нарциссы она в этом плане не слишком опасалась, хоть и понимала, что, в случае чего, её вполне хорошие взаимоотношения с этой женщиной моментально разорвутся, и ничто уже не сможет их восстановить. Однако кто действительно был страшен для неё в яростном гневе, так это Люциус, и потому всё, чего Гермионе хотелось, это чтобы он находился как можно дальше от неё, а, значит, и от мэнора тоже.

Вечер того дня, к немалому разочарованию Гермионы, стал ещё более унылым, потому как ей пришлось помогать эльфам на кухне, а стоявшая под боком Иримэ с трудом сдерживала слёзы и постоянно причитала о том, что с молодым господином уж точно случилось нечто страшное, слишком страшное и опасное для его жизни. Слушать её было тяжело, как видано, не только Гермионе, и потому она даже искренне обрадовалась, когда её послали прислуживать госпоже на ужине. Хоть Нарцисса и убивалась в разы сильнее, ввиду своего положения в обществе и отголосков строгого воспитания в руках она себя держала в разы лучше Иримэ, сердце у которой к пятому дню стало вовсе разрываться на части, чего эльфийка не в силах была скрыть. В столовой Гермиона прислуживала совместно с Тауром, который поначалу хранил угрюмое молчание. Лишь когда бесцельно просидевшая за накрытым столом Нарцисса с трудом проглотила пару ложек наивкуснейшего кремового пудинга, который, как и любая другая еда, ввиду сильнейшей апатии совершенно не лез ей в горло, Таур нарушил молчание и, поспешив к ней, накапал госпоже в бокал успокоительного зелья с ударной дозой валерьяны.

- Ах, оставь это, Таур! Сильно сомневаюсь, что это жалкое лекарство излечит мою душевную рану. Всё это – лишь временные меры, а на деле исцелить её пока не сможет ничто, - даже не притронувшись к бокалу, негромким голосом отмахнулась Нарцисса и поджала тонкие губы, которые, будучи накрашенными яркой алой помадой, заметно выделялись на мертвенно-бледном лице.

- Госпожа, ради Таура, выпейте зелье! Вам это нужно, да и ваши душевные метания никак не помогут поискам и самой сложившейся ситуации, - глядя в её глаза, которые к вечеру уже ничего ввиду внутренней изнурённости Нарциссы не выражали, сказал эльф. Помедлив немного, она всё же осушила бокал и откинулась на спинку стула. К еде Нарцисса больше не притронулась, лишь принялась задумчиво барабанить пальцами по столу. Не прошло и пары минут, как взгляд её устремился на служанку, и, заметив это, та несколько смутилась и напряглась. Пристальный взгляд чёрных глаз где-то на интуитивном уровне в этот момент отнюдь не понравился Гермионе.

- Таур, оставь нас, - вполне мягко обратилась вдруг к нему Нарцисса. Помедлив всего мгновение и на секунду посмотрев на Гермиону слегка удивлённым взглядом, Таур учтиво поклонился госпоже и покинул столовую. Как только Нарцисса и Гермиона остались наедине, та снова посмотрела на свою служанку, и, пожалуй, впервые за долгое время, находясь подле Нарциссы, Гермиона поёжилась. – Мисс Грейнджер, присядьте, - попросила она. Гермиона взволнованно посмотрела на свою хозяйку, помешкалась немного, но всё же села по другую сторону стола. Дабы быть прямо напротив неё, Гермионе было необходимо разместиться на стуле Драко, но делать этого она не стала и опустилась на место, что было рядом. Хотя это было мелочью, Нарцисса всё же обратила на это внимание и смерила пустой и холодный стул сына, за которым он всегда сидел, опустошённым и печальным взглядом. В комнате повисла тишина; Нарцисса была теперь задумчива и не сводила взгляда с того места. И вновь видеть её такой было для Гермионы непросто: даже несмотря внутреннюю отстранённость, сердце Гермионы в такие моменты начинало болезненно сжиматься, ведь даже когда Нарцисса старалась не демонстрировать лишний раз своих истинных переживаний, практически всё отражалось в её глазах. Они не умели лгать - во всяком случае, не в этой ситуации. Не выдержав, Гермиона обратила взгляд к запечённому кролику, который стоял нетронутым в центре стола. По сути, ей было всё равно, на что теперь смотреть – лишь бы не видеть, как сильно страдает Нарцисса, в каком отчаянии она находится и как убивается.

- Скажите честно, за эти дни он приходил к вам? Появлялся вблизи вас или в ваших покоях? Только не врите мне, скажите, как есть! – пронзительно посмотрев в лицо Гермионы, неожиданно спросила та. Уставившись на неё растерянным взглядом, Гермиона поначалу даже порывисто закачала головой и лишь после смогла что-то ответить.

- Нет, миссис Малфой, этого не было.

- Когда вы в последний раз видели его? – продолжила свой допрос, как показалось в эту минуту немало смущённой таким нетипичным разговором Гермионе, Нарцисса. Отвечать на это ей было более чем неловко, и потому Гермиона сглотнула вставший в горле ком и облизала пересохшие губы. Хотя сама она заметно побледнела, на её щеках всё же заиграл румянец от смущения и даже стыдливости. Само собой, Нарцисса говорила не о том, когда Гермиона и Драко просто проходили мимо друг друга, а о тех интимных ситуациях, когда он заявлялся к ней лично.

- В день накануне его пропажи.

- Вернее, в ночь, - едва слышно уточнила Нарцисса, конечно же, попав в самую цель. Гермиона заёрзала на стуле, ей было слишком неуютно, хоть Нарцисса и перестала на неё смотреть. – Знаете, - вдруг заговорила та и устремила взгляд на фамильный перстень Малфоев, который был ровно таким же, как у её сына, только несколько женственней, и украшал безымянный палец её правой руки, - пожалуй, впервые мне хотелось надеяться и верить, что за эти дни он приходил хотя бы к вам, - еле слышно закончила Нарцисса, и это признание поначалу привело Гермиону в ещё большее замешательство.

- Вы полагаете, что он сбежал с поля боя и решил просто-напросто укрыться на некоторое время по каким-то своим причинам? – всё-таки переборов эмоции, напрямую спросила Гермиона. Её немало удивил этот несуразный вариант, если учесть, с какой настойчивостью разыскивал Драко его хорошенько напуганный родной отец, который отнюдь не считал эту пропажу простой прихотью сына и уж точно не рассматривал такой исход, как возможный.

- Я готова во что угодно уже поверить, только бы знать, что он жив, - призналась Нарцисса и заметно съёжилась, словно в комнату внезапно налетел сквозняк.

- Миссис Малфой, мне неведомо, где молодой господин, и ни в один из тех дней, что он стал считаться пропавшим, мне не приходилось пересекаться с ним или хотя бы видеть его, - сказала Гермиона, и Нарцисса слегка кивнула ей, но сделала это будто бы механически и с трудом управляя своим телом.

- Я верю вам, просто вижу это.

- Он вернётся, - хотя этого, возможно, и не стоило говорить, как и впустую лишний раз обнадёживать Нарциссу, всё же сказала ей Гермиона и не стала останавливаться на этом. Нарцисса подняла на неё глаза. – Ваш сын пробивной и упрямый, он не сгинет просто так: или выберется сам, где бы он ни был, или вскоре даст о себе знать.

- Знаете, что для меня страшнее всего? – отчего-то заговорила начистоту Нарцисса, голос которой был довольно тихим, но вполне различимым. – Осознавать, что тот наш с ним неприятный, даже слишком, разговор, когда я выгнала собственного сына из дома, был последним для нас. Если это окажется так, я не смогу простить себя, пожалуй, никогда.

- Неужели вы думаете, что он не знает о том, что, несмотря на все ваши ссоры и недомолвки, вы любите его? – осмелилась прямо сказать ей Гермиона и забегала взглядом по безжизненным глазам собеседницы.

- Надеюсь, что он всё ещё помнит это. Для меня сын всегда стоял на первом месте и являлся поистине самым важным человеком, хоть в последнее время в нашу жизнь и вошли такие трудности, которые затмили собой то, что на самом деле значимо, оттеснили это. Драко... - Нарцисса чуть тряхнула головой и зажмурила впавшие от недостатка сна глаза, но сделала это всего на долю секунды. – Он стал таким упрямым и характерным, каким не был даже в подростковый период, когда переживал переходный возраст. Никогда он не был таким, но всё-таки однажды стал, и это создало массу напряжённых моментов. Я даже не полагала, что с ним вдруг будет так сложно, что он сделается таким тяжёлым человеком. Но, пожалуй, на военном поприще ему это всё: такая крутость нрава, несокрушимое упрямство и неуступчивость - только помогают... Помогали! - на удивление твёрдо, хоть и тихо, уточнила она под конец своей речи. Из-за её интонации создавалось впечатление, будто за эти нелёгкие для неё дни Нарцисса всерьёз смирилась с тем, что никогда впредь она больше не увидит своего сына, да только едва ли это было так. – Идите, мисс Грейнджер, отдохните, - вдруг сказала она, словно одёрнув себя и заставив прекратить это выворачивание души наизнанку, которое слишком поздно было сочтено ею неуместным. – Вы и так чересчур много работаете и делаете для нас и этого замка, который в скором времени, увы, может стать никому больше ненужным.

После этих слов Нарцисса ушла, в то время как Гермиона на протяжении нескольких минут не сдвинулась с места, не сводя жалостливого взгляда с опустевшего стула своей госпожи. Гермионе было искренне жаль её, да и не могло быть иначе – разве что у того, чьё сердце совсем уж закаменело, либо превратилось в ледяную глыбу. Лишь после того откровенного разговора в её сознании всерьёз пошатнулась та упрямая уверенность, что твердила Гермионе, якобы с Малфоем, несмотря ни на что, всё было, есть и будет хорошо и даже более того. И хотя Гермиона, пожалуй, уже ради собственного спокойствия намеренно продолжила придерживаться всё того же скептического подхода ко всей этой ситуации, оставаться в той же мере равнодушной она больше не могла. Спала в ту ночь Гермиона плохо: мучили былые кошмары, с которыми ей далеко не всегда удавалось справиться. Стоило же проснуться, как в голову начинали лезть мысли уже о самом Малфое. Воображение как будто решило поиграть с ней, потому как сонной девушке несколько раз мерещилось, что на стуле, совсем рядом, как бывало порой, сидел Малфой, либо что он стоял возле входа в каморку, опёршись на дверной косяк и скрестив руки на груди. Однако как только она внимательно приглядывалась, то понимала, что ничего этого на самом деле нет, а этот образ является лишь вспышкой всплывавших в памяти воспоминаний, порождённых немалыми переживаниями. Довольно неожиданно они начали атаковать её сознание, причём в те моменты, когда она не контролировала в полной мере свой разум. Боялась ли Гермиона за Малфоя?.. Она не могла не признаться самой себе, что это и впрямь было так. Определённая доля досадных опасений всё чаще стала холодить её душу и кровь и всё сильнее заставляла принять тот факт, что Малфоя может больше не быть на этом свете. Думать об этом она пока не хотела, как и накручивать себя подобно Нарциссе или Иримэ. И потому всё, что делала в таких случаях Гермиона, так это принуждала себя выкинуть все лишние помыслы из головы и заново погрузиться в сон, пусть и получалось это отнюдь не сразу.

Следующий день прошёл в том же неизменном режиме: атмосфера в замке стояла гнетущая; Иримэ вовсе начало трясти от неизвестности и навязчивости потока безрадостных мыслей; другие эльфы уже даже не шушукались о горестном событии: они молчали, да только это молчание было громче любого крика утопающего. Что до Нарциссы, большую часть дня, пропустив все приёмы пищи, она провела в спальне, и лишь после обеда решилась покинуть свои покои. Она отправилась в бежевый зал, куда вскоре пришла к ней и Гермиона. Нарцисса старалась переживать своё горе молча и тихо, и потому находиться рядом с ней было даже спокойней, чем подле эльфов. Те всерьёз боялись за Малфоя-младшего и, как показала практика, на самом деле относились к нему не просто как к своему господину и воспитаннику, но даже как к сыну. По этой причине уже сейчас, несмотря на голос разума и поругивания отдельных эльфов преклонного возраста, твердивших другим, что поднимать такого рода масштабную панику рано и неуместно, домовики едва ли не скорбили по молодому господину и уже мысленно прощались с ним. Всё это давило на Гермиону: пребывать в таком окружении, да ещё и с таким их настроем, было тяжело и попросту тягостно, а оставаться в одиночестве больше совершенно не хотелось. Как никогда ей стало не хватать рядом Иримэ, с которой всегда можно было занять время продолжительным разговором на различнейшие темы, либо же просто, пребывая в её компании, слушать интересные истории. Однако сейчас Иримэ, которая слишком болезненно восприняла эту ситуацию, находилась не в том состоянии, чтобы переключиться с причитаний о пропаже Малфоя на что-то ещё. Гермионе всерьёз хотелось бы поддержать её, да только она прекрасно знала, что, появись она рядом с эльфийкой, та уже не отпустит её, и все последующие часы пройдут под завывания о несчастной судьбе Драко, выносить которые Гермиона больше уже не могла. Сильней всего ей теперь хотелось, чтобы эта неизвестность наконец рассеялась, и все они узнали хоть какие-то реальные факты и ответы. Оставаться спокойной и сохранять трезвость мышления в таких условиях было слишком сложно, если вообще возможно, и потому даже Гермиона начинала порой с горестью вспоминать о Малфое. Но стоило такому произойти, как она одёргивала себя и заставляла отрешиться от обстановки и вернуться к реальности, что временами немало выручало её. В этот день Нарцисса принудила себя хоть на пару часов отвлечься и засесть за книгой, и потому тишина в бежевом зале, которая отнюдь не давила, помогла Гермионе хотя бы ненадолго относительно расслабиться и собраться с мыслями. В столовой Нарцисса появилась лишь к ужину. Стол, как и всегда, был накрыт щедро и в избытке, но ела она мало, скудно и с трудом. Что уж говорить об этом: даже у самой Гермионы к третьему дню аппетит начал заметно пропадать, да и невозможно было спокойно принимать пищу на кухне, где обстановка была настолько мрачной, что хотелось разве что поскорее сбежать оттуда. Закончив ужин, Нарцисса уже было собралась покинуть столовую, как вдруг двери открылись, и вошёл взмылённый Люциус Малфой. Вздрогнувшая Гермиона моментально устремила взгляд на стену, даже не взявшись поклониться своему господину и поприветствовать его. Однако он не обратил на неё сегодня внимания: его интересовала лишь супруга, в глазах которой было столько надежды на счастливые новости, что ему заметно стало не по себе.

- Люциус, - Нарцисса поднялась со стула и, опустив руки, сцепила пальцы, словно боясь, что иначе они начнут трястись, - что-то стало известно? Вы нашли Драко?

И вновь извечно уверенный в себе не меньше собственного сына Люциус медлил, не решаясь что-либо сказать. Сразу стало понятно, что новости, принесённые им, никого не порадуют, однако, слепо надеясь на лучшее, Нарцисса продолжала ждать его ответа и искренне верить, что он успокоит её истерзанную душу. Наконец Люциус заговорил, причём не стал в этот раз щадить её чувств, а сказал всё напрямую. Он явно не видел больше смысла ходить вокруг да около и скрывать то, что и так было всем понятно и известно.

- Нет, Нарцисса. Почти шесть дней поисков прошли впустую: Драко мы так и не обнаружили. У повстанцев его также нет, он не был взят в плен. Скорее всего, он просто попал под завалы и погиб. Искать его мы продолжим и проверим каждый сантиметр той территории, на которой проходила битва, но надеяться увидеть его впредь живым больше не стоит, – сказав это, он стремительно подошёл к супруге и приобнял её, бесспорно опасаясь, что она либо снова станет оседать на пол, либо вовсе упадёт в обморок. Однако этого не случилось, и Нарцисса всё также стояла на ногах, разве что отвела взгляд в сторону, дабы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы.

- Я так и знала, что этим всё закончится. Сердце матери чуяло беду, и оно не соврало, - едва слышно, тихим шёпотом сказала она, а после мягко высвободилась из рук мужа.

- Хозяин требует моего возвращения к вверенной мне армии: я слишком много времени провёл в Хартпуле. Мои помощники и заместители хоть и справляются с возложенными на них обязанностями, но им всё же требуется моё личное присутствие в Милдсборо. Я буду всё также координировать поиски сына, но находиться больше в Хартпуле мне нельзя.

- Я услышала тебя, - сухо ответила Нарцисса и незаметно стёрла со щеки покатившуюся по ней слезу.

- Нарцисса, эльфы всё ещё продолжают... - уверенным тоном начал было Люциус, но Нарцисса осмелилась перебить его и решительно сказала:

- Не говори больше ничего, Люциус! Я не хочу ничего слышать: самое главное и самое страшное ты уже сказал, этого достаточно. А теперь мне нужно прилечь. - Даже не посмотрев на мужа, семенящей походкой она отправилась на выход, в то время как Гермиона и стоявший рядом с ней домовик Норт заметно напряглись. Лишь мельком взглянув на них, Люциус затем тяжело выдохнул и также стремительно покинул столовую. Он держался уверенно и вполне достойно для такой ситуации, но даже по нему было видно, как тяжело ему было пережить потерю сына и какими невыносимо сложными стали для него последние дни. Гермиона снова отвернулась, хотя, по сути, отворачиваться теперь было не от кого: Нарцисса ушла, Люциус тоже, а застывший на месте Норт пытался переварить это страшное известие. В отличие от многих, Норт был достаточно сдержанным и молчаливым, однако даже он не смог сейчас остаться холоден и безразличен и точно также переживал, как и сама Гермиона, которую, мягко говоря, потрясли слова Люциуса. Но в особенности сама мысль, которая стала теперь насколько это возможно реальной... Мысль о том, что Драко Малфоя больше нет в живых.

Весь оставшийся вечер она старалась находиться подальше от обитателей замка, не думать обо всём этом и не выказывать никаких эмоций. Отчуждённость и скептицизм – они оставили Гермиону, покинули и оголили её нервы, и потому ей не хотелось, чтобы кто-то увидел, до какой степени ей вдруг стало паршиво. Даже от самой себя, насколько это было возможно, она пыталась скрывать эти эмоции, и поначалу ей это вполне удавалось. Лишь ближе к ночи, закончив свою работу и отложив книгу, с которой она на часок-другой за неимением других дел засела в библиотеке, Гермиона заглянула на кухню, потому как пропустила прежде ужин с остальными слугами, и теперь желудок требовал хоть какой-то крохи пищи. Однако стоило ей войти туда и застать там нескольких домових и в особенности Иримэ, которая не выдержала больше и голосила уже навзрыд, как весь аппетит Гермионы пропал напрочь. Только поспешно покидая это место, она заметила, что там же был и Таур, который всегда уходил с кухни последним и привычно приводил комнату в порядок, натирая всё, что только находилось в ней, до ослепительного блеска. Он всё также монотонно выполнял свою работу и, как видано, словами порой пытался утешить Иримэ, но в основном не вмешивался в разговор эльфиек и давал Иримэ возможность выплакать свою боль, потому как ей это сейчас действительно было нужно. Точно также, как и многим другим.

Гермиона практически пулей вылетела оттуда и направилась к себе. Тяжело, больно, сложно и даже невыносимо было слышать, как убивалась Иримэ, как и наблюдать своими глазами, что теперь творилось с Нарциссой. Весь вечер она старалась не подавать виду, что что-то было не так уже с ней самой; что её нерушимая уверенность в том, что с Малфоем всё было хорошо, всерьёз пошатнулась. И вот теперь она больше не могла сдерживаться. Забежав в каморку, Гермиона торопливо схватила со спинки стула халат и направилась в ванную комнату. Приняв холодный душ и хотя бы слегка приведя себя в чувства, она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Что ж, лучше бы она этого не делала... Её глаза, ровно как это было с Нарциссой, не умели лгать и показывали во всей полноте спектра эмоций, насколько ей стало плохо. Её кожа была теперь бледной, сама Гермиона держалась уже не так уверенно, как буквально час назад – скорее, совсем уже неуверенно, и лишь поддерживала образ той, что всё было нипочём. Да только к ночи все её эмоции вылезли наружу, а уж тем более после стенаний Иримэ, которой Малфой был словно родной сын. Неспешным шагом, практически на ватных ногах, Гермиона вернулась в свою каморку и улеглась на кровать. Будто назло ей и вопреки её желаниям, в памяти стали всплывать все те ночи, когда он приходил к ней сюда, когда был с ней и как жадно и страстно целовал. Губы всё ещё помнили вкус его поцелуев, решительных и будто отчаянных одновременно с тем. Всё это время Малфой, который хоть и заигрался, всё же прекрасно знал, что им нельзя быть вместе, что ему никак нельзя приходить к ней, привязываться, тянуться. Но он всё-таки делал это и упрямо не хотел отказываться от этого чувства и от неё самой, как и отрекаться от своей... влюблённости. Столько времени Гермиона, стоило этой теме всплыть в её мыслях, задавалась вопросом, что же она сама ощущает к нему, как именно можно назвать это чувство. И всё же это была ровно такая же привязанность и влюблённость, пусть и зародилась она, лишь когда Малфою удалось подавить в её душе ненависть. Эта мысль стала последней каплей, как и само это признание, во второй раз, но уже более осознанно сделанное Гермионой самой себе. Она даже не прочувствовала и не заметила того момента, когда глаза стали мокрыми, слёзы обильно потекли по щекам, а тело стало сотрясаться от рыданий. Столько времени она заставляла себя помнить обо всех его грехах и проступках, а также нередко холодно, а порой и пренебрежительно относиться к нему... И вот его не стало, и ей теперь было плохо, чертовски плохо и очень больно! Подобно той же Иримэ, она едва не кричала навзрыд и даже не могла остановить себя, одёрнуть и заставить хотя бы замолчать: на это у неё просто не нашлось сил. Гермиона и сама не ожидала, что с ней случится такое, и её реакция окажется настолько бурной, но именно это с ней произошло: она плакала, кричала, страдала по погибшему Малфою и ничего не могла с собой поделать. Лишь через какое-то время, заставив тело начать прислушиваться к разуму, она вынудила себя хотя бы немного стихнуть и уткнуться лицом в подушку, дабы никто за пределами двери не услышал её, и ничьё внимание она не привлекла. Однако успокоиться в должной мере ей так и не удалось, да и не хотела она уже этого. Подушка вскоре стала мокрой, сама Гермиона – изнурённой, тело ослабло, но поток слёз не останавливался, и лучше ей ни на мгновение не становилось. Не удавалось ей и заснуть, хотя больше всего ей теперь хотелось погрузиться в крепкий и беспробудный сон. Отчасти же Гермиона и, наоборот, боялась его наступления, потому как тогда к ней мог прийти Малфой, только теперь уже в её мысленном образе, а проснись она от такого сновидения среди ночи, мучиться она станет в разы сильнее. Кем он был ей, что она так убивалась? Хозяином? Любовником? Любимым? Последнее слово было слишком громким и сильным и потому навряд ли уместным, но только теперь Гермиона решила признаться себе в том, что и оно в некой мере имело право на его употребление в отношении этой ситуации. Уж точно Малфой не был ей безразличен, как и не мог быть после того, через что они пошли вдвоём и сколько были вместе, насколько близкий контакт имели. Как сказала ей прежде в глаза Иримэ, Гермиона всё же имела к нему чувства и была теперь влюблена в него. Что ж, в этом эльфийка уж точно не ошиблась - всё это было так и было верно...

- Сволочь, ты же обещал, что придёшь, что вернёшься ко мне! Ты же обещал мне! – вдруг отчаянно прошептала Гермиона, в очередной раз бессильно содрогаясь от рыданий. К этому часу ей было уже всё равно на то, как это выглядело со стороны, и мог ли хоть кто-то стать свидетелем тому, насколько она страдала в эту ночь - ей было на всё это абсолютно наплевать. Ничто её не волновало, кроме той боли, что захватила её с головой и поработила все её чувства, все эмоции. Ничто уже не было важно, помимо той мысли, что убивала её и разъедала изнутри: Драко Малфой оставил её, и никогда впредь она больше не увидит его, ведь он... был мёртв.

* * *

Проснулась Гермиона только к девятому часу утра. Постоянно будившая её Иримэ не заходила к ней сегодня, что было и понятно: эльфийка была сама не своя. Другие домочадцы также не стали тревожить Гермиону, чему она была только рада. В душе у неё теперь зияла дыра, сама она была жутко не выспавшейся, голова гудела, а в горле сильно пересохло. Смотреться на себя в зеркало Гермионе не хотелось вовсе, потому как она точно знала, что увидит в нём: измученную бледную девушку с тёмными синяками под глазами и осунувшимся лицом. И всё это станет только лишним напоминанием о том, сколько слёз было пролито ею ночью. Выходить куда-либо за пределы стен родной каморки ей также совершенно не хотелось, да только организм настойчиво требовал этого: что вечером, что перед сном она совершенно ничего не ела, и хотя депрессивное состояние давало о себе знать и ощутимо отбивало аппетит, хоть чем-то заполнить желудок было просто необходимо. Однако показываться в таком виде и демонстрировать всем, насколько ей тяжело, было для Гермионы нонсенсом, да и не желала она, чтобы эльфы обсуждали потом между собой, каким ударом стало для неё это известие, и какие её чувства за этим стояли. Потому, плюнув на всё, она призвала Таура и попросила принести ей немного еды. По нему тоже было видно, что спал этой ночью Таур крайне плохо, если вообще спал: для него потеря Драко была не менее болезненна, чем для той же Иримэ, только все свои эмоции он умело прятал в себе.

- Держи, - только и произнёс он, когда во второй раз появился в каморке с подносом в руках.

- Спасибо тебе, - хриплым, обессиленным голосом сказала Гермиона, которая, сидя на кровати, бесцельно причёсывала в этот момент свои немало свалявшиеся за эту тяжёлую ночь волосы. Ввиду их длины и густоты, занятие вышло для Гермионы весьма кропотливым и затянувшимся. Таур прекрасно видел, в каком она находилась состоянии, но и словом об этом не обмолвился: явно не хотел давить на больное и затрагивать плачевную для всех них сейчас тему. – Как госпожа? – решила узнать Гермиона, хотя ответ для неё во многом был очевиден.

- Плохо. Заболела, слегла и всерьёз хандрит. Таур вызвал ей колдомедика, в ближайшее время он должен прибыть в мэнор, - рассказал Таур. В глаза бросалось, как сильно он переживал за Нарциссу и как искренне желал хоть немного залатать её душевные раны, будь это только в его силах.

- Неудивительно, - на выдохе проговорила Гермиона и отставила поднос на стол, лишь мельком взглянув на принесённые ей блюда. – Я буду нужна вам сегодня?

- Отдыхай, Гермиона. Тебе тоже, как-никак, нужно прийти в себя, - с пониманием ответил Таур, и Гермиона благодарно кивнула ему. Дальше их разговор не пошёл, да и не о чем больше было говорить в это скорбное, серое утро, и потому эльф оставил Гермиону одну. С немалым трудом она запихнула в себя хорошо если треть от той порции еды, что была ей принесена, а после, не желая и дальше мучить себя, потянулась за одной из книг, которую читала прежде. Гермиона точно знала, что стоит ей остаться наедине со своими горестными мыслями, как глаза снова станут мокрыми... Малфой. Теперь он не шёл из её головы, а думать о нём было слишком больно и тяжело. Потому, не желая заниматься самоистязанием, Гермиона решила, насколько это будет возможно, загрузить себя чем-то ещё. Почти до обеда она читала одну из художественных книг, хотя порой строки приходилось просматривать по паре раз: смысл их с трудом доходил до неё, плохо откладывался в памяти, да и в целом читала она слишком рассеянно. Однако Гермиона всё равно заставляла себя с усердием вникать в суть истории и не думала отрываться от неё. Ввиду того, что томик был не слишком плотным, Гермиона осилила его уже к обеду и закончила как раз перед появлением Энора. Немного приведя себя в порядок, с тяжелым сердцем она направилась в пыточный зал. Нужно было заниматься, а на деле ничего этого не хотелось, как и не было сил делать хоть что-то. Уже ожидавший её там Энор не стал затрагивать тему смерти их молодого хозяина, а сразу перешёл к делу, и такой подход в данном случае был Гермионе только на руку. Одно проникновение в её память, другое, третье... Хоть Гермиона и старалась сосредоточиться и противиться этим посягательствам на собственный разум, давалось ей это с огромным трудом, а порой и вовсе не выходило в должной мере противостоять заклятиям учителя. Немалым везением было то, что в тех воспоминаниях, до которых Энор преспокойно добрался, не было ничего такого, что с боем стоило бы отбивать: это были лишь какие-то пустяковые диалоги с Иримэ; одно из появлений в замке Люциуса Малфоя, когда они с Нарциссой беседовали в бежевом зале, а Гермиона прислуживала им; а также одна из ситуаций, когда она однажды поцапалась с Малфоем. Однако Энор всё равно учтиво не брался просматривать их, за что Гермиона была ему очень благодарна.

- Пожалуй, сегодня не стоит продолжать эти занятия, - вскоре обратилась к нему сама Гермиона, с чем Энор не мог не согласиться.

- Завтра потянешь обучение? – лишь спокойно спросил он в ответ.

- Не знаю, навряд ли. Дай мне два дня и тогда приходи, возобновим наши уроки, - попросила его Гермиона. Энор поддержал эту идею и покинул замок, в то время как Гермиона вооружилась хозяйственной тряпкой и решила попытаться отвлечься на уборку. Куда себя деть и чем занять она и впрямь уже не знала, а возвращаться в каморку пока не хотелось, хоть там её и ждало ещё три непрочитанных книги, которые могли бы составить ей какую-никакую, а компанию. Задержавшись на первом этаже, Гермиона отправилась к одной из гостевых комнат и принялась наводить в ней порядок. Работы там было немного, и потому уже через каких-то пять минут она перешла в соседнюю спальню. Но стоило Гермионе войти в неё, как она замерла, столкнувшись с Иримэ, которая точно также протирала в комнате пыль.

- Здравствуй, Гермиона, - сиплым голосом сказала та, прервавшись и окинув Гермиону беглым и очень горестным взглядом.

- Иримэ, - произнесла Гермиона и всё же вошла в спальню, прикрыв за собой дверь.

- Тоже пытаешься чем-то отвлечь себя, занять хотя бы на краткие промежутки времени? – сказала Иримэ и вернулась к протиранию стола, который без того блестел, что отлично было видно со стороны. Помедлившая с ответом Гермиона слегка поёжилась и прикусила нижнюю губу, но после произнесла:

- Да, не хочу больше сидеть на месте, да и не сидится. – После этого короткого разговора обе они на какое-то время умолкли, и оказавшейся рядом с эльфийкой Гермионе стало жутко неуютно. Более того, её не покидало теперь острое чувство вины, и на то имелись немалые причины. – Иримэ, прости меня! - наконец сказала Гермиона и стала переминать пальцами белоснежную тряпку. – Мы с тобой подруги, но ни единого раза за последние дни я не поддержала тебя, не оказалась рядом. Даже, наоборот, я... избегала тебя и нашего общения.

- Иримэ не винит тебя, - всё тем же слабым, сорванным после многочисленных ночных рыданий и завываний голосом ответила ей эльфийка. – Иримэ не слепая и также видела, что с тобой происходило: ты отрицала происходящее, не хотела принимать эту ситуацию, да и, скорее всего, боялась. Мы же: Иримэ и наша госпожа - к своему горю, уже давно ожидали, что нечто такое может однажды случиться либо с мистером Малфоем, либо с самим Драко. Потому это, можно сказать, даже не являлось для нас огромной новостью. Как Иримэ кажется, где-то на подсознательном уровне мы давно уже смирились с таковой данностью и были готовы к подобному исходу, ты же – нет.

- Наверное, ты права. Так всё и было, - подтвердила Гермиона и подняла на неё робкий взгляд.

- Сколько же слёз ты выплакала этой ночью, бедная ты моя! - сказала вдруг Иримэ, и от таких речей по спине Гермионы пробежал холод, а её глаза снова заблестели.

- По всей видимости, чуть меньше тебя.

- А, может, и больше, - вполне уверенно сказала на это Иримэ.

- Может, - одними губами прошептала Гермиона, но эльфийка всё равно поняла её.

- Иримэ и миссис Малфой так боялись такого вот рокового случая и с таким диким страхом думали о нём, и вот он произошёл в жизни. Не зря говорят: будьте осторожны со своими мыслями, они материальны, - задумчиво, но словно коря себя уже за одно это, проговорила Иримэ. Она снова оторвалась от своих дел и всё своё внимание переключила на Гермиону.

- Знаешь... - начала та и судорожно вздохнула, вспомнив о том, что происходило в её жизни всего парой недель ранее: о чём она думала и каким мыслям злорадствовала, в некой мере тайно желая их реализации. – Не так давно, - снова заговорила Гермиона, но осеклась: затрагивать эту тему ей было не просто тяжело, но даже больно. С Гермионой в некотором роде начинало уже происходить то же самое, что было с Иримэ, которая упрекала себя и бросала в свой же адрес пустые обвинения в гибели Малфоя. Какая-то частичка Гермионы всерьёз принялась винить её за то, что она некогда думала о таком, что желала всего этого и просила на свою шею у Мерлина - что в голове Гермионы вообще однажды витали все эти злосчастные мысли... - Не так давно я думала о том, насколько проще мне станет, пропади Малфой пропадом, сгинь он на своей войне и подохни он там! - не сдержавшись, Гермиона всхлипнула и прикрыла рот рукой. Даже услышав всё это, Иримэ без всякого осуждения прямым взглядом посмотрела на неё. – После всех его выходок, после многочисленных издёвок, надругательств и козней мне всерьёз уже захотелось, чтобы его просто не стало! Чтобы я смогла, наконец, дышать спокойно, вольно передвигаться и не бояться больше его новых нападок. И вот пару дней назад его не стало: поиски не увенчались успехом, Малфой сгинул без вести, а мне это причинило боль, самую настоящую сильную боль от осознания всего этого. Себя же... Себя за те мысли я уже возненавидеть готова! Чёрт подери, Иримэ, какими же глупыми мы с ним были, какими же слепыми! В действительности я ведь не хотела ничего этого, не хотела его потерять, окажись у меня сейчас только выбор! – Снова надрывно кричать Гермиона не собиралась, но по её щекам всё же потекли горькие, обжигающие кожу удушливые слёзы. – Ты права, я полюбила его, и он был небезразличен ко мне и даже больше того. Как бы мне сейчас хотелось отмотать время назад, буквально на каких-то шесть дней, чтобы всеми святыми уговорить его не уходить на войну, а снова отправиться со мной в тот же маггловский мир. Всего на день, чтобы он не сгинул на той злополучной, чёртовой битве! – И всё же голос Гермионы дрогнул, в то время как сама она заговорила значительно громче и эмоциональней. Иримэ не перебивала её, слушала внимательно и как будто переживала на собственной шкуре каждое слово Гермионы, каждую частичку её личной истории. – Столько времени мы крупно ссорились, кричали, обвиняли друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах, вешали на другого всех собак, а ведь могли бы хоть на какой-то недолгий период просто побыть рядом, говорить тише, больше слушать и хотя бы иногда объясняться. Уже одним этим мы до невозможного упростили бы себе жизнь! Всё это, все наши нескончаемые перебранки на деле были лишь пылью, пустой тратой сил и времени, когда важно было другое. Чего только стоит наша последняя перепалка и его выходка, тайна которой умрёт однажды вместе со мной, - шёпотом договорила Гермиона и неосознанно дотронулась большим пальцем левой руки до безымянного, вспомнив о своём запрятанном в глубинах каморки обручальном кольце и о том, что фактически, как бы безумно это ни звучало, она стала вдовой. – Все последние дни он так сильно был уверен, что я злюсь на него из-за Агнесс, из-за его якобы измены, - невесело усмехнулась Гермиона. – Он приходил, пусть и на эмоциях, но объяснялся со мной и говорил, что ничерта у него с ней не было, а сам всё также продолжал думать, что я в этом сомневаюсь. Но это было не так! – она снова перешла на шёпот и устремила взгляд чуть дальше Иримэ, на окно, за которым, будь она неладна, стояла солнечная погода, разгулявшаяся лишь к полудню. – Я же не слепая, я также, пусть и не сразу, но увидела в разы больше, чем он намеревался сказать, чем говорил в определённый момент. Всё, что между ними случилось, было лишь минутным влечением, которое по его же воле довольно быстро оборвалось. Это Агнесс хотела его, не он её – всё это я прекрасно знала, чувствовала и понимала, но важно-то было иное... Он мог бы просто поговорить со мной в один непутёвый вечер, когда заявился ко мне со своими грандиозными, но дурацкими планами, которые, конечно же, вскоре реализовал. Но он не сделал этого: был слишком помешан на своих мыслях, идеях, на реализации своих задумок. Для него они были в разы значимее того, что я чувствовала в тот момент. Позже он снова приходил ко мне, заводил разговоры об этой Агнесс, но так ни разу и не извинился за то, под какой удар поставил меня. Вероятно, он и не думал об этом: не считал нужным или же полагал, что никакой угрозы для меня нет: ничто и никогда не всплывёт наружу, и все наши тайны останутся исключительно между нами. А ведь как много мог решить всего один спокойный, мирный разговор по душам или же хотя бы тихое объяснение. Малфой мог просто поговорить со мной обо всём, где-то извиниться; как и я могла бы разъяснить ему, за что на самом деле злюсь, в чём он не на шутку виноват, а на какие его ошибки я давно закрыла глаза. Какой-то один чёртов так и несостоявшийся разговор, сколько всего он мог бы расставить на свои места! Но это же мы: два гордых петуха, которые выше таких простецких мер! Хоть Малфой по натуре своей и был, скорее, реальной змеёй, - и вновь губы Гермионы тронула грустная усмешка. – Лишь раз мы с ним действительно поговорили, в чём-то объяснились и поняли друг друга: это случилось в маггловском мире, когда он сбежал туда, прихватив меня с собой. И хотя оба мы желали впредь конструктивного общения, ничего у нас из этого не вышло: слишком уж трудно нам было всего лишь слышать друг друга и быть чуточку откровенней, проще! – Дыхание Гермионы под конец снова стало судорожным, а сама она начала дрожать, как если бы её бил озноб. – Я так хотела этого покоя от него, мирной и размеренной жизни. И вот наступила эта пора, да только я ей совершенно не рада!

- Порой нам лишь кажется, Гермиона, что мы хотим чего-то, а на деле – едва ли не с точностью противоположного. Тех же, кого мы любим, мы и бьём больнее всего: словом ли, делом, несостоявшимся, но таким нужным в определённый момент поступком, - заметила Иримэ, и Гермиона не могла с ней не согласиться.

- Теперь уже поздно причитать. Странная штука жизнь: когда от нас вот так вот уходят люди, для их близких наступает отчаянная пора горьких сожалений о том, что они своевременно могли бы сделать, но не сделали; что могли бы изменить в прошлом, но это отныне не в их силах, - сказала Гермиона, встретившись с Иримэ взглядом и сжав пальцы рук в кулачки, едва ли не намеренно пронзая кожу острыми ноготками. Однако этой боли она не придала даже малейшего значения: она её, скорее, отрезвляла от той, настоящей боли, что разрывала душу на части.

- Всё это так, - с тяжёлым вздохом подтвердила эльфийка. – Подожду ещё немного и отправлюсь к Аннабель Бауэр: нужно передать ей папку с рисунками. Не так давно он даже напоминал мне об этом, - горько сказала Иримэ, которая в этот раз даже не рискнула упомянуть в своих речах имя Малфоя.

- Ты знаешь, где она живёт?

- Недавно разузнала. Опять же, просто перестраховалась для себя, но, как видишь, это знание пригодилось. Уж лучше бы не пригождалось, причём никогда! - теперь уже прошептала Иримэ, у которой не было сил говорить на эту тему.

- Где это, если не секрет? – вяло поинтересовалась Гермиона.

- В одной из деревушек на севере Лондона: называется Мелбортс, на улице Сандерс стрит, дом сто восемь. У её супруга также имеется небольшая квартирка неподалёку от Косого Переулка, но в последнее время они предпочитают выбираться на свежий воздух и, если не находятся на гастролях, ездят именно в деревню, - поведала ей Иримэ и заметно поникла. – Аннабель расстроится не меньше нашего, долго будет страдать, но ничего уже не попишешь... - После этих слов Иримэ снова повернулась к столу. – Иди, отдохни, Гермиона. Поспи немного - тебе это не помешает.

- Я лучше составлю тебе здесь компанию, - уверенно ответила Гермиона. Она всё ещё испытывала чувство вины перед подругой и потому хотела сегодня побыть рядом с ней и по возможности поддержать её, тем более после того, как стала свидетельницей горьких ночных рыданий Иримэ.

- Не нужно, правда, - благодарно, но натянуто улыбнувшись уголками губ, ответила та и бросила взгляд на Гермиону. – Иримэ сейчас не в том настроении, чтобы говорить о чём-то ещё, кроме больной темы, а мучить тебя Иримэ совершенно бы не хотелось. Тебе тоже нужны покой и возможность прийти в себя и восстановиться, а не новые порции слёз. Потому Иримэ просит тебя, иди!

Не став больше спорить, Гермиона последовала её совету и скрылась за дверью. Иримэ была права: ей действительно было необходимо немного поспать. Однако в свою каморку Гермиона отправилась не сразу, а заглянула поначалу в кладовую с зельями. Пить сильные антидепрессанты ей было крайне нежелательно, и потому, дабы хотя бы немного подлечить нервы, она приняла на месте самое простое успокоительное на основе растительных трав, а также восстанавливающее силы зелье. После Гермиона заглянула на кухню, перекусила немного и ушла к себе. Сон пришёл далеко не сразу: в памяти то и дело всплывал образ Малфоя, из-за которого избежать предательских слёз ей так и не удалось. Около часа Гермиона бесцельно провалялась в постели, истязая себе душу былыми воспоминаниями и уймой сожалений о своих и его ошибках, которых, если подумать, так просто и легко можно было избежать. Куда бы она ни посмотрела – перед мысленным взором неизменно всплывали воспоминания о том, как довольно часто появлявшийся тут Малфой стоял или сидел в том или ином месте и смотрел на неё своим тяжёлым, пристальным взглядом, выносить который ей удавалось далеко не всегда. В такие моменты он порой будто бы пытался пробиться зорким глазом дальше, прямиком в её душу, которая нередко была для него раскрытой книгой. Странно и страшно было осознавать, что всё это навсегда осталось в прошлом... Пару раз в голову Гермионы даже приходила отчаянная мысль о том, что, быть может, он всё ещё был жив? Ведь его бездыханное тело по сей день так никто и не обнаружил. Или, возможно, он вовсе сбежал, решив проучить её и собственную мать, и, скрывшись под мантией-невидимкой, наблюдал теперь за ними со стороны?!..

- Что за бред! – обессилено сказала она самой себе и поморщилась. Что ж, эта идея и впрямь была абсурдной, ведь поднять на свои поиски такую толпу, создать массу проблем собственному отцу и перевернуть с ног на голову привычные будни аж целых двух армий, которые почти махом лишились командиров - такого он бы не сделал. Какая бы дурость и ветреность не играла иной раз в его крови и не подталкивали к совершению необдуманных поступков, на такое Драко Малфой: человек, зарекомендовавший себя отличным для своих лет военным командиром, стратегом и просто очень ответственным руководителем – ни за что бы не пошёл, тем более ради таких низменных целей. Итого, всё сводилось к тому, что он просто сгинул под завалами, под которыми за такой продолжительный период времени практически со стопроцентной вероятностью успел загнуться... Не стоило тешить себя иллюзиями и пустой надеждой, совершенно не стоило! Малфой ушёл, его больше не было, а вместе с ним Гермионе предстояло похоронить и свои чувства к нему, свои страсти, которыми они жили более четырёх месяцев, казавшиеся ей порой четырьмя долгими годами. Также ей приходилось оставить и надежду на спасение своих друзей... Всё рухнуло, всё ушло вместе с ним! И какая-то важная, значимая частичка её самой в том числе. Ощутив, как сердце пронзила острая боль, Гермиона повернулась на бок и плотно прижала руку к груди. Слёз в эту минуту больше не было - была лишь надежда, что сон унесёт с собой хотя бы часть её страданий и освободит на время от невыносимо горьких мыслей и боли, которым суждено было стать её спутниками на каждом шагу...

* * *

- Грейнджер, проснись! – Вдруг услышала Гермиона мужской голос где-то вдали своего сознания. Первым делом в голову пришла мысль, что это Малфой явился к ней во сне, только сам образ его не отобразился сразу, или же воображение ещё не восстановило в должной мере картинку. – Грейнджер, проснись, чёрт тебя подери! – Фразочка в его стиле... Конечно же, несмотря на такие слова и это едва ли не требование, раскрывать глаз, чтобы вновь убедиться, что она осталась теперь одна, Гермиона не собиралась, потому как понимала, насколько хрупким являлся этот момент, и как легко было упустить его через пелену теперь уже поверхностного сна. Особенно теперь, когда она всё же отчаянно захотела увидеть Малфоя, и он действительно пришёл к ней, пусть даже так. – Грейнджер!

От громкого, даже слишком, крика, который больше походил на приказ разъярённого командира, сонная Гермиона едва не подпрыгнула на постели. Широко распахнув глаза, она шокировано уставилась на того, кого меньше всего могла бы ожидать увидеть у себя в комнате – на Блейза Забини. Немало напугавшись его появлению здесь и даже раскрыв от удивления рот, она тут же потянулась к одеялу и накрылась им аж до самого подбородка, полностью спрятав от глаз незваного гостя своё тело. Лишь после, через какое-то мгновение, она вспомнила, что по-прежнему была одета в своё неизменное сиреневое платье, а также поняла, что, не будь обстановка такой печальной, её поведение выглядело бы со стороны даже комично.

- Забини?! Что ты тут...

- Нет времени! – тут же оборвал он её и сделал пару шагов назад от кровати, дабы не смущать сонную, напуганную и растерявшуюся девушку ещё больше. – Поднимайся и иди за мной.

- Что? Куда? – сильно нахмурилась она. - Что ты тут вообще делаешь, и что происх... - но тут, прямо посреди своей возмущённой речи, Гермиона резко умолкла. От пришедшей на ум догадки она даже ненадолго потеряла дар речи и изумлённо уставилась в лицо бывшего однокурсника. – Малфой! Ты здесь из-за него! – наконец вымолвила Гермиона, и её сердце дрогнуло, в то время как по коже забегали мурашки.

- Да, - кратко подтвердил Забини и слегка кивнул. Говорил он с ней сдержано, но уже не с той очевидной неприязнью, которая сквозила в его поведении и речах все последние месяцы: каждый раз, стоило им столкнуться. Как показалось Гермионе, это происходило оттого, что играть во врагов ему в данный момент попросту было некогда.

- Он жив? – не сумев сдержать эмоций, с надеждой в голосе прямо спросила Гермиона.

- Да, и звал тебя. Всё остальное расскажу в дороге, времени нет. Собирайся, у тебя две минуты! – довольно строгим тоном сказал Забини и требовательно посмотрел в её лицо. Гермиона вдруг ощутила, словно она снова могла теперь дышать свободно, в то время как её жизнь в который раз переворачивалась с ног на голову. Только теперь, едва ли не впервые, она была этому искренне рада.

- Мне хватит и одной, - ответила она и, захватив с полки расчёску, поспешила мимо него на выход. Стремительно забежав в ванную комнату, Гермиона трясущимися руками, из-за чего движения её не были уверенными, умыла лицо, причесала растрёпанные - благо, что не так сильно, как прежде, - волосы и направилась к Забини. Встретиться глазами со своим отражением она даже не рискнула, потому как точно знала, что немало ужаснётся тому, то увидит в зеркале. Забини ждал её в коридоре и пытливым взглядом посматривал на дверь, за которой она прежде скрылась. Как только Гермиона приблизилась к нему, он развернулся и поспешил вдоль по коридору. – Нужно рассказать об этом госпоже! Она...

- Нет! – резко оборвал её Забини. - Драко просил никому пока ничего не сообщать, даже Люциусу, который в данный момент находится со своей армией на битве.

- Но миссис Малфой... - настойчиво возразила Гермиона, однако идущий впереди Забини вновь перебил её:

- Да, она мать и сильно переживает, но обнадёживать её сейчас, уж поверь, не стоит! Он может не пережить этот день, и потому сам же настоял, чтобы мы не тревожили впустую его родных.

- Может не пережить? Да что с ним?! – уже громче спросила Гермиона. Вся эта суматоха и поспешность настолько взбудоражили её, что не дали даже возможности как следует осмыслить это известие и до конца осознать, что Малфоя всё же нашли, и он... звал её! Количество нахлынувших у Гермионы вопросов можно было прежде исчислять десятками, но почти каждому из них она была рада, ведь знала, что Малфой вернулся в их жизнь... И тут эти слова про то, что этот день может стать для него последним! Они моментально разбили всё вдребезги, снова нагнали на неё страх и заставили всерьёз насторожиться.

- Он слишком сильно ранен, а лечение будет нетипичным... - разъяснил Забини и негромко добавил под конец: - Если вообще сможем его исцелить.

Дабы хоть как-то унять дрожь, Гермиона опять сжала пальцы в кулачки. Если прежде, забыв про былую вражду, она готова была осыпать Забини тонной насущных и немало волнующих её вопросов, то теперь вдруг стала бояться снова что-либо говорить, как и услышать от него последующие ответы. Уже того, что он сказал, было немало, и эти слова приводили её в смятение и холодили душу. Потому она замолкла, решив дождаться, пока Забини сам всё расскажет, либо покажет по прибытии на место. Единственный вопрос, который не давал ей теперь покоя, касался того, что раненный и полуживой Малфой, с которым за эту неделю произошло что-то страшное, звал её... Её! Зачем? Попрощаться? Что он вообще задумал?..

_______________________________________________________________

Примечание к части:
Все новости по новым главам ищите в группе МА: https://vk.com/marionetkaaristocrat ;)