3 глава
Виктор
Я родился мальчиком со светлыми волосами и серыми глазами, с холодным взглядом. Так продолжалось всю мою жизнь, пока в соседнем доме не появилась на свет красивая девочка. Мы с ней родились в один день, росли вместе, ходили друг к другу в гости, держались за руки и даже спали вместе. Родители Селесты всегда приходили к нам на ужин по выходным.
Однажды в 4 классе нам задали задание по литературе на тему «Листопад» Ивана Бунина. Я забыл выучить стихотворение наизусть и получил за это двойку. Селеста тоже забыла, но смогла за 5 минут запомнить текст и рассказать его без запинки. Боже, она тогда училась на «отлично»! С того момента мир словно открылся передо мной. Я захотел её. Не как девушку, с которой можно встречаться и быстро расставаться, а как что-то большее, словно какие-то чувства управляли мной. Мне казалось, что я вот-вот стану одержим ею.
Дни проходили а за накопленные денги я смогла купит камеру, очень дорогие. С того дня прошло недели, я принёс камеру очень скрытно потому что хочу кое кого снять на фото.
Солнце светит ярко а на улице очень жарко и прохладное ветер. Она сидела напротив окна и смотрела куда то в далеко я взял камеру и незаметно снял её фото.
Когда встала и посмотрела в окно то увидел его. Высокого роста, черные волосы, глаза ярко карие, белоснежное кожа. Учится не лучше меня. Самые главное он нравится моей солнце, а второе он учится со мной в одном классе. Это меня бесит. Прошло 5 лет как мы учимся вместе.
Она влюбилась не в того человека. Это меня огорчает.
Прихожу домой открываю дверь захожу снимаю обувь котрый купил сам. Дом у нас уютный современная дизайн . длинный колидор темно зелёный стены былый нежный деревянный линолеум на полу плюс еще можна включить теплый пол как в Японии. Права от меня находится гардеробная где мы всей семьёй оставляем зимные вещи и обувь. Далше проходя вижу открытый двер права от меня ноходится кухня, зохожу вижу что мама готовит еду.
— Мама что готовишь. -сказав это слова подхожу к стулю и сажусь. Кухно у нас болшая так как мы живём в даче рядом с городом.
—Племени сметанной и немного укропа для улучшения аппетита. -мама повернувшись посмотрела на меня. —Руки помой иди за стоо будем кушать.
—Ok.- выхожу из кухни напротив есть ванная. Захожу комноту вижу белые плиты болшое круглый зеркала подхожу мою руку и выхожу. Сел за стол поел и через пол часа выхожу из кухни и направляюсь к себе в комнату. По длинному колидору прямо находится гостинная а в передо мной комната не болшой. Это моя комната. Направился прямо в постель взял одеяло и лёг спать. Но сколка бы я не переворачивался ни как не спалось.
Помнится папа писал про меня как родился, мой первый шаг, то как я ем и все что я делаю. Открывая шкаф в комнате напротив меня это спальни родители открыв шкаф достал от туда днивник про сибе.
Эдвард Хэйс
Я не помню, чтобы когда-то мечтал стать отцом. В молодости я думал о карьере, деньгах, влиянии. Любовь казалась чем-то далеким, ненадежным, бесполезным. Но Кэтрин... Кэтрин Воронов сломала меня. Я встретил её на университетской вечеринке, и с первой минуты понял, что пропал. В ней было что-то дикое, неподвластное. Она не нуждалась ни во мне, ни в моих амбициях. И именно это меня зацепило.
Когда через несколько лет она сказала мне, что беременна, я не знал, как реагировать. Мы тогда были молоды, едва окончили университет. Я строил карьеру в семейной компании, а Кэтрин только начинала работать врачом. Мы не были готовы.
Но когда я впервые увидел Виктора, маленького, кричащего, со сжатыми кулачками... что-то внутри меня сжалось. Он был моим. Моя кровь.
Я не умел быть отцом. Не знал, как держать младенца, как убаюкивать его по ночам. Но Кэтрин... она была другой. Сильная, но в то же время заботливая. Я смотрел, как она смотрит на Виктора, и ловил себя на мысли, что ревную.
Когда Виктор подрос, я заметил, что он похож на меня. Такой же упрямый, такой же холодный. Мне это нравилось и пугало одновременно. Я хотел, чтобы он был сильным, чтобы никто не мог его сломать. Поэтому я учил его контролировать эмоции, быть хищником, а не жертвой.
Но тогда я не знал, что он пойдет дальше, чем я сам.
Я закрыл дневник, чувствуя, как внутри поднимается странное тепло. Отец редко говорил мне подобные вещи вживую. Он всегда был сдержан, строгй, иногда пугающе молчалив. А тут — целая исповедь. Признание в чувствах, о которых я и не догадывался. Я не знал, что он вообще способен так писать. Оказывается, за всей этой маской железного мужчины был кто-то другой. Кто-то, кто по-настоящему меня любил... хоть и по-своему.
Я аккуратно закрыл дневник и положил его обратно, прежде чем вернуться в свою комнату. Сел за стол, открыл ящик. Там — моя коллекция. Фото Селесты. Снятые тайно: на перемене, в классе, на улице. Я не мог остановиться. Это стало моим способом быть рядом с ней. Моим способом сохранить её, даже если она отвернётся. Никто не должен был знать. Особенно она.
Открыл один из альбомов. Там был кадр, где она смеётся, откинув волосы назад. Солнце пробивалось сквозь листву и ложилось золотом на её щёки. Этот снимок я сделал на школьной экскурсии в восьмом классе. Она даже не заметила. Тогда ещё всё казалось простым. Она была моим светом. Моим дыханием. Моим всем.
Внезапно послышался стук в дверь. Я вздрогнул, закрыл альбом и сунул его в самый дальний угол стола, прижал сверху старой книгой.
— Виктор, ты дома? — Селеста. Голос был весёлый, будто ничего в мире не могло её сломать.
— Да, заходи, — сказал я, вставая и вытирая пот со лба.
Дверь открылась, и в комнату вошла она. Светлые волосы, заплетённые в небрежную косу, белая футболка с принтом и джинсовая юбка. Простая, но для меня — идеальная.
— Я вымыла руки, — сказала она, — можно начинать делать домашку?
— Конечно. Садись, я уже открыл учебник.
Она улыбнулась и села рядом. Я слышал, как бьётся её сердце. Или, может, это было моё. Всё внутри стучало слишком громко.
Пока она копалась в тетрадях, я смотрел на неё украдкой, стараясь запомнить каждую деталь. Я не знал, что будет дальше. Но знал точно одно — терять её я не мог. Ни при каких обстоятельствах.
Пока Селеста листала учебник, я тихо наблюдал за ней. Каждый её жест — как мелодия, которую хочется слушать снова и снова. Мы сделали пару задач по алгебре, и она слегка зевнула, потянулась.
— Можно воды? — спросила она, улыбнувшись.
— Конечно. Кухня прямо по коридору, как всегда, — кивнул я, глядя ей вслед, пока она выходила из комнаты.
Как только её шаги растворились вдалеке, я встал и подошёл к шкафу. На первый взгляд, обычный деревянный гардероб с аккуратно сложенными вещами. Но если нажать на верхнюю полку справа и повернуть ручку чуть влево — открывается скрытая панель. За ней — небольшая, но глубокая ниша, ведущая в мою тайную комнату. Её не знали даже родители. Они думали, что это просто кладовка с инструментами. Но внутри был целый мир — мой мир.
Комната освещалась мягким синим светом от десятков мониторов, установленных на стенах. Камеры были повсюду: в доме Селесты, в нашей школе, даже в коридорах. Я провёл месяц, прокладывая всё это, устанавливая оборудование в самые незаметные углы. В её доме не было ни одной зоны, которую я не видел. Кроме спальни её родителей — в этом даже я чувствовал, что есть предел.
Но Селеста... я не хотел пропустить ничего. Не для того, чтобы делать что-то плохое. Я просто... хотел быть рядом. Всегда. Хотел знать, где она, с кем, что чувствует.
Один из экранов мигнул — камера в её комнате. Она вернулась из школы, поставила рюкзак, скинула кеды. Разговаривала с мамой. Смех. Тонкий, искренний. Я улыбнулся. Как будто она разговаривала со мной.
Я медленно провёл пальцами по экрану. В комнате рядом с её — её рабочий стол. Вчера она долго рисовала, а потом переписывалась с кем-то. Снова с ним? С Леоном?
Зубы сжались. В другом мониторе — коридор их школы. Камера установлена под потолком, почти под плафоном. Я увидел, как Леон и Селеста разговаривают возле шкафчиков. Она смотрела на него так... будто он был весь её мир.
Я включил звук, усилив микрофон.
— Ты сегодня как будто уставший, всё хорошо? — спросила она у него.
— Всё нормально, — ответил он, отводя взгляд.
Он даже не смотрел на неё. Даже не пытался быть ближе. А она... всё равно продолжала заботиться.
Я сжал кулаки.
Как он может быть таким равнодушным? Она же свет. Она — всё. Почему она не видит этого во мне?
Слышу, как Селеста возвращается обратно в мою комнату. Быстро закрываю потайной проход и возвращаюсь к столу. Ровное дыхание. Ни единого признака волнения.
Дверь открывается, и она снова входит с бутылкой воды.
— У тебя дома жарко, — сказала она, слегка фыркая.
— Ага. Видимо, тёплый пол включился. Сломался регулятор, — я улыбаюсь.
Она смеётся. Я ловлю этот звук, как драгоценность, которую никто не должен украсть.
И в ту же секунду понимаю — я не позволю её забрать. Ни Леону, ни кому-то другому. Если я не могу быть рядом открыто — я буду в тени. Но она будет моей. Всегда.
Я не помню мир без неё.
Говорят, мы с Селестой родились в один день. В одной больнице. В соседних палатах. Наши матери познакомились ещё до родов, сидели вместе в очередях, смеялись, обсуждали имена для своих детей. Я не знаю, верю ли я в судьбу. Но если она существует, то её имя — Селеста Марлоу.
С самых первых дней нас растили бок о бок. Она — солнечная, громкая, живущая на ярких эмоциях. Я — спокойный, тихий, всегда с книгой в руках и слегка нахмуренным лбом. Но она умела растопить лёд во мне. Даже в младенчестве — так говорила мама — стоило ей заплакать, я тоже начинал плакать. Стоило ей засмеяться — я тянулся к ней, даже не умея ходить.
Когда нам было по два года, мы уже спали вместе — в одной детской кроватке, перекидываясь игрушками и обнимая друг друга во сне. Наши родители шутили, что мы, наверное, будущие жених и невеста. Я ещё тогда не понимал, что это значит, но почему-то знал: я не хочу никого другого рядом.
С четырёх лет — общее утро. Мама заплетает волосы Селесте, пока моя мама собирает нас на прогулку. Мы держимся за руки, бежим по мокрой от росы траве, обгоняя друг друга. Селеста всегда смеялась, когда я падал. А я не злился — я просто хотел, чтобы она не переставала смеяться.
Потом школа. Первый класс. Новый этап. Я до сих пор помню, как мы сидели за одной партой. Её голос был звонкий, она отвечала на все вопросы первой, и мне казалось, что рядом со мной учится сама Весна.
Я начал рисовать её, прятал рисунки в коробку под кроватью. Сначала в виде сказочной принцессы, потом как героиню суперкомикса. Позже — просто портреты. Селеста в профиль, Селеста в движении, Селеста улыбается. Мне хотелось сохранить каждый её момент.
Когда нам было по восемь лет, она поцеловала меня в щёку, чтобы я перестал плакать. Я поранил колено, упал с велосипеда. Этот поцелуй… я запомнил его навсегда. Тогда я понял, что она — мой свет. Моя Селеста.
Но потом пришли первые тени. Она стала дружить с другими, смеяться с другими мальчиками. Её начали звать играть в мяч, приглашать на праздники. И я — начал терять её. Сначала понемногу. А потом — всё сильнее.
Я делал всё, чтобы быть рядом. Делал домашние задания с ней, приносил ей конфеты, книги. Я был рядом, когда она болела. Я стоял с ней на школьных фотографиях. Я записывал наш первый утренник на старую камеру отца. Я следил за тем, кто ещё ей улыбается. Кто ей нравится.
И тогда внутри меня появилось что-то… острое. Чужое. Я не умел это называть. Тогда — нет. Но теперь я знаю. Это была ревность. Это была собственность. Это была любовь, в которой нет места другим.
Я не мог представить, что Селеста когда-нибудь будет не со мной. Всё, что она есть — вся её жизнь — с самого рождения была переплетена с моей. И я не позволю, чтобы это изменилось.
Мне было девять.
Я помню это лето до мелочей: запах сухой травы, лёгкий шелест листвы за окном, как воздух становился золотистым под вечер, когда солнце клонилось к закату. Мы с Селестой всё лето проводили вместе — бегали по полям, строили шалаш из старых досок и покрывал за нашим домом, притворялись исследователями, охотниками, героями. У нас был свой мир. Только наш.
Но в середине июня она познакомилась с Мией. Новая девочка, переехала с родителями в дом на соседней улице. У неё были рыжие волосы, веснушки и звонкий голос. Селеста сразу же подружилась с ней.
Сначала я не придавал этому значения. Селеста водила Мию в наш шалаш, рассказывала ей истории, которые мы сочинили вместе. Я сидел в стороне и слушал, как она смеётся чужому шутнику. Это ранило. Но я молчал.
Однажды я пришёл к нашему тайному месту и увидел: шалаш украшен цветами. Селеста сидела внутри и плела венок… для Мии. А я — стоял снаружи, и во мне росло что-то чёрное. Я постучал по дереву, чтобы они меня заметили. Селеста обернулась, улыбнулась:
— Вик, мы тут решили сделать праздник! Девчачий! Ты не обижайся, ладно? Завтра ты с нами поиграешь!
Я кивнул. Я даже улыбнулся. Но когда они ушли, я зашёл внутрь шалаша. Венок лежал на подстилке. Я смотрел на него долго. А потом сорвал цветы, один за другим. Рвал, мял, кидал на землю. Не потому что ненавидел Мию. А потому что чувствовал, как теряю Селесту. И не знал, как её вернуть.
В ту ночь я не спал. Я лежал и смотрел в потолок. У меня болело где-то глубоко внутри. Я знал, что не могу запретить ей дружить с кем-то. Я знал, что она не принадлежит мне. Но я так хотел, чтобы принадлежала.
С того момента я стал внимательнее. Начал замечать, с кем она говорит, к кому улыбается, на кого смотрит. Всё записывалось у меня в голове, как будто я создавал карту её чувств. Мир Селесты. В котором я не собирался быть просто прохожим.
Мне было двенадцать, когда я впервые почувствовал, что наблюдать — значит владеть.
Селеста тогда всё чаще оставалась после школы — то кружок по рисованию, то танцы, то просто болтала с кем-то из девчонок у раздевалки. Я ждал её у школьного двора, как обычно, но она не пришла. Через полчаса я пошёл искать. Увидел, как она смеётся. С кем-то другим. Без меня.
Тогда я понял, что больше не хочу ждать. Я хочу знать. Хочу видеть.
Через неделю я нашёл сайт, где продавались миниатюрные камеры — такие маленькие, что их можно спрятать в плюшевую игрушку или в вентиляцию. Заказал одну. Деньги копил с прошлого лета, когда помогал соседу с садом.
Когда посылка пришла, я почти не дышал, распаковывая её. В коробке лежала гладкая, чёрная, как бусинка, камера с проводом. Я спрятал её в медвежонка, который стоял на книжной полке в моей комнате. Подключил к старому ноутбуку, спрятанному под кроватью. Каждый вечер включал — сначала просто, чтобы наблюдать за собой. Потом — начал тренироваться ставить камеры и смотреть, как они работают.
Но вскоре мне стало мало.
На следующий день я сказал Селесте, что нашёл уличного котёнка за гаражами. Она сразу же побежала со мной. Пока она гладила выдуманное животное, я положил в её школьную сумку вторую игрушку — зайца, которого якобы забыл в моём рюкзаке. Там была камера. И я знал, куда она его поставит — на полку, напротив своей кровати.
В ту ночь я впервые увидел её комнату не со слов, не со случайных фото. А вживую. Она читала. Пела себе под нос. И иногда, когда думала, что одна, — говорила вслух.
Это стало моим новым ритуалом. Я стал собирать кадры. Хранить их в папках. Отмечать время, когда она была счастлива. Когда грустила. Когда её кто-то злил.
Я начал строить целую систему.
А потом — оборудовал свою «тайную комнату». Маленький чулан под лестницей. Я сам проложил провода, принёс туда несколько старых мониторов, украденных из подвала, и собрал свой центр наблюдения. Камеры — в коридоре её дома, в гостиной, на кухне, даже в саду. Всё, кроме спальни её родителей. И моей.
Потому что я знал границы. Пока знал.
Я смотрел на экран.
Селеста сидела за обеденным столом. Её волосы были немного растрёпаны, губы в варенье, она смеялась, что-то рассказывая отцу. Камера, спрятанная за часами в столовой, передавала каждое её движение. Я знал каждый жест, каждый взгляд, каждый изгиб её тела. Знал, как она улыбается, когда мама гладит её по голове. Знал, что она делает, когда остаётся одна. Я был ближе всех.
И в то же время — невыносимо далёк.
Однажды, поздно вечером, я случайно зацепил монитор, и тот упал на пол. Раздался глухой треск, и на секунду я замер. Потом бросился поднимать его, будто кого-то убил. Сердце стучало в висках. Не от страха, что услышат родители — они давно спали. От страха, что сломаю связь. Что потеряю её.
Я поднял экран, он мигнул — и включился. Селеста сидела на полу в своей комнате, смотрела в окно и, кажется, плакала. Без звука, без истерики — тихо, будто привыкла.
Я замер.
Что, если бы я просто подошёл к ней? Сказал: я рядом. я вижу. я знаю, когда ты грустишь. Что, если бы я был для неё настоящим — а не тенью за экраном?
Но я не мог. Не умел. И не хотел делить её с кем-то ещё.
В ту ночь я впервые вырвал шнур из монитора. Отключил всё. Сел на пол и смотрел в темноту. В груди было пусто. Холодно. Как будто я отрезал от себя часть.
Я хотел жить в ней. Жить через неё. Я не знал, кто я — без неё.
Через час я снова включил камеры.
И понял: теперь это навсегда.
У меня было три альбома.
Первый — бумажный, с кожаной обложкой и потёртыми уголками. В нём я хранил фотографии с детства: мы с Селестой на качелях, Селеста с цветами, Селеста в день рождения. Эти снимки делали наши родители. Они были безобидны. Тёплые. Почти невинные.
Второй — мой. Снятые на мою камеру. Селеста, читающая книгу. Селеста, смотрящая в окно. Селеста в школьной форме. Я прятал их под кроватью, каждый в отдельном конверте. Подписывал даты. Вёл хронологию. Мог по фотографии сказать, какой это был день недели, какая тема была на уроке, с кем она тогда разговаривала.
Третий… третий был цифровым. Он находился в зашифрованной папке на моём компьютере. Видео. Часы наблюдения. Я обрезал моменты, делал подборки: «Селеста улыбается», «Селеста грустит», «Селеста одна дома». Там были фрагменты, где она говорила по телефону, где смеялась, где молчала. Я мог смотреть эти видео сутками. Мог ставить их на повтор, как любимую песню.
Но однажды этого стало мало.
Она пошла в парк после школы. Одна. Без подруг, без родителей. Просто гуляла. Я увидел это на камере у калитки её дома. Моё сердце сжалось — от радости. И от тревоги. Я схватил камеру, наушники, куртку и вышел. Следил за ней издалека, через объектив. Двигался по краю дороги, между деревьями. Иногда прятался за лавочками. Она ни разу не обернулась. Я знал её маршрут. Знал, где она любит сидеть, какой мороженое покупает, в какой лавке поправляет волосы.
Я видел, как к ней подошёл какой-то парень. Студент, наверное. Что-то сказал. Она засмеялась.
Я сжал кулаки до боли. Камера дрожала в руках.
Хотелось подойти. Ударить. Утащить её отсюда.
Но я просто снимал. Снимал, пока она не ушла.
Когда вернулся домой, руки всё ещё тряслись. Я загрузил отснятое на компьютер, сделал монтаж — и назвал файл «Селеста и посторонний. 1».
Я знал, это повторится.
И я был готов.
Мы сидели на полу в моей комнате, окружённые учебниками, тетрадями и разбросанными карандашами. Домашнее задание по математике оказалось не таким уж страшным, когда Селеста рядом. Её почерк был аккуратным, строчки ровными, а голос — спокойным. Я любил слушать, как она объясняет. Даже если я всё уже понял — просто, чтобы слышать её.
— Вот, смотри, — она провела пальцем по уравнению. — Тут ты забыл поменять знак при переносе. Потому и ошибка.
Я кивнул. Но смотрел не на уравнение. А на её руку. На тонкие пальцы, изогнутые над страницей. На солнечный отблеск в её волосах, падающий с моего окна.
— Ты всегда такой внимательный, — сказала она и улыбнулась. — Даже если притворяешься, что не слушаешь.
Я фыркнул, отвёл взгляд, но сердце будто сжалось. Уловила. Как всегда.
Когда мы закончили, за окном уже темнело. Селеста потянулась, собрала книги в рюкзак и взглянула на меня:
— Ты проводишь меня?
Я даже не ответил. Просто взял куртку и шагнул следом.
Дорога до её дома занимала минут семь, но я всегда растягивал её. Идти медленно, останавливаться, говорить о чём угодно, лишь бы не прощаться. Селеста шагала рядом, болтая о школе, о фильме, который она посмотрела на выходных. Я кивал, отвечал коротко, но внутри меня всё кипело.
На углу, где начинался их участок, она остановилась.
— Спасибо, что помог с задачами. Без тебя бы не справилась.
— Это ты мне помогла, — буркнул я. — Я просто сидел и смотрел.
— Ну да, ты всегда просто смотришь, — она снова улыбнулась. И вдруг наклонилась, поцеловала меня в щёку и побежала к калитке. — Спокойной ночи, Виктор!
Я остался стоять на месте, чувствуя, как в груди вспыхнул пожар. Лёгкий, невинный поцелуй в щёку... но для меня он стал чем-то другим. Навязчивым. Опасным.
Она скрылась за дверью. А я всё ещё стоял и смотрел, как свет зажигается в её комнате.
С той ночи я начал считать.
Первый поцелуй. Щека. Время: 20:46.
И я уже знал — это только начало.
Я вернулся домой поздно, специально шёл медленно, задерживался у соседских заборов, смотрел на окна её дома. У Селесты горел свет в комнате. Вдруг зашевелилась занавеска. Я замер в темноте, не дыша. Но это была не она. Просто ветер.
Открыв дверь, я тихо прошёл внутрь. Родители, скорее всего, уже спали. Свет в гостиной был выключен, только ночник в коридоре освещал мои шаги. Сняв обувь, я прокрался через дом и толкнул неприметную деревянную панель за полкой в кладовой. За ней была небольшая комната — тайная. Моё личное убежище. Никто, даже мама, не знал о ней.
Внутри — мониторы. Четыре. Один из них показывал вид на калитку её дома, другой — на окно кухни, третий — на задний двор, четвёртый — её комната. Камеры я установил осторожно. Маленькие, беспроводные, скрытые. Почти игрушечные. Я знал каждый угол её дома. Кроме спальни родителей — туда я не полез. Пока.
Я включил запись с камеры, что смотрела на улицу. Прокрутил. Вот она выходит, улыбается. Вот я рядом. Вот её поцелуй в щёку. Пауза.
Я замер, уставившись на стоп-кадр.
Скриншот.
Сохранил. Назвал: "Первый. 20:46".
Потом включил камеру из её комнаты. Она уже сидела у окна, задумчивая, руки сложены на коленях. Я не слышал, что она говорит сама себе — звука не было. Но я всё равно слышал её.
Я сел в кресло, глядя на экран, и в голове всплыла мысль:
Она принадлежит мне. Даже если ещё не знает об этом.
Папа учил меня быть хищником.
А хищник всегда наблюдает.
Выжидает.
И я ждал. С любовью.
Дневник жизни Селесты от Виктора Хэйса
Запись №1
Селеста родилась в один день со мной. Пожалуй, это был самый правильный подарок судьбы, который я когда-либо получал. Я не знаю, как это объяснить, но с самого детства я чувствовал, что она — моё отражение. Светлая, искренняя, настоящая.
Я помню, как в три года она смеялась, когда мы строили замок из подушек. Помню, как в четыре она забыла слова песни на утреннике и просто поклонилась — ей всё простили, ведь она была самой красивой девочкой в зале. Я злился, но только потому, что уже тогда понимал, что она особенная.
Запись №2
В первом классе она сидела за первой партой, а я — за второй. Каждый раз, когда она поднимала руку, я считал её пальцы. Я знал, какой у неё почерк, какой у неё запах карандаша и какая у неё резинка с котиком на конце. Я начал коллекционировать сломанные грифели, которые она выбрасывала.
Запись №3
Когда ей исполнилось девять, она пришла ко мне с порезанным пальцем. Я дал ей пластырь. Потом нашёл тот пластырь в мусоре и забрал себе. Он всё ещё у меня. Высох, пожелтел, но пахнет ею.
Запись №4
Я начал вести этот дневник, потому что память не вечна. А она — да. Она должна остаться. В словах, в рисунках, в фотографиях. Селеста — моя коллекция света. Даже если она никогда не узнает об этом.
Запись №5
Сегодня я установил новую камеру у калитки. Не для того чтобы шпионить. Для того чтобы хранить. Я не нарушаю границы — я охраняю её мир, даже если он не знает, что я есть.
Запись №6
Я видел, как она смотрит на него. Леон. Он — шум. Я — тишина. Она пока не различает. Но однажды услышит.
Запись №7
Если она уйдёт — я всё равно буду помнить. Я сохраню каждый её шаг, каждый взгляд, каждое дыхание. Потому что всё, что делает её собой — моё.
Я — не её любимый человек. Но она — вся моя жизнь.
Конец записи.