Наследница Хаоса

Безумие — это не когда ты кричишь и рвёшь на себе волосы. Безумие — это когда голос в твоей голове становится роднее и понятнее, чем твой собственный.

Три дня.

Семьдесят два часа серого, вязкого тумана, в котором мы все тонули.

Говорят, самое страшное на войне — это битва. Это ложь. В битве есть динамика, есть адреналин, который глушит страх, есть цель — выжить и убить. В битве ты действуешь.

Самое страшное — это ожидание.

Это рутина, которая разъедает нервы медленнее и мучительнее, чем любая кислота. Это тишина, в которой каждый шорох кажется предвестником конца света.

Внешне ситуация не изменилась. Пепельный купол держался, накрывая столицу мутным, непроницаемым колпаком. Но этот барьер больше не дарил чувства безопасности. Теперь он напоминал стекло аквариума, опущенного на дно океана, кишащего чудовищами.

За стенами был ад.

Я не видела их, но слышала. Днём и ночью. Химеры Айзека не штурмовали ворота таранами, они не выли и не рычали. Они скреблись. Тысячи когтей скользили по магической преграде, проверяя её на прочность, ища малейшую трещину.

Этот звук — тихий, мерзкий, сводящий с ума скрежет — проникал даже сквозь толстые стены дворца. Он звучал в ушах, когда я пыталась есть, когда я пыталась читать сводки, когда я лежала в темноте с открытыми глазами. Это был звук смерти, которая терпеливо точит косу у твоего порога.

Разведка молчала.

Лилит, все эти дни находясь в лаборатории Кристиана, всё ещё держала ментальный мост. Призрачный Легион был жив. Эйрон и его люди двигались вглубь вражеской территории медленно и неотвратимо, как яд, впрыснутый в вены. Пока всё было «тихо». Но в словаре войны «тихо» — это синоним слова «засада».

Но страшнее всего было то, во что превратился наш дом.

Дворец стал склепом. Роскошные коридоры, раньше наполненные смехом и шёпотом интриг, теперь вымерли. Слуги передвигались перебежками, словно тени, стараясь слиться со стенами.

Люди ходили на цыпочках.

Они боялись привлечь внимание. Не Айзека. Моё.

Когда я проходила по галереям, разговоры обрывались на полуслове. Офицеры вытягивались в струнку, но прятали глаза. Фрейлины прижимались к портьерам, задерживая дыхание, пока стук моих каблуков не затихал вдали.

Я чувствовала их страх кожей. Он был липким, холодным и густым.

Они боялись тварей снаружи, это правда. Но Главнокомандующую, которая заперла саму принцессу в темнице и хладнокровно списала тысячи людей в долине, они боялись больше.

Для них я стала чудовищем, которое уже проникло внутрь периметра. И, глядя в зеркало по утрам, я всё чаще думала, что они правы.

Вчера этот нарыв наконец лопнул.

Внешнее спокойствие, которое мы так старательно поддерживали, разлетелось вдребезги, когда двери моего кабинета распахнулись с таким грохотом, что жалобно звякнули стёкла в окнах.

Ко мне не вошла, ко мне ворвалась сама Ванесса.

Обычно сдержанная, величественная, с идеальной осанкой, она напоминала разъярённую львицу, у которой украли детёныша. Её лицо пошло красными пятнами, а губы дрожали от бешенства, которое она даже не пыталась скрыть.

За её спиной маячил бледный начальник караула, который, судя по виду, предпочёл бы прямо сейчас выйти за купол к химерам, чем находиться между нами.

— Ты перешла черту, Хэйли, — выплюнула королева вместо приветствия. Она подошла к моему столу и ударила по нему ладонями. — Это уже не стратегия. Это безумие.

Я медленно отложила перо. Подняла на неё взгляд. Спокойный. Пустой.

— О чём вы, Ваше Величество?

— Не смей играть со мной! — закричала она, и её голос сорвался на визг. — Я была в подземелье! Я приказала страже открыть камеру Саманты. Я приказала выпустить мою дочь!

Она задохнулась от возмущения, хватая ртом воздух.

— И знаешь, что они мне ответили? Мои солдаты! Те, кто присягал мне на верность! Они опустили глаза в пол и сказали: «Приказ Главнокомандующей приоритетнее приказа Королевы».

Ванесса выпрямилась, и в её глазах заблестели злые слёзы унижения.

— Как ты посмела, девочка? Это моя дочь! Это мой дворец! Ты здесь гостья, которой я дала власть, а не хозяйка!

Я встала.

Медленно.

Я не опиралась на стол, не повышала голос. Я просто позволила той тьме, что жила внутри меня, немного просочиться наружу. Температура в комнате упала на несколько градусов. Ванесса поёжилась, словно от сквозняка, но не отступила.

— Это не ваш дворец, Ванесса, — произнесла я тихо. — Сейчас это крепость. Осаждённый гарнизон.

Я обошла стол и встала напротив неё.

— И это моя война, Ваше Величество. Не ваша. Вы политик, вы мать, вы королева мирного времени. Но сейчас мирное время кончилось. И пока идёт война, здесь действуют мои законы.

— Она не преступница! — прошипела Ванесса. — Она пыталась спасти людей!

— Она пыталась разрушить периметр. По законам военного времени, я имела право казнить её на месте за саботаж. Я же сохранила ей жизнь.

Ванесса отшатнулась, словно я её ударила. Она всмотрелась в моё лицо, пытаясь найти там хоть тень той Хэйли, которую знала. Той, что дружила с её дочерью, той, что смеялась на балах.

Но она нашла только ледяную стену.

Королева поняла, что кричать бесполезно. Она поняла, что силой она ничего не добьётся — армия больше не подчинялась короне. Армия подчинялась силе.

Её плечи опустились. Ярость ушла, уступив место торгу.

— Ты не можешь держать принцессу в камере с крысами, — сказала она глухо. — Это унижение, которое народ не простит ни тебе, ни мне.

— Я не ищу прощения, — ответила я. — Я ищу безопасности для города. Сэм опасна. Она эмоциональна и нестабильна. Она снова попытается открыть купол, если я выпущу её.

— Переведи её в личные покои, — это была не просьба, но и не приказ. Предложение компромисса. — Запри её там. Поставь стражу. Но вытащи её из подземелья.

Я задумалась. В принципе, мне было всё равно, где именно будет сидеть Саманта, пока она не имеет доступа к магическим узлам.

— Хорошо, — кивнула я. — Её переведут в её комнату. Но на дверь повесят магический замок высшего уровня. Ключ будет только у меня. Никаких посетителей, кроме слуг с едой. Даже вы, Ванесса, не войдёте туда без моего ведома.

Королева поджала губы, но кивнула. Это было лучшее, на что она могла рассчитывать.

Она развернулась, чтобы уйти. Её шёлковое платье зашуршало по паркету. У самых дверей она остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:

— Знаешь, Хэйли... Когда всё это началось, я молилась всем богам, чтобы ты стала достаточно сильной для победы. Чтобы ты смогла быть жёсткой.

Она положила руку на дверную ручку.

— Теперь я боюсь, что боги услышали меня слишком буквально.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив меня в звенящей тишине кабинета, наедине с моей войной и моими законами.

Вечер же принёс с собой не прохладу, а тяжёлую, давящую духоту.

Я вышла из ванной, кутаясь в большое полотенце. Влажные волосы липли к шее, с кончиков капала вода, оставляя тёмные пятна на ковре. В зеркале мелькнуло моё отражение — распаренная кожа, лёгкий румянец. На секунду я показалась себе обычной. Просто девушкой, которая готовится ко сну.

Но стоило мне шагнуть в спальню, как иллюзия развеялась.

Комната была пуста.

Мой взгляд автоматически, по какой-то жалкой, выработанной за эти месяцы привычке, метнулся к креслу у камина. Туда, где обычно сидел он, чистя оружие или просто наблюдая за огнём.

Пусто.

Холод в груди, который я старательно глушила работой и приказами, разросся, заполняя собой всё пространство. Я скучала. Это было глупое, липкое, унизительное чувство. Я скучала по нему так, словно мне вырвали часть рёбер.

Воспоминание о нашей последней встрече накрыло меня с головой.

Два дня назад.

Он стоял у дверей, уже одетый в дорожный плащ. Плотная ткань скрывала его фигуру, делая его похожим на тень. На поясе висел меч, за спиной — походный мешок. Он выглядел мрачным, собранным. Чужим.

— Куда ты? — спросила я тогда, отрываясь от карт.

— Мне нужно кое-что проверить, — ответил он уклончиво. В его голосе не было привычной теплоты. Только деловой тон солдата. — Я не могу сказать больше. Пока не могу.

— Эдриан...

Он шагнул ко мне. Я ожидала чего угодно — страсти, рывка, того безумного голода, который вспыхнул между нами в кабинете на столе. Я помнила вкус его губ — металлический, солёный, отчаянный. Я помнила, как его пальцы впивались в мои бёдра, словно он хотел слиться со мной в одно целое.

Но он не стал целовать меня в губы.

Он бережно взял моё лицо в свои ладони. Его большие пальцы прошлись по моим скулам, стирая невидимую пыль. И он коснулся губами моего лба.

Целомудренно. Нежно. Осторожно.

Так целуют детей перед сном. Так целуют святыни. Или тех, с кем прощаются навсегда.

— Я скоро вернусь, Хэйли, — прошептал он мне в макушку. — Просто дождись.

И ушёл, растворившись в коридорных тенях.

Сейчас, стоя посреди пустой спальни с мокрой головой, я зажмурилась.

Этот контраст разрывал мне сердце. Дикий, животный поцелуй на картах, где мы пытались спасти друг друга от страха смерти, и этот тихий, почти святой поцелуй в лоб. Что из этого было правдой?

В эти секунды я чувствовала себя жалкой. Влюблённым подростком, который сидит у окна и гадает, позвонит он или нет. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, надеясь услышать его походку.

Это было единственное человеческое, что во мне осталось. Эта тоска. Эта ломкая, хрупкая надежда на то, что он вернётся, снимет плащ и скажет, что всё будет хорошо.

Но реальность умеет бить наотмашь.

Я открыла глаза и посмотрела на запертую дверь.

За окном скреблись химеры. В соседнем крыле сидела взаперти моя лучшая подруга, которую я предала. В долине гнили трупы людей, которых я списала со счетов.

Здесь нет места чувствам. Здесь нет места томным вздохам у окна. Я не девочка, ждущая парня со свидания. Я Главнокомандующая, которая посылает людей на смерть. А он — не мой парень. Он клинок, который я, возможно, сама же и затупила.

Я швырнула полотенце на кровать и подошла к гардеробу, чтобы достать ночную рубашку.

Одиночество в комнате стало не просто тишиной. Оно стало приговором.

Наступила ночь. Самое страшное время суток.

В темноте стены дворца казались тоньше, а шорохи снаружи — громче. Но главным врагом были не химеры. Главным врагом была тишина в моей крови.

Действие утреннего стимулятора закончилось несколько часов назад. Химическая броня, державшая мой рассудок в узде, растворилась, оставив оголённые нервы. Я лежала в постели, глядя в потолок, и чувствовала, как реальность начинает слоиться.

Грань между сном и явью стёрлась.

Сначала это был просто шум. Гул, похожий на звук высоковольтных проводов. Потом из этого гула соткался смех.

Тихий, бархатный, узнаваемый до дрожи.

Он звучал не из коридора. И не из угла комнаты. Он звучал внутри моей черепной коробки, отражаясь от стенок сознания.

— Не спишь, принцесса?

Я резко села в постели, хватаясь за виски. Дыхание перехватило.

— Убирайся, — прошипела я в пустоту.

— Грубо, — отозвался голос Айзека. Теперь он звучал громче, словно он подошёл вплотную. — Я ведь скучал. Мы так давно не общались по душам.

Я зажмурилась, собирая волю в кулак. Вспомнила ощущение, которое испытала вчера — ту связь с фермером. Если канал открыт, значит, он открыт в обе стороны. Я могу ударить. Я могу войти в его голову и увидеть, где он. Я могу сжечь его изнутри так же, как он пытается сжечь меня.

Я представила этот ментальный мост и с яростью бросилась по нему, как таран.

Удар.

Меня отшвырнуло назад с такой силой, что у меня лязгнули зубы. Я наткнулась не на открытую дверь, а на глухую, непробиваемую стену из чёрного обсидиана.

— Ну-ну, — промурлыкал голос, и в нём слышалась издевательская усмешка. — Вход только для персонала, милая. Ты ещё не доросла до того, чтобы гулять в моей голове.

А потом началась боль.

Где-то там, за километры отсюда, в темноте ночи, Айзек поднял руки. Я не видела этого, но я почувствовала. Он начал творить магию. Мощную, древнюю, тёмную.

И поскольку мы были связаны кровью и Хаосом, моё тело стало громоотводом.

Меня выгнуло дугой. Крик застрял в горле, превратившись в сиплый хрип. Это было похоже на то, как если бы меня подключили к оголённому кабелю. Разряд чистой, дикой энергии прошёл сквозь позвоночник, выжигая мышцы.

Я скатилась с кровати, рухнув на ковёр.

Удар плечом о пол я даже не почувствовала — боль внутри была сильнее. Тело билось в конвульсиях. Пальцы скрючило, ногти впились в ворс ковра, выдирая его клочьями.

Каждый его жест. Каждый пасс его рук.

Он сплетал заклинание — я чувствовала, как ломаются мои кости.

Он напитывал его силой — я чувствовала, как кипит моя кровь.

Он играл мной. Он знал, что я чувствую это. И он наслаждался. Мои ментальные барьеры, которые я выстраивала месяцами, лопались, как бумажные стены под напором урагана.

— Ты чувствуешь их, Хэйли? — шептал он, пока моё тело корчилось на полу. Его голос перекрывал шум крови в ушах. — Гражданские. Они кричали очень громко. Но ты не пришла. Почему ты не пришла, моя хорошая? Ты ведь могла.

Новая волна боли скрутила желудок. Меня вырвало желчью прямо на ковёр.

— Ты становишься похожей на меня, — продолжал он, ввинчиваясь в мозг. — Я чувствую твою тьму. Она вкусная. Ты ведь хотела их смерти, правда? Чтобы не рисковать собой. Умная девочка. Прагматичная.

— Заткнись... — простонала я, пытаясь отползти, но тело не слушалось.

— Больно? — участливо спросил он, и новый разряд тока прошил меня от макушки до пят. — Терпи. Это цена величия. Скоро ты привыкнешь. Скоро тебе это даже понравится.

Смех Айзека заполнил всё. Он был везде. В комнате, в голове, в венах. Я тонула в нём, и мне казалось, что я уже никогда не вынырну.

Когда конвульсии наконец отпустили, я осталась лежать на полу, свернувшись в позе эмбриона.

В комнате снова стало тихо. Голос Айзека затих, уступив место звону в ушах и тяжёлому, хриплому дыханию — моему собственному. Во рту стоял густой металлический привкус. Я провела тыльной стороной ладони по губам — на коже остался алый мазок. Прокусила губу до мяса, пока кричала.

Меня всё ещё трясло. Мелкая, противная дрожь била мышцы, словно тело забыло, как быть в покое.

«Мне нужно... Мне нужно прекратить это».

Эта мысль пульсировала в висках единственным спасительным маяком.

Я заставила себя пошевелиться. Встать я не смогла — ноги были ватными, бесполезными. Поэтому я поползла. Я ползла к комоду, цепляясь пальцами за ворс ковра, подтягивая тяжёлое, ноющее тело, как подбитое животное.

Там, в верхнем ящике, в тайнике под бумагами, лежала ещё одна ампула.

Голубое спасение. Жидкий лёд, который заморозит нервы, выключит страх и выгонит Айзека из моей головы.

Я добралась до комода, дрожащими руками выдвинула ящик. Содержимое вывалилось на пол, но я не обратила внимания. Мои пальцы нащупали холодное стекло.

Вот она. Одна доза. Один укол — и тишина.

Я уже поднесла ампулу к глазам, готовая сорвать пломбу зубами, когда в памяти, словно удар колокола, всплыло лицо Кристиана. Его глаза, полные профессиональной тревоги, и его руки, удерживающие меня за запястья.

«Больше нельзя, Хэйли».

Его голос прозвучал в моей голове так чётко, что я замерла.

«Твоё сердце работает на пределе. Ты сожгла ресурсы организма. Ещё одна ампула — и оно просто остановится. Ты умрёшь не от магии, не от клинка Айзека, а от разрыва сердца. Оно просто взорвётся в груди, не выдержав разгона».

Я смотрела на голубую жидкость, и слёзы бессилия капали на стекло.

Это был тупик.

Выпью — умру. Не выпью — сойду с ума от боли.

Я сжала ампулу в кулаке так сильно, что стекло едва не треснуло, а затем с воем отшвырнула её в дальний угол комнаты. Она ударилась о стену, но не разбилась, закатившись под шкаф, как недосягаемая мечта.

Химического спасения больше не было. Броня рассыпалась. Мне придётся терпеть эту пытку «на живую», без анестезии, чувствуя каждый надрез, который Айзек оставляет на моей душе.

— Отвар... — прохрипела я, вспоминая. — Кристиан дал отвар...

Я начала шарить руками по полу среди разбросанных вещей. Нашла небольшую склянку из тёмного стекла.

«Успокаивающий сбор. Усиленная формула», — так он сказал.

Я сорвала пробку и выпила всё залпом. Жидкость была горькой, пахла валерианой, пустырником и какой-то болотной тиной.

Я села, прислонившись спиной к комоду, и закрыла глаза, ожидая эффекта. Ожидая, что тёплая волна накроет меня, смягчит углы, притупит этот бесконечный ужас.

Прошла минута. Пять. Десять.

Ничего.

Отвар был бесполезен. Это было всё равно что пытаться потушить лесной пожар плевком воды. Моё сознание, раскачанное стимуляторами и тёмной магией, просто «переварило» травяную настойку и даже не заметило.

Дрожь не унялась. А в глубине черепа, там, где только что было тихо, снова начал зарождаться знакомый электрический гул.

Айзек возвращался. И на этот раз у меня не было щита.

Тишина, которую я так ждала, не наступила. Вместо неё пришёл гул.

Он нарастал, как шум приближающегося поезда, вибрируя в костях черепа. Из этого гула снова соткался смех Айзека. Но теперь он был не тихим или вкрадчивым. Он был громким, торжествующим, заполняющим каждый угол комнаты, каждый изгиб моего мозга.

— Ты думала, травы помогут? — хохотал он. — Ты думала, что сможешь спрятаться от меня? Глупая, глупая девочка. Я не гость в твоём доме, Хэйли. Я — фундамент.

Я зажала уши руками, раскачиваясь взад-вперёд, но голос звучал не снаружи.

Мой взгляд упал на левую руку. На то самое предплечье, которое Кристиан исцелил своей магией. Кожа там была гладкой, безупречно белой, светящейся здоровьем.

Но вдруг я моргнула, и иллюзия спала.

Под кожей что-то шевельнулось. Тонкие, едва заметные нити. Они пульсировали, наливаясь чернотой. Вены. Они чернели, вздуваясь буграми, словно под эпидермисом ползали чернильные черви.

Передатчик.

Эта мысль вспыхнула в воспалённом сознании яркой неоновой вывеской.

Это не моя рука. Это антенна. Это провод, через который он посылает сигналы. Это входная дверь, которую он оставил открытой. Вот почему я слышу его! Вот почему меня трясёт! Он сидит там, под кожей, вплетённый в мои мышцы и нервы.

— Нужно убрать... — прошептала я, глядя на пульсирующую черноту широко раскрытыми, сухими глазами. — Если я уберу связь... голоса замолкнут.

Моя правая рука поднялась сама собой. Пальцы скрючились, превращаясь в когти.

Я провела ногтями по предплечью. Сначала легко, просто пробуя кожу на прочность. Оставила четыре белые полосы.

— Давай, — подбодрил голос Айзека. — Почеши. Там ведь зудит, правда?

Зуд стал невыносимым. Казалось, что под кожей горят тысячи муравьёв.

Я надавила сильнее. Ногти впились в плоть. Резкое движение вниз — и белые полосы налились алым. Кожа лопнула.

Боли не было. Вообще. Было только странное, горячее удовлетворение. Я нашла врага. Я нашла место, где он прячется.

— Я достану тебя, — прошипела я, сдирая верхний слой эпидермиса. — Я вытащу тебя оттуда.

Кровь брызнула на ковёр, тёплая и вязкая. Но чернота не уходила. Вены-черви уходили глубже, в мясо. Значит, нужно копать глубже.

Я начала драть себя с остервенением дикого зверя, попавшего в капкан. Я срывала кожу лоскутами, вонзая ногти в мышечную ткань, пытаясь подцепить эти проклятые чёрные нити. Кровь текла по локтю, капала на колени, пропитывала ночную рубашку, превращая её в мокрую красную тряпку.

— Глубже, Хэйли! — смеялся Айзек, и его смех смешивался с моим собственным, хриплым дыханием. — Ещё немного! Ты почти у цели!

Я рыла собственную плоть, превращая руку в кровавое месиво, но мне казалось, что я делаю великое дело. Я спасала себя. Я проводила операцию.

Грохот распахнувшейся двери прозвучал где-то на периферии сознания, словно во сне.

На пороге стоял Эдриан.

Он замер, и с его лица мгновенно схлынула вся краска. Он увидел не Главнокомандующую. Он увидел девушку, сидящую в луже собственной крови посреди разгромленной спальни, которая с маниакальным упорством разрывала себе руку до кости, бормоча что-то бессвязное.

— Хэйли!

Он бросил дорожную сумку и рванул ко мне.

Для меня его движение было смазанным пятном. В моём искажённом мире это был не Эдриан. Это была тень. Это был Айзек, пришедший остановить меня, помешать мне уничтожить передатчик.

— НЕТ! — завизжала я, когда его руки схватили меня за плечи.

Я извернулась, брыкаясь и кусаясь. Я ударила его окровавленной рукой, оставляя алый след на его щеке.

— Не трогай меня! Уйди! Уйди из моей головы!

— Хэйли, прекрати! — Эдриан был сильнее. Намного сильнее.

Он сбил меня с ног, прижимая к пропитанному кровью ковру. Своим весом он придавил моё тело, лишая возможности двигаться. Его железные пальцы перехватили мои запястья, разводя их в стороны и вжимая в пол, не давая мне снова коснуться раны.

Я билась под ним, выгибаясь дугой, крича от ярости и отчаяния. Кровь с моей изодранной руки текла по его пальцам, смешиваясь с грязью на его одежде.

— Отпусти! Мне надо достать его! Он там! Он под кожей!

— Хэйли! Смотри на меня! — рявкнул Эдриан. Он наклонился так низко, что наши носы почти соприкасались. Его серые глаза были расширены от ужаса и боли, но в них была ясность. — Это я! Это Эдриан! Я здесь! Я вернулся!

Его голос... Настоящий. Громкий. Он перекрыл смех Айзека.

Я замерла, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Чёрный силуэт монстра начал рассеиваться, проступали знакомые черты. Шрам на щеке. Тёмные волосы. Глаза, в которых я тонула.

Но боль в руке наконец-то пробилась сквозь безумие. Адская, жгучая боль разорванного мяса.

Слёзы хлынули из моих глаз, смешиваясь с кровью на лице. Я перестала вырываться. Силы покинули меня так же внезапно, как и нахлынули.

Я посмотрела на него снизу вверх, дрожа всем телом в его захвате.

— Эдриан... — прохрипела я, и по подбородку потекла слюна пополам с кровью.

Я дёрнула истерзанной рукой, которую он всё ещё крепко держал.

— Пожалуйста... — зашептала я в бреду, глядя в его глаза с мольбой смертника. — Я не могу сама... Оно глубоко...

Мой голос сорвался на визг:

— Вырежи это! Возьми нож и вырежи его из меня! Я не хочу его слышать! Вырежи!

Мой крик о помощи повис в воздухе, но ответа не последовало. Эдриан не стал спорить. Он не стал обещать, что вырежет тьму.

Вместо этого мир резко качнулся.

Пол ушёл из-под ног. Гравитация сменила вектор. Сильные руки подхватили меня, словно сломанную куклу, отрывая от пропитанного кровью ковра.

Я уткнулась лицом в грубую ткань его дорожного плаща. От него пахло дождём и запахами живого мира. Они на секунду перебили металлический смрад моей собственной крови.

— Держись, — его голос вибрировал у меня в ухе. Он не говорил — он рычал, отдавая приказы кому-то невидимому. — Дорогу! Прочь с дороги!

Мы двигались. Быстро.

Я чувствовала каждый его шаг. Эдриан не шёл — он почти бежал. Коридоры дворца слились в размытую, вращающуюся трубу. Факелы на стенах превратились в огненные полосы, оставляющие следы на сетчатке.

Мимо проносились лица. Бледные пятна с чёрными дырами вместо ртов.

Слуги? Стража?

Они вжимались в стены, шарахаясь от нас, как от прокажённых. Я слышала их испуганные вздохи, обрывки фраз: «Кровь...», «Главнокомандующая...», «Безумие...».

Или это шептали тени?

— Айзек... — пробормотала я, пытаясь сжать кулак, но моя рука безвольно болталась, оставляя капли крови на полу. — Он смеётся... Эдриан, он смеётся...

— Не слушай его, — жёстко ответил Эдриан, прижимая меня к себе крепче. Так крепко, что мне стало трудно дышать. — Слушай моё сердце. Слышишь? Тук-тук. Тук-тук. Сосредоточься на этом.

Я попыталась.

Его сердце колотилось бешено, гулко, ударяясь мне в щёку сквозь рубашку. Живой, мощный ритм. Не тот медленный стук из подземелья, который я слышала раньше. Это был ритм жизни, которая отчаянно боролась за другую жизнь.

Но боль в руке возвращалась волнами, накатывая прибоем раскалённого свинца. С каждым шагом сознание мутило всё сильнее. Темнота по краям зрения сгущалась, превращаясь в туннель.

Мне стало холодно.

Ледяной холод полз от кончиков пальцев к центру груди.

— Не отключайся! — рявкнул Эдриан, почувствовав, как моё тело обмякло. — Хэйли, смотри на меня! Не смей закрывать глаза!

Я заставила себя приоткрыть веки.

Мы уже были не в жилом крыле. Ковры исчезли, сменившись гулким камнем. Стены здесь были сложены из грубых блоков. Воздух стал другим.

Запах изменился.

Исчез аромат духов и воска. Пахнуло чем-то резким, стерильным. Озон. Спирт. Горькие травы. И тот странный, сладковатый душок формалина, от которого всегда свербило в носу.

Я знала этот запах.

Тяжёлые, окованные железом двери распахнулись от удара ногой.

Яркий, белый магический свет ударил по глазам, ослепляя после полумрака коридоров.

— Кристиан! — голос Эдриана сорвался на крик, полный животного страха. — Готовь стол! Живо!

Сквозь белую пелену я увидела смазанный силуэт. Высокий, в белом халате, с растрёпанными волосами. Он обернулся, и на его лице застыла маска профессионального ужаса.

— Боги... — донеслось до меня словно сквозь толщу воды. — Что она с собой сделала?

— Она пыталась вырезать это, — прохрипел Эдриан, бережно укладывая меня на холодную, твёрдую поверхность алхимического стола.

Металл холодил спину сквозь промокшую от пота и крови рубашку.

Кристиан склонился надо мной. В его очках отражались магические лампы. И моя рука.

Я скосила глаза.

То, что раньше было предплечьем, теперь напоминало кусок сырого мяса, из которого торчали белые осколки.

— Держи её, — скомандовал Кристиан, хватая склянки. — Мне нужно прижечь сосуды, иначе она истечёт кровью до того, как я наложу швы.

Эдриан навис надо мной. Его лицо было мокрым от пота, глаза — чёрными от боли. Он перехватил мои плечи, прижимая к столу.

— Прости меня, — шепнул он. — Сейчас будет больно.

— Нет... — выдохнула я, понимая, что происходит. — Не надо... Пусть оно вытечет...

Но меня никто не слушал.

Последнее, что я помню — это ослепительная вспышка зелёного пламени на кончиках пальцев Кристиана и запах горелой плоти. Моей собственной плоти.

А потом милосердная тьма наконец-то захлопнула за мной дверь, отрезая и боль, и голос Айзека, и этот проклятый мир.