32. Подставь нужное имя
Дайверы делятся на две категории: тех, кто мочится в гидрокостюм, и тех, кто говорит, что этого не делает. Это означает, что мы все чувствуем страх, у всех есть слабости и фобии. Только одни могут признаться себе в этом, а другие – нет. Пожалуй, я всегда относила себя ко второй категории: я чувствовала себя неуязвимой. Меня не пугало ничто, даже собственная болезнь: она была просто неудобством, но никогда не внушала страх.
Но когда Валя рухнула на ступеньки, я поняла, что абсолютного бесстрашия не существует. И что даже я могу испугаться так, что из глаз хлынут слезы, а по спине потечет холодный пот. И поняла еще кое-что, что раньше ускользало от меня: я налажала. Так сильно, как еще никогда в жизни. В тот самый момент, когда я позволила Вале уйти, я совершила свою самую большую ошибку…
Соня уехала с Германом вслед за машиной скорой. Катя уже крепко спала, свернувшись клубочком на моей кровати. Я не могла не то что уснуть – не могла сидеть. Меня носило по квартире, я бесшумно кружила по гостиной, зажав в руке телефон, и без конца выглядывала в окно, ожидая наконец увидеть фары машины Сони.
Она вернулась глубоко за полночь, сняла куртку и кроссовки, молча заварила себе чашку чая, села в кресло и только тогда заговорила:
– Травма поясничного отдела позвоночника, шейного отдела, сотрясение мозга, рассечение затылка. В неотложке сказали, что нервные волокна не нарушены, но завтра нужно будет сделать МРТ, чтобы понять, что с головой, потому что Валюша многого не помнит. И еще она сильно истощена. Наверное, совсем не ела, пока находилась в своей квартире… я зашла туда, чтобы завтра отвезти ей кое-какие вещи, и на кровати нашла…
Соня не смотрела на меня. Она держала в руках чашку, но не пила из нее.
– Нашла на ее кровати детскую хоккейную куртку. Такие носят девочки в том хоккейном клубе, в котором ты играла дома, в Норвегии… и свитер с оленями – на ярлычке до сих пор есть следы ручки и, если присмотреться, можно прочитать инициалы Ю.Г… а еще детский игрушечный вертолет с гербом Вооруженных сил Норвегии: красный щит, золотой лев, золотая корона, – который я видела у тебя в руках на одном из детских фото. Да и свитер видела, кстати, тоже. И хоккеем ты занималась в том же самом клубе…
Я проглотила стоявший в горле комок.
– Откуда они у нее?
– Наши родители обменивались вашими вещами, когда хотели убедиться, что вы совместимы…
«Продолжай, Сонь. Добей меня…»
– Думаю, она нашла их в доме родителей, сообразила, кому они принадлежат, и забрала с собой… а теперь, Юлия, ты расскажешь, что, черт возьми, между вами произошло.
* * *
Соня на середине рассказа вылила в раковину остывший чай и налила полстакана неразбавленного джина. Потом секунду подумала и налила мне того же.
– Твое здоровье, систр. Оно тебе пригодится. – Она сделала два больших глотка, отдышалась и добавила: – и еще: ты не можешь оставить ее.
– Кого из них? – спросила я, чувствуя себя последней идиоткой.
Соня, очевидно, подумала так же, потому что посмотрела на меня почти грозно:
– Я просто закончу предложение, а ты сама подставь нужное имя. Ты не можешь оставить ее, потому что иначе твоя жизнь превратится в череду бессмысленных дней. Ты будешь думать о ней, постоянно возвращаться мыслями к вашей последней встрече, размышлять, что было бы, поступи ты иначе. Ты не можешь оставить ее, потому тебе ее никто не заменит. Ты будешь жаждать новостей о ней, приходить туда, где могла бы встретить ее. От вида девушек, похожих на нее, у тебя будет замирать сердце. Ты будешь хранить все то, что она однажды тебе написала или подарила, и эти вещи обретут для тебя особый смысл. Это будет агония, Юль. Медленная, мучительная агония, пока ты не приползешь к ней и не будешь умолять принять тебя или добить. А теперь сама подставь сюда имя… И, Господи, помоги нам всем…
* * *
«Господь не услышал», – подумала я, открыв рано утром дверь и обнаружив на пороге двух вооруженных полицейских.
– Вы Юлия Гаврилина?
– Это я.
– Вы обвиняетесь в причинении тяжких телесных повреждений Тревору Фьюри. Вы не обязаны говорить что-либо помимо того, что считаете нужным сказать. Но все, что вы скажете, будет записано и в дальнейшем может быть использовано как доказательство вашей вины.
На запястьях клацнули наручники, и я сжала зубы, когда офицер коснулся моей ладони, которую я еще не успела покрыть защитным спреем.
Соня неподвижно стояла у кухонного стола и обнимала всхлипывающую Катю.
– Сообщи родителям, – сказала я сестре.
Потом один из полицейских положил руку на мое плечо и сопроводил до полицейской машины с мигалками, успевшей привлечь внимание всех соседей.
* * *
В отделении со мной обращались довольно сносно. Мне даже принесли еду, которую я не рискнула съесть. Ожог на руке вышел довольно терпимым, так что оказалось достаточно спрея с пантенолом, который я позаимствовала у надзирательницы – милейшей дамы с резиновой дубинкой и огромными кулаками. Она все время игриво улыбалась мне и называла «сладенькой».
Еще мне вернули телефон и позволили поговорить с матерью, которая впала в истерику, плакала и сожалела.
« Соню тоже однажды арестовали, – пришлось напомнить ей. – Забыла, как она угнала папину машину и каталась без прав, чтобы впечатлить соседского мальчика?»
Но самый большой сюрприз ждал в конце дня.
В камеру вошел незнакомец с черным кейсом и пиджаком через плечо. Невысокий, но крепкий и широкий в плечах мужчина преклонных лет. Его глаза были полны странного сочувствия. Лицо казалось мне знакомым…
– Здравствуй, Юлия, как жизнь?
– Пока не жалуюсь, сэр.
– Тебя отпустят под залог до конца дня. Я твой адвокат и сейчас улаживаю этот вопрос. Тебе светит несколько лет тюрьмы за вторжение на территорию частной собственности и нанесение тяжких телесных повреждений, но я сделаю все возможное, чтобы ты отделалась только легким испугом, в крайнем случае условным сроком… Тебе на руку то, что Фьюри уже сознался в изнасиловании…
– Вас наняли мои родители?
– О том, что ты здесь, мне рассказала дочь. И она очень просила помочь тебе. Тогда я связался с твоими родителями и предложил помощь. Тебе не о чем беспокоиться, я много лет работаю с подобными делами, и успешно.
– Вы отец Кати Голышевой? – предположила я.
Я пару раз встречала мать Кати, но никогда не видела отца. Ее родители были в разводе, и он жил где-то в другом графстве. То ли в Вотерфорде, то ли в Лонгфорде…
– Нет, меня зовут Василий Карнаухов, я отец Валентины, – ответил мужчина, изучая меня со спокойным интересом.
Я сделала глубокий вдох, сжав под столом руки. « Валя… я не заслуживаю помощи от тебя…»
– Она знает, что я здесь?
– Да, кажется, твоя сестра сообщила ей.
– Как ее самочувствие, Василий? – спросила я, даже не пытаясь скрыть волнения. – Я знаю, что она в больнице…
– У нее травма шеи, и выбитый позвонок давит на кровеносные сосуды. Завтра операция. Будут ставить его на место, – сказал он. – Очень неудачное падение с лестницы…
Я сжала руки под столом в кулаки.
– Вы можете передать ей кое-что от меня?
– Смотря что. Меня досмотрят на выходе, – ответил Карнаухов.
– Передайте ей, что я очень благодарна.
* * *
День в отделении тянулся так долго, что успела бы возникнуть и прийти в упадок целая цивилизация. Так долго, что я успела состариться, умереть и родиться заново. Так долго, что практически свихнулась, размышляя о том, в порядке ли Валя и как скоро я смогу увидеть ее.
Мне нужно увидеть ее.
Убедиться, что она в порядке. Что она дышит, что она существует, что я все еще могу прикоснуться к ней, поговорить и попытаться переписать нашу историю. Эта история должна быть переписана. В ней должна быть как минимум еще одна глава – полная надежды, веры и легких, как воздух, слов.
Впечатляющий монолог Сони, в конце которого она предложила подставить нужное имя, все еще звучал в голове. Как жаль, что она не прочитала его раньше – до того как кровь Вали залила лестничную площадку. До того как я позволила ей упасть…
Под конец дня меня выпустили под залог, и прямо из отделения я поехала в больницу. Купила цветов в супермаркете, забрала все последние, расписалась на бланке посетителей и рванула на четвертый этаж по ступенькам. Ждать лифт было выше моих сил.
У Вали в палате сидели ее университетские подружки. Обе поспешно распрощались и выпорхнули, когда я вошла. Валюша смотрела на меня не моргая. Ее руки неподвижно лежали поверх одеяла. Дыхание было спокойным, ровным. На лице – никаких эмоций. Казалось, мое появление произвело не больше впечатления, чем начавшийся за окном дождь.
– Привет, – сказала я, опускаясь на стул рядом с кроватью.
Валюша повернула голову, с усилием фокусируя на мне взгляд. Сонная, вялая – точно чем-то накачали.
– Привет, – беззвучно ответила она.
– Как ты?
– Болит голова, обезболивающее не помогает.
– Я могу раздобыть джин, – сказала я. Она слабо улыбнулась, но улыбка тут же угасла, как гаснут на ветру искры. – Валь… Наверно, сейчас не самое подходящее время, но нам нужно поговорить. О тебе, обо мне и о Кате.
– Как дела у твоей девушки? – ровно спросила она, словно мы беседовали о невыносимо скучных вещах.
– Более-менее. Но…
– Ты нашла того, кто изнасиловал Катю и отомстила за нее?
– Вроде того.
– Я горжусь тобой. Передай Кате, что ей очень повезло с девушкой. Хотя думаю, она и так это знает.
– Валюша…
– Отец вытащит тебя. Соня заглянула сегодня утром и все рассказала. И тогда я позвонила ему.
– Да, он приходил. Он будет моим адвокатом…
– Он очень крутой адвокат. Прокуроры боятся его, а судьи уважают.
– Спасибо, что устроила все это. Валь…
– Не за что. Как там твои родители?
Она не хотела говорить о том, что мне жизненно важно было обсудить. Она набрасывала кирпич за кирпичом на разделяющую нас стену, а я хотела выломать ее к чертовой матери.
– Послушай. – Я нашла ее руку и сжала в своих ладонях, балдея от прикосновения к теплой мягкой коже. – Я знаю, что тебе было плохо, очень плохо. Я не должна была оставлять тебя одну после всего, что произошло. Я знала, что Соня общается с тобой, что ты отвечаешь на звонки, но не думала, что ты все это время лежала в своей квартире, не выходила и не ела…
Валя забрала руку и потерла виски, морщась от боли.
– Юль, приглядывай за Катей и не беспокойся обо мне. Прости, но ты похожа на няньку, чьи детишки разбегаются в стороны, лезут в огонь и суют гвозди себе в рот. Ты пытаешься бежать во все стороны сразу. Но это бессмысленно. Бессмысленно и глупо.
– Теперь я хочу бежать только в одну сторону. В ту, где находишься ты.
– Зачем? – медленно проговорила Валя, переводя на меня потухший, болезненный взгляд.
– Затем, что мы нужны друг другу. Мы не сможем друг без друга. Когда я увидела тебя там, на лестнице, все изменилось. Все изменилось и теперь не сможет быть прежним. Я хочу быть с тобой…
Валя глянула на меня так, словно не понимала ни слова.
– Я о многом думала, пока была одна, – забормотала она. – Теперь я знаю, что побыть одной в течение некоторого времени – полезно. Никто не нарушает твои мысли. Никто не отвлекает. И тогда мысли выстраиваются ровными рядами. Идеально ровными рядами. Каждая на своем месте.
Ей точно дали что-то сильное. Она была слегка заторможена, говорила вяло и медленно.
– И до чего же ты додумалась? – спросила я, мысленно готовясь к самому худшему.
– Есть вещи, которые мы делаем, потому что желаем этого всей душой. Любим, общаемся, занимаемся любовью, готовим вкусную еду… и есть вещи, которые мы делаем от безысходности, потому что другие варианты крайне неудобны или попросту невозможны. Например, жуем сухари, когда нет нормальной еды, или живем в маленьких комнатушках, когда нет денег на большие дома. Так вот, Юль, нас с тобой связывает только безысходность. Я устремилась за тобой, потому что хотела знать, каково это – принадлежать кому-то. Хотя бы мимолетно. Я всю жизнь гналась за этим. Меня сводили с ума мысли о прикосновениях и обо всем, что делают влюбленные, когда остаются наедине. В детстве я страшно ревновала Германа к каждой приближающейся к нему девчонке, потому что он был единственным, к кому я могла прикасаться. Я думала, что если его заберут у меня, то я лишусь последнего сокровища… Став старше, я решила подавлять свои чувства, желания, потребности. И у меня получалось. Пока я не встретила совместимого человека и все не вышло из-под контроля… Все мое естество захотело тебя, оно было готово атаковать, победить и взять. Ведь это было восьмое чудо света и величайший соблазн – человек, не оставляющий ожогов. Девушка. Привлекательная и сильная. Всегда возникающая рядом, спасающая от чужих посягательств, ожогов, проблем. Позволяющая остаться в её постели, накладывающая повязки на раны, даже варящая суп… Будь смелой, Валентина, – говорило мне тело. Ведь это то, чего ты хочешь. Протяни руку и возьми. Убей всех, кто будет мешать. И я протянула, и взяла, и готова была проливать за тебя кровь, и плевать на всех остальных…
У меня внутри все перемешалось, запуталось и затянулось узлом. Как же хотелось заткнуть ей рот поцелуем и оборвать ряд всех этих умозаключений, ведущих к огромной ошибке. Ведь поцелуям под силу выключать мысли?
– И ты была ведома теми же чувствами. Я уверена в этом. Ты устремилась за мной, потому что я была совместима с тобой. Не оставляла ожогов и была готова, как уже пригорающий пирог. Параметры биологической совместимости заменили нам любовь. Анатомия заменила чувства. И только беда, в которую попала Катя, напомнила тебе, что любовь – это не биология, совместимость и прочая чепуха. Это танец душ… Юль? Ты слушаешь?
Нет.
Все вовсе не так.
Ровные ряды мыслей только кажутся ровными. На самом деле они громоздятся хаотично, выпирая и врезаясь друг в друга.
– Ты ошибаешься, – сказала я. – Валь, ты ошибаешься, черт побери. Все совсем не так. Анатомию и биологию я могла взять у кого угодно, я знала как. Но ты дала мне нечто иное. Теперь я знаю, каково это – не хотеть спать, потому что не хочется прекращать думать о другом человеке. Теперь я знаю, что такое любить…
Валя продолжала смотреть в окно, как будто все, что я сейчас сказала, не имело большого значения.
– Любовь – это когда тебя впечатывают в стену и предупреждают: «Беги, пока я держу себя в руках»?
Она заплакала, две слезы перечеркнули бледные щеки. Я села с ней рядом и обняла, но она оттолкнула меня.
– Прошу тебя, позволь мне все исправить, – застонала я, приходя в полное отчаяние.
– Прием окончен. – В палату вошел Герман и мрачно уставился на заплаканное лицо сестры. – Пора закругляться.
– Валюш…
– Если ты разучилась понимать по-английски, то я могу объяснить тебе на языке кулаков, Гаврилина. Он международный.
Валя продолжала смотреть в окно. Я сжала ее ладонь, прижалась губами к виску и вышла.
Герман догнал меня на крыльце госпиталя, куда я шла минут пять, как старуха, переставляя ноги.
– Эй!
Я обернулась, и он ткнул пальцем мне в грудь:
– Валя решила бросить университет, тебе известно об этом?
Еще одна чудесная новость, которая не даст сегодня уснуть.
– Нет… я не знала.
– Уговори ее остаться. И считай, что мое прощение и благословение у тебя в кармане. Ей нравится учеба. Она замкнется в себе и впадет в депрессию, если уедет домой в Атлон. Ударим по всем фронтам: я, Соня, ты и родители. Сейчас ей нужна твоя рука, и ты дашь ей ее.
– Я готова прокатить себя под катком и лечь перед ней ковриком, но сейчас дело обстоит так: она дала мне пинка под зад.
– Постой-постой, ты переспала с ней, потом вернулась к своей девушке, а теперь удивляешься, что Валюша дала тебе пинка? А что надо было сделать? Напечь оладушков к твоему приходу?
Герман был отличным парнем. В моменты, когда нам не хотелось выбить друг из друга дерьмо, мы вполне мило общались.
– Через пару дней у нас заседание экстренного военного совета, – продолжил он. – Отец с матерью уже в Дублине. Будем решать, как уговорить Валю остаться в университете. Если есть что сказать, – приходи. И Соня пусть придет, они же с Валей подруги? Заодно обсудите с отцом стратегию твоей защиты в суде. Бла-бла-бла, ты находилась в состоянии аффекта. Бла-бла-бла, ты никогда не была судима. Бла-бла-бла, ты вся такая белая и пушистая… Ну и что, что у Фьюри теперь зубов нет.
Я рассмеялась, Герман хлопнул меня по плечу.
– Валя должна остаться в универе. Если все срастется, я выпью с тобой ящик Гиннеса, бро…
– Если все срастется так, как я хочу, то, боюсь, мы станем родственниками.
– Но-но, не горячись… – нервно хохотнул Герман и отправился обратно, в палату к сестре.