𝟑𝟗 𝐜𝐡𝐚𝐩𝐭𝐞𝐫.
🎵 𝐀𝐥𝐥 𝐓𝐡𝐞 𝐓𝐡𝐢𝐧𝐠𝐬 𝐒𝐡𝐞 𝐒𝐚𝐢𝐝 — 𝐭.𝐀.𝐓.𝐮.
16 декабря.
Тот же день.
Кай сидел на краю кровати, сжимая в руках край одеяла. Комната была хорошей — чистой, светлой, с собственным санузлом. Но она была чужой. Каждая вещь здесь кричала о том, что он не дома. Где мама? Разве Саре не сообщили, что с мамой случилось что-то плохое? Почему никто не приехал?
Память возвращалась обрывками. Крики. Мама, закрывающая его собой. Незнакомые мужчины, грубо хватающие ее за руки. Его собственная ярость — маленькая, беспомощная, но жгучая. Он бросался на них, бил кулаками, кусался, пока один из них не ударил его по лицу. От этого удара мир на мгновение погрузился во тьму, а когда он пришел в себя, его уже везли в машине. Мамы рядом не было.
Мысль о том, что мамы может не быть в живых, заставляла сердце сжиматься с такой болью, что перехватывало дыхание. А Сара... Бедная Сара. Она осталась совсем одна. В последний раз, когда она приезжала, четыре месяца назад, она была совсем другой — не смешной и улыбчивой, как в детстве, а серьезной, уставшей, с темными кругами под глазами. Он тогда не стал приставать к ней с расспросами, боясь расстроить еще больше. Теперь он корил себя за это. Может, если бы он спросил, он бы смог ей помочь? Он же мужчина. Он должен защищать их обеих. Так говорила мама.
Живот больше не болел от голода — его накормили. Но эта сытость была предательской. Она делала его слабее, заставляла чувствовать себя обязанным этим людям. Он сжал кулаки. Нет. Он не должен поддаваться. Он должен быть сильным.
Скрип двери заставил его вздрогнуть. Он обернулся. В дверях стоял незнакомый мужчина. Высокий, в идеально сидящем темном костюме, с холодными темными глазами. Волосы были гладко зачесаны назад. Настоящий взрослый, из тех, кого Кай всегда немного побаивался.
Мужчина вошел, мягко закрыв дверь, и засунул руки в карманы брюк.
— Здравствуй, Кай.
Голос был спокойным, ровным, без угрозы, но и без тепла. Кай молча смотрел на него, сжимая одеяло еще крепче.
— Тебе нравится твоя комната? — спросил мужчина, делая шаг вперед.
Кай проигнорировал вопрос. Его собственный голос прозвучал тихо, но твердо:
— Я буду здесь жить?
— Некоторое время, — последовал ответ. — Если будешь послушным.
Кай нахмурился, и резкий выдох вырвался сам собой. И тут же он пожалел. Глухая, давящая боль разлилась в левой стороне груди, отдавая в ребра. Сердце. Проклятое сердце, которое подводило его с самого рождения. Он забыл принять таблетки. Нельзя было забывать. Он зажмурился, пытаясь задержать дыхание, поймать ритм, унять эту ноющую, высасывающую силы боль.
Мужчина наблюдал за ним, не двигаясь.
— Болит? — его голос по-прежнему был ровным. — Я могу тебе помочь. Но только за одну услугу.
Кай не поднял взгляд, стиснув зубы. Он не хотел просить помощи у этого человека. Но боль была упрямой и реальной.
— Когда последний раз ты видел свою сестру? — спросил мужчина.
Вопрос застал Кая врасплох. Он поднял глаза, пытаясь прочитать что-то на бесстрастном лице незнакомца.
— Зачем вам? — вырвалось у него. — Вы хотите ей зла?
Уголки губ мужчины дрогнули, но улыбки не вышло. Он устало вздохнул и опустился в кресло напротив кровати.
— Нет. Вовсе нет. Твоя сестра... больна, Кай. Я пытался ей помочь, а она сбежала.
«Больна». Слово прозвучало как приговор. Как эхо его собственного диагноза. Но Сара... она же всегда была сильной. Сильнее его.
— Как и я? — тихо спросил Кай, чувствуя, как страх за сестру становится острее собственной боли.
— В некотором смысле. Но ее болезнь... в ее голове. Она умирает, Кай, — мужчина склонился вперед, его взгляд стал интенсивным, почти гипнотическим. — Медленно, но верно. И я — единственный, кто может ее спасти. Но мне нужно знать, где она. Расскажи мне о ней. Что она говорила? Куда могла уйти?
Сердце Кая заколотилось сильнее, боль стала острее. Страх за маму, страх за Сару, собственная беспомощность — все это сдавило горло. Но вместе со страхом пришла и ярость. Ярость на этого человека, который говорил, что Сара умирает. Ярость на себя, потому что он был здесь, в ловушке, и не мог защитить никого.
— Я... не знаю, — прошептал он, отводя взгляд. Он не знал, где Сара. Но даже если бы знал... что тогда? Предать сестру, чтобы получить таблетку? Он сглотнул ком в горле и выпрямил спину, стараясь выглядеть взрослее, сильнее. Он был мужчиной. Он должен был защищать. Даже если все, что он мог сделать, — это молчать.
— Нам нужна твоя помощь, Кай. Твоя сестра может умереть, а мы можем ей помочь. Ты будешь хорошим братом, если скажешь, где она. Ты ведь хороший брат?
Слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как патока. Кай нахмурился. Внутри него бушевала буря. Одна часть кричала: «Нет, нельзя говорить! Секрет!» Эта часть помнила испуганные глаза сестры, её сжатые пальцы на его плече.
Но другая часть, больше и страшнее, шептала: «Умереть. Она может умереть. Если ты не скажешь, она умрёт, и это будет твоя вина». Он представлял её лежащей где-то бледной и неподвижной, как рыбка, которую они однажды нашли на берегу. И от этой картины в горле вставал ком.
Он зажмурился, молясь в отчаянии. Боженька, пожалуйста, подскажи, что делать. Пожалуйста. Сделай так, чтобы всё было правильно.
В тишине комнаты его собственное сердцебиение казалось громким, как барабан. Он чувствовал на себе взгляд взрослого — терпеливый, но давящий.
И тогда мальчик медленно, очень медленно кивнул. Голова двигалась тяжело, будто её толкала невидимая рука.
— Я... скажу, — прошептал он, и голос его дрогнул. Это была не победа. Это была капитуляция. И в груди у него что-то болезненно сжалось, будто он только что предал самое главное в своей жизни.
***
17 декабря.
Темнота была абсолютной, густой и физической, как смола. В ней было жарко и влажно, словно она находилась внутри какого-то живого, дышащего организма. Воздух был тяжёл и насыщен запахом — солёным, металлическим, с примесью чего-то гнилостного и сладковатого. Запах крови, пота и страха. Что-то липкое и вязкое покрывало её кожу, цеплялось за одежду.
Сара сделала неуверенный шаг вперёд, и пространство под ногами исчезло. Она почувствовала, как её ноги погружаются во что-то тёплое и жидкое по самые лодыжки. Не воду. Нечто более плотное, тяжёлое, греховное.
Паника, холодная и липкая, начала медленно подниматься по позвоночнику.
— Эй... — её голос, который должен был прозвучать громко и властно, вырвался тихим, сорванным шёпотом. Она сглотнула вязкую слюну. — Тут... кто-нибудь есть?
Тишина. Лишь её собственное учащённое дыхание и бульканье той субстанции у её ног.
— Том? — позвала она чуть громче, и в её голосе прозвучала мольба. — Том, пожалуйста.
Он не отвечал. Его отсутствие было мучительнее любой боли. Без него всё было неправильно. Воздух не наполнял лёгкие, а лишь обжигал их. Кровь текла вяло, как густой сироп. Её собственное тело стало чужим, непослушным механизмом, лишённым его руководящей руки.
САРА.
Голос возник не извне. Он родился прямо в черепе, вибрируя в костях. Низкий, многоголосый, лишённый пола.
САРА.
Она замерла. Это был не Том. Это был... Он. Тот, кто приходил раньше. И странное дело — вселенская тревога, что сжимала её грудь, вдруг отступила. Её тело обмякло, стало послушным и тяжёлым. Оно больше не принадлежало ни ей, ни Тому.
ТЫ МУЧАЕШЬСЯ?
Вопрос прозвучал трижды, накладываясь сам на себя, создавая жуткий стереоэффект. Сара лишь бессильно кивнула, чувствуя себя под кайфом от какого-то сильнейшего транквилизатора. Она подняла руки перед лицом. Они казались ватными, полупрозрачными, будто бы её материальная сущность начинала растворяться в этой тьме.
Я ПОМОГУ.
— Ты... поможешь? — её собственный голос прозвучал эхом, далёким и чужим.
НАЗОВИ МОЕ ИМЯ.
Приказ был неумолим. Сара замотала головой, чувствуя, как по её щекам катятся слёзы, но не ощущая ни горя, ни печали. Просто физиологическая реакция, как дождь на стекле.
— Нельзя... — прошептала она. — Он запретил... называть.
И тогда из тьмы, прямо у неё над ухом, раздался другой голос. Треснувший, знакомый до боли.
— Дочка.
Сара резко обернулась, но видела лишь черноту.
— Папа?
— Назови его имя, — прошептал голос отца, и в нём слышалась нежность и боль. — Он поможет. Он всегда помогал нам. Ты же наша. Плоть от плоти. Кровь от крови.
— Папа... — её голос сорвался на рыдание, которое не принесло облегчения. Внутри была лишь ледяная пустота.
И вдруг тишина взорвалась. Её окружили, обступили, сдавили. Десятки, сотни голосов. Шёпоты, крики, мольбы, смех — всё слилось в один оглушительный, дьявольский хор. Они говорили поверх друг друга, сплетаясь в жуткую симфонию безумия. Все они тянулись к ней, дергали за невидимые нити её души.
— Назови...
— ...Его...
— ...Имя...
Чьи-то невидимые, сильные руки обхватили её сзади, повалили на пол. Тягучая жидкость обволокла её, затягивая глубже. Сара попыталась закричать, но смогла лишь слабо дернуться. В памяти всплыли образы, от которых свело желудок: лицо Вилсона, его прикосновения, его дыхание, слова, которые врезались в душу раскалённым железом. Во рту встал кислотный привкус тошноты.
На её рот легла тяжёлая, шершавая рука, пахнущая табаком и старым страхом. И в этот миг, из самой глубины подсознания, словно всплывший труп, появилось оно. Имя.
«ИРЭН».
Следом на мужскую руку легла женская.
«БЭЛЛЬ».
Она никогда их не видела. Даже на фотографиях. Они были лишь смутной семейной легендой, историей, которую перешептывали, когда думали, что она не слышит.
Дальние родственники. Брат и сестра. Связанные не только кровью, но и чем-то тёмным, запретным, о чём в доме не говорили вслух. «Узлы любви», — зловеще шептали взрослые, и Сара, маленькая, не понимала значения этих слов, но чувствовала исходящий от них холод.
Они погибли трагично и мучительно. Их сожгли. Говорили — несчастный случай. Шептали — кара.
И вдруг, в этой кромешной тьме, она их увидела. Чётко, как наяву. Высокие. Очень светловолосые, почти белые волосы. Голубые, ледяные глаза, в которых не было ни тепла, ни света. И жестокость. Она исходила от них волнами — спокойная, уверенная, врождённая. Они смотрели на неё не как на родственницу, а как на что-то своё. На продолжение.
И она поняла, что их безумие, их грех и их ужасная смерть — не просто семейная история. Это наследство. И оно теперь было её.
— Назови его имя, — прорычал в самое ухо мужской голос, который мог принадлежать кому угодно — отцу, Вилсону, самой тьме.
И Сара, захлёбываясь жижей, задыхаясь под ладонью, сдавленным, надломленным шёпотом, который был скорее выдохом её последнего сопротивления, произнесла:
— Моргарот...
САРА!
Она проснулась.
***
— Сара!
Голос пробивался сквозь толщу кошмара, как луч света через мутную воду. Чьи-то руки грубо трясли её за плечи, а она билась в их хватке, сопротивляясь, не желая возвращаться. Её тело выгнулось в неестественной судороге, лёгкие жали в спазме, не в силах вдохнуть.
И вдруг — резкий рывок. Воздух с шипом ворвался в её грудь, обжигая. Глаза распахнулись, залитые слепящим светом настольной лампы. И в центре этого света, как якорь в бушующем море, было его лицо. Том. Суровое, бледное, с тенью чего-то, что было очень похоже на страх, в запавших глазах. Сердце Сары сжалось от невыразимого, животного облегчения. Он здесь. Реальный.
— Что, блять, с тобой происходит? — его голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. Он дёрнул её вперёд, усаживая на край кровати. Сам встал перед ней на колени, зажав её бёдра между своих, а руки впились в её плечи так крепко, что кости хрустнули. Боль была острой, ясной, живой. И она была благословением после той бесплотной, удушающей пустоты. — Что произошло? Отвечай!
— Мне снился... — начала она, голос сорванный и сиплый. Имя, чужое и тяжёлое, вертелось на языке.
«Моргарот».
— Кто? — Том наклонился ближе, его дыхание обожгло её лицо. Терпение лопнуло.
— Твой брат, — вдруг выплюнула она, и в её голосе зазвучала злоба, горечь, всё, что копилось месяцами. Она сама удивилась этой вспышке. Затем, сдавленно, прошептала: — Вилсон.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Том не отпускал её, но его взгляд изменился. Ярость уступила место холодной, хищной сосредоточенности. Он изучал её, будто впервые видел.
— Успокойся, — его голос был не ласковым, а приказным, как щелчок кнута. Одной рукой он крепко держал её за предплечье, почти вывихивая его, а другой рылся в кармане джинс. Достал телефон, и свет экрана осветил его напряжённое лицо. — Мне не нужны твои психи, дурная. Мне нужна твоя здравомыслящая голова. А не истеричка.
Слова, точно раскалённые иглы, впились в самое сердце. Он начал набирать номер, прижимая трубку к уху и хмурясь от помех.
— Это же ты меня такой сделал... — вырвалось у неё сдавленно, словно сквозь спазм в горле. — Всё из-за тебя. Я стала такой из-за тебя!
Она даже не обратила внимания, что он уже говорил по телефону, отрывисто бросая кому-то: «Да, сейчас. Нет, хуже». Но его хватка не ослабевала ни на секунду.
Сара дёрнулась, пытаясь вырваться, встать. В голове на миг пронзительно ясно вспыхнула мысль: всё это — ложь. Его странная «любовь», его ревность, его забота — всего лишь ещё один способ контроля. Но мысль эта была слишком болезненной, и она тут же утонула в привычном хаосе.
— Ты, блять, такой родилась, — рявкнул он, наконец оторвав телефон от уха, но не выпуская её. Лицо его исказила гримаса ярости. — Я ничего не делал, лишь направил тебя на тот путь, который нужен мне!
В трубке что-то сказали. Том резко вскинул голову, его глаза сузились. Он внезапно отпустил её, так что она повалилась на кровать, и рявкнул в телефон, уже не сдерживаясь:
— Я уже не могу с ней! Она мне все мозги выебла!
Сара медленно подтянулась, прижалась спиной к изголовью, обняв себя за плечи. Вдруг стало дико стыдно. Он же работает. Думает. Продумывает каждый ход против Вилсона, чтобы защитить её, как он всегда говорил. А она здесь со своими криками и видениями...
Телефон с глухим стуком швырнули на стол. Том тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу.
И тут её глаза неожиданно наполнились слезами. Не истеричными, а тихими, горькими. Она сглотнула ком в горле и прошептала так тихо, что сама едва услышала:
— Прости.
Том замер. Казалось, не расслышал. Но Сара увидела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью рубашки.
— Что ты сказала? — его голос был низким, без эмоций.
— Прости, что я такая...
Его губа дёрнулась.
— Какая?
«Больная». Слово повисло в воздухе невысказанным, но оно было таким тяжёлым, что, казалось, его можно было пощупать.
Она лишь поджала губы, и очередная слеза скатилась по щеке, оставляя за собой ледяной след. Том вдруг развернулся и опустился на кровать перед ней, так близко, что их колени почти соприкасались. Он взял её подбородок, заставив поднять взгляд. И заговорил. Твёрдо. Чётко. Без привычной сладости или насмешки.
— Сара, ты должна понять раз и навсегда. Я никогда не сделаю тебе плохо. Больно — да. Но не плохо. Всё, что я делаю, — это твой единственный выигрышный вариант. Даже если ты захочешь уйти... — он сделал паузу, давая ей осознать абсурдность этой мысли, — ...куда ты уйдёшь? И с кем? Нигде тебя не ждут.
Она отвела глаза, её пальцы бессильно комкали край одеяла.
— Именно, — безжалостно заключил он. — Малыш, ты должна принять: кроме меня у тебя никого нет. И ты... — он сделал ещё паузу, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее уязвимость, — ...у меня. Я впервые подпустил к себе кого-то так близко. Понимаешь? Мне иногда чертовски трудно, но я пытаюсь. Пытаюсь быть с тобой мягче. Из-за твоей... — его взгляд скользнул по её лицу, и он произнёс следующее слово не как оскорбление, а как медицинский диагноз, — ...проблемы. Понимаешь теперь?
Она смотрела на него, и в её глазах медленно угасало сопротивление, как свет в опустевшем доме. Его слова не были нежными, они были тяжёлыми и неоспоримыми, как гранитные плиты, замуровывающие её со всех сторон. И в этой тесноте было странное, уродливое облегчение. Он не отрицал её «проблему». Он признавал её. И брал на себя.
— Понимаешь? — повторил он, и в этом не было вопроса. Это была констатация.
Сара кивнула. Едва заметно. Её плечи обмякли. Буря, что бушевала в ней минуту назад, отступила, оставив после себя лишь изнуряющую пустоту и смутную благодарность за то, что кто-то взял на себя труд управлять этим хаосом.
Том наблюдал за этой переменой. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то проблеснуло — не триумф, а скорее удовлетворение мастера, поправившего соскользнувшую деталь в сложном механизме. Он отпустил её подбородок и провёл большим пальцем по её мокрой щеке, смазывая слезу. Жест мог показаться ласковым, если бы не было в нём чего-то изучающего, как будто он проверял реакцию материала.
— Хорошая девочка, — произнёс он тихо. — Теперь ложись. Спи. Завтра будет новый день.
Он встал, и его тень накрыла её. Сара безропотно опустилась на подушку, уставшись в потолок. Эйфория от его «признания» уже начинала рассеиваться, сменяясь привычным, глухим фоном тревоги. Но сейчас это была их общая тревога. Его проблема, которую он взялся решать. И в этом был извращённый смысл.
Том отошёл к столу, взял телефон. Он стоял к ней спиной, и его профиль в свете лампы казался вырезанным из тёмного мрамора — холодным и безупречным.
— Я позвоню Николаю завтра с утра, — сказал он без эмоций, глядя на экран. — Нужно скорректировать твои лекарства. Эти приступы стали чаще.
Он говорил о ней, как об испорченном приборе, который требуется настроить. И Сара, слушая это, чувствовала не возмущение, а лишь усталую покорность. Потому что он был прав. Она была сломана. А он... он был единственным, кто знал, как с ней обращаться.
— Хорошо, — прошептала она в темноту.
Он не ответил. Но она знала, что он услышал. Он всегда слышал. И в этом, как ни парадоксально, заключалось единственное подобие безопасности в её перевёрнутом мире.
***
