Стигмалион |ЗАКОНЧЕН|

Если ты знаешь, за что бороться, то нужное оружие – только вопрос времени. Во вторник, четырнадцатого февраля, у здания суда собралось столько человек, сколько я не ожидала увидеть даже во сне. Друзья Юли, мои друзья, какая-то незнакомая молодежь и даже журналисты телеканалов с фотографами.

Катя привела целую ораву девушек-фотомоделей, одетых в окровавленные майки с надписями «Мне бы девушку, как она» и «Хочу быть отомщенной». На их лицах были весьма правдоподобно нарисованы синяки и кровоподтеки.

– Надеюсь, ты не против, подруга, – сказала мне Катя, отхлебывая кофе из большого стакана. – СМИ любят всякие такие штучки.

– Если все эти разукрашенные феи помогут вытащить её, то я только за.

– Помогут, вот увидишь. Правда должна кричать и вопить, тихую никто не услышит, – добавила она, удовлетворенно оглядывая толпу своих девиц.

– Надо было сделать все это перед судом, – вздохнула я, натягивая капюшон на голову.

– Если честно, приговор был очень неожиданным. Я до последнего надеялась, что мы все уйдем оттуда и устроим большую вечеринку.

Я смотрела, как Катя поправляет макияж на лицах девушек и перебрасывается с ними шутками, потом увлекла ее в сторону и, понизив голос, спросила о том, что не давало мне покоя со дня суда:

– Кать, ты была беременна? Я не знала…

– Никто не знал, кроме нас двоих, но в ту минуту я решила, что об этом стоит сказать.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказала я совершенно искренне.

Катя всмотрелась в мое лицо, потом положила руки мне на плечи и ответила:

– Подруга, только не ищи в этом какой-то особенный смысл, его там нет. Это было глупое решение. У меня нет другого объяснения, как это могло произойти. Потерю, конечно, тяжело было пережить, но сейчас я знаю, что было бы ошибкой рожать ребенка. Не то время, не то место, не те родители… Я считаю, что если уж беременеть, то осознанно, в браке, в стабильности, высчитывая циклы в объятиях любимого и вместе мечтая об этом. А не в первых студенческих отношениях, на пьяных вечеринках, посреди хаоса съемной квартиры.

– Может, ты и права, но я считаю, что если двое решают сохранить беременность, тогда у них все… серьезно.

– А у нас и было серьезно. Было. Но теперь прошло, – пожала плечами Катя. – Многие вещи просто проходят, Валь. Причем закончиться могут в любой момент. Любовь, дружба, отношения, семья – все, что угодно, может р-раз – и оборваться. Жизнь ничего не дарит, только одалживает на время. Слыхала такую поговорку? Так что сделай выводы и не теряй даром времени.

– Вот вы где! Привет! – подскочила к нам какая-то брюнетка, в которой мы с Катей едва узнали Соню. Теперь ее волосы были иссиня-черными, с голубоватым отливом, как крылья воронов. Вместе с ее ярко-голубыми глазами смотрелось просто отпадно. Пожалуй, даже круче «розового бунта» и «Матери драконов».

– Смотрите, тут просто прорва операторов и журналистов! – воскликнула она. – Я думаю, что завтра мы будем на всех полосах! Как я выгляжу?

У Сони на лбу алой краской было написано слово «Справедливость» и той же краской подрисованы кровавые слезы на щеках. В ее руках шелестел на ветру плакат с надписью «Юля, женись на мне». Вокруг букв была старательно нарисована целая куча пошлых пухлых сердечек.

– Дико видеть у тебя в руках такой плакат, – заметила я.

– Я сделала его для тебя, держи! – не растерялась Соня и сунула его мне.

– Больше похоже на плакат фанатки принца Уэльского, чем на требование справедливого суда, – проворчала я. – Да еще и все эти сердечки…

– Что ты имеешь против сердечек? – комично нахмурилась Соня.

В этот момент к нам подскочил какой-то фотограф и давай щелкать вспышкой.

На следующий день этот снимок попал на обложку «Айриш Индепендент»: грозная Катя в футболке с надписью «Скажи мне в лицо, что она сделала это зря», эффектная Соня, изображающая справедливость, плачущую кровавыми слезами, и я – промокшая и продрогшая, с синими губами и потекшей тушью, держащая в руках плакат «Юля, женись на мне».

В тот день я замерзла так, что уже в среду слегла с лихорадкой. Решила не идти в университет и весь день пролежала в кровати, задыхаясь от отчаяния и боли в груди. И, наверное, выглядела так несчастно и убого, что Бог вздохнул и сжалился: вечером я заглянула в почту и обнаружила там письмо от секретаря начальника тюрьмы, некой мисс Хоуп. Она написала, что мистер Райли с пониманием отнесся к моей просьбе и отдал ей распоряжение организовать нашу с Юлей встречу.

У вас бывало такое, что все очень-очень плохо, а потом – резко хорошо? Настолько резко, что аж позвонки в шее хрустят. Вот это был как раз такой случай. После этого письма я вскочила с кровати и танцевала в темноте, кружась по комнате и глупо хихикая. Тот, кто сказал: «Просите – и дано вам будет», – знал, о чем говорил.

                                * * *

Мне пришлось ждать нашей с Юлей встречи еще три недели. Какая ерунда для того, кто готов ждать хоть целую вечность.

И на этот раз не было никаких перегородок и никаких телефонных трубок. Я оказалась в большой плохо обставленной комнате с обоями мятно-зеленого цвета, посреди которой стоял деревянный стол и пара стульев. На стене висела одинокая картина, изображающая руины какой-то крепости, а с потолка свисала не менее одинокая лампочка. Под ногами скрипел облезший паркет, а решетка на единственном окне была такой плотной, что почти не пропускала свет.

Меня привели туда раньше Юли и оставили дожидаться ее в полном одиночестве. Я бродила по этой неуютной комнате туда-сюда, не зная, куда себя деть. Втянула голову в плечи и жадно вслушивалась в каждый звук, доносившийся из-за двери.

А потом она пришла…

Знаете, что врезалось в память сильнее всего в тот день? Как судорожно мы снимали перчатки – она свои, я свои, – пока шли друг к другу. Как Юля уронила их на пол и сжала дрожащими руками мое лицо. Как я заскользила по её спине голыми ладонями. Как соприкоснулась наша кожа – влажная и горячая. Мы словно перестали верить в то, что действительно совместимы, и теперь, переполненные страхом и недоверием, спешили перепроверить это заново.

Её руки сомкнулись на моей талии, и она поцеловала меня так горячо, как будто в комнате не было камер. Как будто вокруг вообще ничего не было: ни стен, ни решеток на окнах, ни колючей проволоки на высоких заборах – только мы и все это электричество, которое жгло нам губы и кончики пальцев. А потом Юля зарылась лицом в мои волосы и пробормотала:

– Значит, ты хочешь, чтобы я женилась на тебе?

«Ой, нет… Только не это…»

– Только не говори, что видела это фото, – взмолилась я, прижимая пылающее лицо к ее груди.

– Это фото и многие другие. Как ты сражаешься за меня. И мокнешь под ледяным дождем. Как ты даешь гневное интервью журналистам «Айриш Таймс» и сердито размахиваешь плакатом с сердечками… А теперь скажи. – Она заглянула мне в глаза. – Ты в порядке? Ты спишь? Ешь?

– Я в порядке. А ты?

– В норме, – заверила она и, видя сомнение, добавила: – Серьезно. Даже не на что жаловаться.

– Я вижу новые следы от ожогов на твоих руках…

– Перебои с поставками латексных перчаток, – отшутилась Юля, тихо рассмеявшись.

– Я так боюсь потерять тебя… Что, если на тебя кто-то нападет?

– Полежит неделю в лазарете. Не переживай за неё.

– Я не переживаю за неё, только за тебя!

– Тогда лучше переживай за неё, – улыбнулась она бесстрашно и дерзко, как девчонка.

– У тебя есть сокамерники? Кто они?

– О-о-о, Нора, – чуть ли не с нежностью в голосе протянула Юля.

– Мне уже не нравится это твое «о-о-о». – Я шлепнула её по руке, грозно хмурясь.

– Отличная девушка, надо обязательно пригласить ее в гости. Она выйдет через полгода.

– За что она села?

– Убила своего парня. Но он был мудаком. Нора объяснила, что он был просто невыносимым…

– Юля, скажи, что это шутка!

– Конечно, это шутка, – сдалась она, притягивая меня к себе. – Нора протестовала против бурения нефтяной компанией скважин на ирландском шельфе. Отказалась уходить, когда всех разгоняли, вломила полицейскому, потом еще одному…

– О-о-о…

– Зато мне нравится твое «о-о-о», Валентина Иден Карнаухова. Ты произносишь его почти так же, как в ту ночь, когда… в Ночь Потопа, короче.

– Я обещаю, ты услышишь его еще не раз. Только береги себя. И передай Норе, что я буду рада познакомиться с ней. Она герой. И ты, кстати, тоже. Звезда газетных полос. Я удивлюсь, если поклонницы еще не забросали тебя любовными посланиями.

– Я уже начала обклеивать ими стены, – улыбнулась она.

– Ты правда в порядке?

– Правда. Все это как… трехзвездочный отель. Только все выходы замурованы, а горничные носят дубинки вместо кофе…

Я рассмеялась сквозь слезы. Как здорово, что у неё есть силы шутить даже в таком месте, как это.

– Валюша, не волнуйся обо мне, хорошо? Если с тобой все будет в порядке, то и со мной тоже. Пообещай мне, что с тобой ничего не случится, пока я здесь.

– Обещаю.

– Через три месяца апелляционный суд, и если повезет, то все лето мы проведем вместе.

– Я хочу в Норвегию.

– Значит, мы поедем в Норвегию, – кивнула блондинка. – Правда, там нечего ловить летом…

– Рыбу, – буркнула я.

– Разве что рыбу.

– И плавать на лодке по фьордам.

– Норвежские слова из твоих уст – это самое сексуальное, что я когда-либо слышала.

– Согне-фьорд, Тронхеймс-фьорд, Хардангер-фьорд, Нур-фьорд, – забормотала я, игриво улыбаясь.

– Ты знаешь, что я сделаю с тобой, когда выберусь отсюда?

– Заставишь говорить по-норвежски день и ночь?

– Говорить? Нет. Кричать, – заверила она, прожигая меня взглядом.

Перед тем, как мы расстались, я вытащила из кармана и вручила Юле конверт – тот самый, с открыткой и признаниями, который отец вернул мне после суда. Сомнений больше не было: я хотела быть с ней. Сегодня, завтра, а потом столько дней, сколько мне отмеряно… Надеюсь, Юля сейчас читает его в своей камере и думает о том же.

                              * * *

Я прочла в соцсетях множество душераздирающих историй с хэштегом #ХочуБытьОтомщенной. Истории об оскорблениях, нападениях, изнасилованиях, травле. Я связывалась с теми, кто их написал, и спрашивала, не хотят ли они поучаствовать в масштабном фотопроекте и рассказать о своей истории во всеуслышание. Кое-кто боялся огласки, но многие соглашались, и я приглашала их в фотостудию Кати. Там мы пили кофе и болтали, а Катя, вооружившись камерой и расставив по периметру вспышки-зонтики, творила свою фотомагию.

Раньше меня интересовали только истории людей с ограниченными возможностями, но после всего, что произошло, я поняла, что жизнь может искалечить любого, что каждый может потерять физическое или душевное здоровье, что все люди хрупки, как мотыльки, и что любого можно сломать.

Взять хотя бы Катю. Она храбрилась, но нападение Фьюри все же оставило отпечаток: она стала более замкнутой и молчаливой. Часто оглядывалась и пугалась резких звуков. Сколько раз я заставала ее с заплаканным лицом и искусанными губами. Катю начал сопровождать повсюду телохранитель по имени Оливер – высоченный громила с бритой головой и татуировками на шее.

– Я не думаю, что на меня нападут из-за угла или что-то в этом роде, – сказала Катя, когда мы сидели в ее фотостудии и уминали печенье с йогуртом. – В большинстве случаев жертва знает насильника и сама по глупости отправляется к нему навстречу. Теперь я это знаю, но все равно, с крепким парнем за плечом как-то спокойней…

– Твой доктор не ревнует? – поинтересовалась я, смахивая с юбки крошки.

– Мой доктор сам его и нашел. Заметил, что я пугаюсь каждой тени, и решил, что это не помешает. Терри дружит с парнем, у которого свое охранное агентство в Дублине, и они это устроили на раз-два, – улыбнулась Катя. – Лучше расскажи, как дела у тебя с Юлей?

– Видимся каждые выходные.

– Как она?

– Правдоподобно делает вид, что её отправили не в тюрьму, а в трехзвездочную гостиницу.

– Это на неё похоже, – закивала Катя.

– Она не выглядит затравленой или сломленной, но, знаешь, она похудела. Под глазами тени. И на руках следы от едва заживших ожогов… Отшутилась, что у них перебои с поставками латексных перчаток. Но я боюсь, что просто многого не знаю, а она не будет говорить, чтобы не пугать меня…

– Может, так и есть. Сама понимаешь, подруга, тюрьма – не клуб любителей вязания. Но мы на верном пути. Твое интервью газете, где ты сказала, что закон должен служить людям, а не люди закону, – просто конфетка. А после того, как я открою фотовыставку, об этом деле заговорят еще больше. Мы вытащим её, обязательно. За мной долг, который я ей с радостью верну.

                                  * * *

Выставка прошла с большим успехом. О ней много говорили и писали.
На фотопортретах были запечатлены люди – красивые, яркие, пронзительно смотрящие прямо в кадр. А под каждой фотографией можно было прочитать их истории – истории, о которых они прежде молчали. Истории, написанные темно-красными чернилами – кое-где смазанными и потекшими, как будто их писали кровью: была изнасилована, потеряла ребенка, удерживался в заложниках, был искалечен за то, что держал за руку другого парня…

«Ты бы заступился за меня? Заступись за тех, кто рядом, не закрывай глаза», – так заканчивалась каждая история.

                               * * *

На конец весны был назначен апелляционный суд, и до до него надо было как-то дожить. Собрать в кулак волю, беречь нервы, общаться с людьми, чем-то заниматься, чтобы не сойти с ума от волнения. И я отправилась туда, куда давно звало меня сердце. В то место, куда я постоянно возвращалась мыслями.

В один из последних зимних дней я остановила машину на парковке ветеринарного госпиталя. Кровь шумела в ушах, когда я поднималась по ступенькам, а затем шла по коридору к кабинету Андреа. В приемной было полно пациентов. В воздухе витал запах моющих средств, названия которых я все еще помнила наизусть. Плакат с моим изображением до сих пор украшал входную дверь, и я подумала, что это добрый знак.

Андреа говорила по мобильному, хмуро глядя перед собой. На ее столе, заваленном корреспонденцией, звонил второй телефон. А в кресле, что стояло напротив ее стола, сидела какая-то пожилая женщина с заплаканным лицом и судорожно сжимала в руке платок.
Андреа подняла глаза, и ее лицо тут же словно лучом осветили. Я даже поздороваться не успела, как она уже выбралась из-за стола, подошла ко мне и обняла. Просто обняла, без слов. Потом повернулась к заплаканной посетительнице и сказала:

– Миссис Даффи, познакомьтесь, это Валентина, мой заместитель-стажер. Она наконец-то вернулась из отпуска, и я сейчас на десять минут оставлю вас с ней, потому что у меня рожает… сенбернар в соседнем кабинете. Приму роды и тут же к вам вернусь!

Я изумленно уставилась на Андреа, прекрасно зная, что никакой сенбернар у нас не рожает, потому что в соседнем кабинете – склад чистящих и моющих средств и ряд веников всех цветов радуги, уж я-то знаю! И, минуточку, что еще за «заместитель-стажер»?

– Валь,у миссис Даффи сейчас оперируют собаку, и она очень волнуется. Я уже ознакомила миссис Даффи с процентом неблагоприятных исходов при подобных операциях – к слову, он мизерный – но миссис Даффи все равно страшно взволнована…

– Да, – подтвердила женщина, громко сморкаясь в платок.

Андреа посмотрела на меня почти умоляюще. Потом одними губами прошептала мне «Спаси меня!», схватила оба телефона и выбежала из кабинета, повторяя на ходу: «Всего десять минут! Всего десять минут!»

– Миссис Даффи? – откашлялась я, присаживаясь рядом с ней. – Расскажите о своей собаке. Как ее зовут? Какой она породы?

– Это пудель, – вздохнула пожилая женщина, промакивая уголки глаз.

– Пудель! – воскликнула я. – Не поверите, но моя первая собака тоже была… практически пудель.

– И вы тоже вязали ей свитерочки?

– Свитерочки? – кашлянула я. – Нет, свитера я ей не вязала, но любила бесконечно…

– Как же так… Без свитера-то… И она ни разу не простудилась?

Я терпеливо вздохнула и широко улыбнулась во все тридцать два. Боже, надеюсь, сенбернар у Андреа будет рожать не слишком долго…

Час спустя, когда операция закончилась и миссис Даффи забрала своего питомца домой, мы с Андреа говорили по душам в ее кабинете.

– Я знала, что ты вернешься, Валюша. Успокоишься и вернешься. Ты нужна этому месту, а это место нужно тебе. Драться на мечах со смертью ты, может быть, пока не готова, но зато ты можешь стоять со мной рядом и… хмуриться на нее.

– Хмуриться на смерть, – улыбнулась я.

– Да. Хмуриться, махать на нее руками и показывать средний палец, пока мы с Фергусом расчехляем свои катаны, – рассмеялась Андреа.

– Будет сделано, сэнсэй, – кивнула я.

– Я в тебе не сомневалась. Кстати, загляни сегодня в отдел кадров, у них там для тебя кое-что есть.

– Да? А что?

– Я хочу взять тебя на работу, знаю, университет и тэ дэ, но хотя бы на полставки…

– Ты шутишь! У меня же никакой квалификации!

– У тебя высочайшая квалификация по гармонизации климата, Валь. Я хочу, чтобы ты и дальше его гармонизировала, только уже за деньги, тем более что вакансия моего ассистента свободна. Что ты на это скажешь?

Что я могла на это сказать? Только одно:

– А в каком кабинете у нас отдел кадров?!