31. R.A.G.E
Мне нужно было имя.
Только одно имя.
Но Катя не приходила в сознание и не могла назвать его.
Я сидела у ее кровати, со страхом ожидая окончания приемного времени. Смотрела, как вспыхивают золотом зигзаги пульса на мониторе. Считала гематомы – он ответит за каждую. Он уже не жилец.
Потом врач с бейджиком «Д-р Терри Тертл» положил мне руку на плечо и сказал: «Приходи завтра, подруга. Ты ее девушка? Юля? О’кей. Я поставлю ее на ноги, Юлия, вот увидишь. Приходи завтра».
И я ушла. Я не стала бунтовать. Нужно было копить силы. Когда она назовет имя – они понадобятся мне все до единой.
Катя всегда была бесшабашна и импульсивна. Бог напортачил и вшил в нее дерзость вместо инстинкта самосохранения. Я помню, как впервые встретила ее в баре: она не стояла на ногах и двух слов связать не могла. Какой-то тип, изображающий из себя ее парня, пытался увести ее оттуда. Но ведь у роскошной девушки с сумочкой от «Coach» и брелоком-ключом от «Мерседеса» не может быть бойфренда с гнилыми зубами и выговором гопника?
Я спросила, знает ли она его. И она сказала, что знает. Но только полчаса. И тогда я вывела ее из этого бара и решила отвезти к нам с Соней. Она отключилась в машине, и я не могла привести ее в чувство. Пришлось менять маршрут и мчать с ней в госпиталь, где выяснилось, что если бы за нее оперативно не взялись врачи, то она, скорей всего, не очнулась бы. То, что ей подсыпали в стакан, вызвало сильную легочную недостаточность.
Это был первый раз.
Потом был второй, когда нас подрезали на скоростной трассе, и она въехала боком в бетонное ограждение. Я успела потушить пожар и вытащить ее, пока она просто сидела и смотрела в паутину трещин на лобовом стекле не в состоянии пошевелиться от шока.
Потом третий, когда она съехала с лыжной трассы, катаясь на сноуборде, и мне пришлось искать ее в снегу, пока спасатели убеждали, что там, где я ищу, ее быть не может. «Еще как может, вы не знаете Катю», – сказала тогда я и была права: ее нашли далеко от трассы с сотрясением и сломанной ногой.
Я как чувствовала вчера, что не стоит отпускать ее в этот раз. Объясниться, заново попробовать разгрести весь тот бардак, что навалился на нас за последнее время. Но вместо этого ноги понесли меня к Валюше, и… вот мы здесь. Посреди бардака, который уже не разгребет никто.
Едва переставляя ноги, я вышла из палаты Кати, прикрыла за собой дверь и обожглась о взгляд. Взгляд обезумевших от страха и боли глаз. Валюша только что появилась в коридоре, ступая бесшумно, как призрак, – бледная-бледная, тревожная, заплаканная.
Моя Валентина. Моя всего на одну ночь, но что это была за ночь. Только ради одной такой ночи стоит жить. И даже умереть… Валентина, подарившая мне себя так легко, так щедро, так смело. А ведь это все, что у нее было.
Она еще не знала, что Тот-Кто-Наверху уже столкнул нас с обрыва. Что земля уже ушла из-под наших ног, и все, что сейчас происходит – это всего лишь замедленное падение. Она еще не знала, что я не смогу оставить Катю ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. А я не знала, как сказать ей об этом. Я лажала. Говорила какую-то чушь. Складывала слова в предложения, но не могла отделаться от мысли, что их смысл неверный…
– Скажи только одно: ведь ты не жалеешь о том, что случилось вчера? – прошептала Валя, ее глаза были полны слез. – Ведь не жалеешь?
Жалела ли я? Разве калека может жалеть о том, что ему подарили пару ног или даже крыльев? Разве птица, всю жизнь просидевшая в клетке, может пожалеть о том, что смогла взлететь к небесам? Я не жалела. Но признаться в этом и тут же отказаться от нее – было бы слишком жестоко, слишком… расчетливо?
Я не смогла ничего сказать, и Валя взорвалась. Предохранители сгорели, и она превратилась в ощетинившегося зверька – того самого, которого я однажды уже видела и с которым не смогла совладать. Она начала бросать слова, которые летели и застревали во мне, как пули. Я должна была остановить ее, должна была успокоить, пообещать, что…
Пообещать что?
Что вернусь к ней, когда другая перестанет во мне нуждаться? Когда другая решит, что может стоять и ходить самостоятельно? Когда ее тело, лицо, душа заживут, и она сможет найти кого-то взамен? Да Валя рассмеется мне в лицо…
Я должна была просто заткнуться и обнять ее. Ничего не говорить, ничего не объяснять, мои руки сказали бы ей достаточно. Объятия пообещали бы ей больше, чем слова… Но Валя уже не хотела слушать. Не могла. Она убрала с мокрого лба волосы и улыбнулась – насмешливо, холодно, зло.
– Сейчас я бы снова спустила на тебя собаку. Я бы закончила начатое. Зря ты простила меня…
Есть вещи, способные разъярить меня до полной потери контроля: в их числе угрозы и люди, которые бросают их. После того самого случая в доме Карнауховых я так и не научилась справляться с этим и, боюсь, уже не смогу. Это что-то, что существует отдельно от меня и не поддается никакому контролю.
Я налетела на нее и прижала к стене. Она снова была той самой девчонкой, которая сделала меня калекой. Которая сидела на мне и лупила кулаками, пока ее псина по живому отрывала от меня куски. Это была снова она, ее безумные глаза и маленький злобный рот. Это были ее руки, ее голос, это была она сама!
Меня не стало, и Вали не стало тоже. Она уже не помнила, как смеялась и плакала, когда мы занимались любовью. Я позабыла, как отреклась от всего, что могло помешать мне быть с ней. Боль и ненависть, ненависть и боль – вот все, что осталось.
– Беги, пока я держу себя в руках, – сказала я.
И она побежала. Не оглядываясь. Исчезла за поворотом коридора. Ушла туда, откуда я больше не смогу ее вернуть.
* * *
Катя назвала мне имя.
Тревор Фьюри. Проклятый фотографишка.
Она хотела, чтобы я передала это имя полиции, пока ее снова не накачали снотворным и обезболивающим.
Полиция… Надеюсь, она не расстроится, если я найду его чуточку раньше?
У Кати когда-то были дела с этим Фьюри. Какой-то общий фотопроект, за который она взялась в надежде вывести карьеру на новый уровень. Оки-доки. Совместная работа над масштабным фотосетом для престижного журнала, он курирует ее, постоянно звонит ей, не дает ей покоя.
Я не хотела мешать ее карьере, но этот сраный сукин сын просто затрахал ее. В переносном смысле. Хотя когда я видела, как он смотрит на нее, не было сомнений, что он не прочь затрахать ее буквально.
Сутулый, длиннорукий, гладко выбритый, неопределенного возраста – ему могло быть тридцать, а то и все пятьдесят. С вытатуированными буквами R, A, G, E (ярость) на фалангах пальцев правой руки, которые он демонстрировал всем, когда поднимал камеру. У него была дурная репутация, репутация хищника, который сходит с ума от одного запаха молодого тела. Но за талант все были готовы закрыть на это глаза. За талант прощают многое. Не так ли?
Он терся вокруг нее, пока я не дала ему понять: если еще раз позвонит ей в полночь, то будет выковыривать болтики от Никона из своей задницы.
Какой облом. Оказывается, у Кати есть девушка, и она умеет говорить! А то и угрожать. Какая то девушка, не маленькая , потерявшая (не иначе как в драке?) два пальца и вся покрытая шрамами.
Фьюри отступил, но не забыл. Набился ей в друзья. Приглашал на свои богемные вечеринки с наркотой и развратными развлечениями. Катю тоже занесло туда по глупости пару раз, но она быстро поняла, что одной туда ходить не стоит. Да и вообще ходить не стоит.
Я наконец начала видеть в ней зачатки осторожности, осмотрительности, она начала прислушиваться ко мне… Пока на пороге университета не появилась Валентина Карнаухова, и между ними не началась холодная война. Постоянные приступы ревности, ссоры, мое недоумение по поводу того, чем же эта первокурсница ей так насолила и за что ее нужно так жестко травить. Дальше хуже: злополучная сцена на крыльце и я, увозящая Валю в неизвестном направлении и бросившая Катю одну на глазах всего университета…
А потом между мной и Катей словно треснула земля, и любое событие только увеличивало эту трещину, эту бездонную пропасть. Смерть Крис, моя депрессия, спонтанная поездка в Норвегию, сорванная фотосъемка, на которую Катя возлагала большие надежды, грандиозная ссора после моего приезда – и наконец Валя, к которой меня начало тянуть как магнитом. Боже, стоило подумать о ней – и я оказывалась у дверей ее квартиры. Стоило закрыть глаза – и память тут же рисовала ее лицо, губы, красивее которых я никогда не видела, крохотные веснушки на носу…
С Катей творилось все то же самое: разочарование, растерянность, злость. Она либо избегала меня, либо устраивала скандал за скандалом. Не пропускала ни одной пьянки, хвастаясь в Инстаграме новыми друзьями и новыми алкогольными рекордами. И наконец – смертельный номер без страховки – отправилась на вечеринку Фьюри, который устроил ее как нельзя кстати. Сукин сын.
Фьюри никогда не боялся, что его могут в чем-то уличить. Первое правило хищника – научиться манипулировать сознанием. Выглядеть беззащитно, или даже забавно, жалеть и изображать влюбленность, корчить из себя друга, подставлять плечо. А когда жертва потеряет бдительность, можно хватать, рвать, обгладывать до костей. Что он и сделал. Предварительно нанюхавшись кокаина. А когда Катя сказала, что не хочет его руки под своей юбкой и его слюней на своем лице, и попыталась уйти, Фьюри обезумел. Катя ударила его, врезала по яйцам и бросилась бежать. Фьюри догнал ее и начал душить, чтобы сделать посговорчивей.
Это все происходило на втором этаже его особняка, пока на первом грохотала музыка, а из фонтанов тек «Абсолют». Никто ничего не слышал, никто ничего не знал…
Потом хищник закончил свое дело, обтер руки от крови, напялил маску друга и сказал, что любит, что приревновал, что вознесет на вершину успеха, сделает из нее звезду – но с одним условием: она должна молчать. И простить его. И позвонить девушке и сказать, что на нее напали незнакомцы в переулке. А иначе он не даст ей уйти. Мразь.
Катя тут же согласилась (в кои-то веки дефектный инстинкт самосохранения сработал), изобразила понятливость и покорность, и Фьюри отвез ее домой. Но как только она попала в квартиру, то сразу заперлась на все обороты и вызвала скорую. Она рассказала, что ее изнасиловали, но боялась мести Фьюри и никому не назвала имя.
А еще Катя всю ночь звонила мне.
Звонила, пока я была с Валей, пока я теряла голову рядом с ней, пока я думала о том, как бы разорвать изжившие себя отношения и начать строить новые.
Я узнала о том, что случилось с Катей, только под утро, когда захотела написать Вале СМС.
Множество неотвеченных от Кати.
И множество сообщений от Вали.
«Норвежские пальцы,
Ирландские губы.
Твое имя вписали
Во все мои судьбы…»
Вещи, которые могут подсечь меня и сделать больно, можно пересчитать по пальцам. Теперь стихи Вали будут в этом списке.
* * *
Фьюри я разыскала быстро. Подонок даже не пытался скрыться. Сидел в своем доме, пил «Асти» и ждал милицию, чтобы рассказать ей, что ничего не знает о том, куда и во сколько ушла двадцатитрехлетняя Екатерина Голышева прошлой ночью с его вечеринки. Он уважаемый фотохудожник, серьезный человек, он, конечно же, ничего не знает. И даже не слишком помнит, кто такая Екатерина Голышева.
Ага. До первого удара в зубы. Ровные фарфоровые зубы, из которых я потом сделаю бусы для Кати.
Мне понадобилось примерно три минуты, чтобы напомнить ему, кто такая Екатерина Голышева и что он с ней сделал. Потом еще минут пять, чтобы пожалел о том, что сделал. И еще пять, чтобы пожалел, что родился…
Руки жгло. Перчатки порвались, пока я придавала лицу Фьюри новую форму, и его кровь въелась в костяшки моих пальцев. Я вела машину домой, а на тыльных сторонах ладоней выступали волдыри. Впервые в жизни боль доставляла мне почти радость.
* * *
Неделю спустя мне позволили забрать Катю домой. Фьюри разрушил ее, превратил в испуганную, затравленную тень, но она оживала в моих объятиях. Пару раз ее слезы насквозь промачивали мои футболки, я приезжала домой и накладывала повязки на свежие ожоги. Было больно. Как обычно. И затягивалось медленно и печально.
Но гораздо хуже заживало сердце, на котором, как оказалось, тоже появился сильный ожог. Валя с тех пор ни разу не написала и не позвонила. И почему-то это сводило с ума. Ни просьб, ни проклятий, ни попыток снова поговорить – ничего. Я била себя по пальцам, прекрасно понимая, что звонки ничем ей не помогут. Только сделают хуже.
– Ты видишься с Валей? – спросила я у Сони, когда неизвестность окончательно вымотала меня.
– Нет, она постоянно занята…
– Но вы созваниваетесь? Как она?
– Созваниваемся. Да вроде, в порядке. А что? – нахмурилась Соня. – У тебя к ней какое-то дело?
– Не то чтобы дело… Когда ты видела ее в последний раз?
– Примерно неделю назад, – ответила она, все еще ничего не понимая.
– Когда? – Руки похолодели. Я прикинула в уме даты. Соня тоже не видела Валю после того, как мы с ней разругались. – Дай телефон…
Сестра вручила мне айфон, и я начала звонить Вале. Без ответа. Вылетела из квартиры, спустилась вниз к ее дверям и начала стучать. Тишина.
– Юля, что происходит? – испуганно спросила сестра, выбегая за мной босиком на лестничную площадку.
– Сонь, мне нужно забрать Катю из больницы. Она останется у нас на выходные. А ты можешь выяснить, где Валя или когда ее в последний раз видели?
– Да, конечно, – взволнованно залепетала Соня. – Я вспомнила! Я говорила с ней вчера утром.
– И что она сказала?
– Голос был слабый. Сказала, что болеет. И что уехала к родителям.
– Может, у тебя есть телефон ее брата? Позвони ему. Выясни, приехала ли она туда.
– Телефон где-то был, – кивнула Соня – такая же белая, как ее новые волосы.
Потом я отправилась за Катей в госпиталь, по дороге завернув на этаж Вали и еще раз грохнув кулаками в дверь ее квартиры…
Пусть она будет дома у родителей.
Пусть она будет дома у родителей.
Пусть она будет дома у родителей.
Господи, разве я о многом прошу?!
* * *
Дорога до госпиталя и обратно заняла час, и все эти шестьдесят минут я была рядом с Катей только физически. Мыслями же была у квартиры Вали, колотила в дверь, выбивала ее плечом, вламывалась внутрь и…
«Она не была у родителей, – написала Соня. – Приехал ее брат, сейчас будем решать, что делать».
«Ломайте долбаную дверь», – ответила я, только с третьего раза попадая по нужным буквам.
Я внесла Катю в квартиру и уложила в кровать. Она и раньше была очень легкой, но сейчас стала легче пуха. Люди столько не весят. Только призраки… Надеюсь, что она быстро пойдет на поправку. Быстро снова станет той Катей, которая ни в ком не нуждается. И во мне тоже…
– Посмотрим что-нибудь вместе? – попросила она, забираясь в мою кровать.
– Да. Только… я сейчас вернусь, – пробормотала я, заслышав глухие удары в дверь этажом ниже.
– Юль, – позвала она. – Сегодня со мной снова связывались люди из полиции…
– И? – Я замерла на полпути к двери.
– Они спрашивали о тебе. Ты… ты что-то сделала с Фьюри?
– Что именно они спрашивали?
– Знаю ли я Юлию Гаврилину, и кем она мне приходится.
– А ты?
– Сказала все, как есть. Что ты моя девушка. Ведь все и так об этом знают… Юль… Что ты наделала?
– Ничего, о чем бы жалела, – сказала я.
– Ты избила его? – сжалась в комок она.
– Только сделала немного похожим на человека…
– Юля, – расплакалась Катя. – Ты представляешь, что теперь будет? Они заберут тебя у меня, они заберут…
– Никто не заберет меня у тебя, – успокоила я. – Никто…
В дверь нашей квартиры ударили. Она дрогнула на петлях. Катя подскочила на кровати, прижав к пересохшим губам руку. Ее начало трясти.
– Будь здесь, хорошо?
Я вышла из спальни, открыла входную дверь, и на меня обрушился ураган в облике брата Вали. Обезумевшего брата Вали со сверкающими, как у дьявола, глазами.
– Что ты сделала с ней, мразь?! – рявкнул он.
Мой разум объяло невидимое пламя. С ней я не сделала ничего. Ведь она в порядке? Я ничего не сделала с ней, Господи… Разве я могла? Ведь она жива?
Он бы снес мне пол-лица, если бы не Соня, влезшая между нами. Герман орал, Соня умоляла прекратить, а я… из меня просто выдуло всю жизнь.
С Валей что-то случилось. И тут вдруг…
– Герман, не нужно, – сказал кто-то, чье появление мы не сразу заметили.
Мои пальцы рефлекторно сжались, как только я услышала этот голос. Но он не принадлежал Вале. Он принадлежал человеку, только отдаленно похожему на нее.
Такая худая, такая бледная, такая невесомая. На ней была только мятая ночная рубашка и больше ничего. Ее волосы спутались, глаза потухли, руки безжизненно повисли вдоль тела.
Неужели все это случилось с ней только за одну неделю? Ела ли она? Спала ли она? Был ли рядом кто-то, кто мог бы ее утешить? Боже правый, я не знала. Я не знала, что ей так плохо…
Валя нервно коснулась шеи, словно что-то мешало ей дышать. Или словно пытаясь спрятать что-то. Ее шея, грудь, губы – все было покрыто синяками, они были повсюду, где я целовала ее, как одержимая…
Ее брат был прав: все это сделала с ней я. Он продолжал орать мне что-то, но я не слышала его и не видела. Я видела только Валю, стоящую на верхней ступеньке лестничного пролета в измятой рубашке.
– Что здесь происходит? – сказала позади меня Катя, встревоженная всем этим шумом.
Валя перевела взгляд за мое плечо, и по ее лицу пробежала тень. Губы сжались, глаза потеряли всякое выражение, а потом кто-то словно потянул ее назад и…
– Валя! – заорала я, вытягивая руки и бросаясь вперед. Но передо мной стояли Соня и Герман, и драгоценные секунды были потеряны. Я приземлилась у тела Вали, когда оно уже рухнуло на ощетинившийся ряд ступенек. Рядом упал на колени ее брат. Вопль Сони ударился о стены. Я аккуратно стащила Валюшу на ровную поверхность, сжала ладонями лицо. Ее голова оставила на полу красную, смазанную линию, мои пальцы стали липкими…
– Валя-Валя-Валя… – повторяла я, как заклинание. – Не смей. Не смей закрывать глаза.
Герман начал вызывать скорую, пока я пыталась что-то сделать, разбудить ее, растормошить, вернуть…
– Мы справимся сами, Юля, иди, – пробормотала Соня, опуская руку на мое плечо. – Скорая уже едет. Иди к Кате, ей нехорошо.
Я утерла лицо, то ли вспотевшее, то ли мокрое от слез, и поднялась на ноги. Герман держал на руке голову Вали, пока Соня подкладывала под нее свернутую куртку. Катя стояла в дверях нашей квартиры, ее трясло так, что стучали зубы.
– Почему так много крови? – прошептала она, прижимая к моему плечу лицо. – Почему так много?
Потому что я не смогла ее поймать.
Я бросила ее, но не смогла поймать.
______________
Ну как-то так