Глава V
Демон
25 июня. 2002 год.
Папа всегда щекотал мне пятку, когда солнышко еще только-только выглядывало из-за верхушек сосен. Мы должны пойти словить серебряных рыбок на ужин. Почему он не будит меня сейчас?
— ...папа, — шепот вырывался из меня сам по себе.
Всё плыло. Стены вокруг были желтыми, точь-в-точь как старая овсянка. С потолка свисала лампочка и медленно описывала круги. Я хотела потереть глаза и заткнуть уши — в них тонко звенело, будто там заперли злого комара. А в шее теперь ворочалась кусачая муха. Она словно зарылась глубоко под кожу и грызла, грызла, не переставая.
— Тише-тише, — прошептал чей-то голос откуда-то сбоку. Совсем не папин.
Надо мной выплыло лицо. Веки почти не слушались, но я видела какого-то дядю в белом халате и в очках. Прямо как доктор Айболит.
— Ай, щиплет... — я попыталась отодвинуться от его рук, но тело будто парило на качелях. Высоко-высоко.
По рукам побежали колючие иголки, а к горлу подкатила горячая слюна. Перед глазами всё запрыгало, и очки Айболита становились то огромными, то совсем крошечными. Он наконец отстранился, и послышался сухой шорох салфетки, которой он вытирал свои пальцы.
— Как тебя зовут, помнишь?
Я едва заметно качнула смыкающимися веками. Папа говорил, что мое имя нельзя отдавать чужим, даже если у них есть конфеты или белые халаты. Это наше правило.
Доктор тяжело вздохнул, и очки съехали на самый кончик его носа.
— Ясно. Еще один подкидыш.
Мои брови нахмурились. Подкидыш? Как тот олененок из «Бэмби», которого оставили одного в лесу? Но папа ведь не подбрасывал меня...
Айболит больше ничего не спрашивал. Он собрал свои листки, шурша ими, и вышел из этой комнаты. А я осталась одна. Потолок тоже был желтым, с паутиной в углах и какими-то темными узорами. Горячие слезы поползли по вискам, затекая прямо в уши, но я не стала их вытирать. Только нащупала воротник красной кофточки. Там, за лепестком вышитой ромашки, всё еще пряталась моя бусинка. Я бережно сжала её.
Это кусочек домика. Кусочек папы. Если она здесь, значит он скоро вернется. Он всегда возвращается.
Я лежала и считала, сколько раз моргнет лампочка. Когда в шее перестало жечь, то медленно перекатилась на бок. Клеенка подо мной противно липла к ладошкам. Я смотрела в щелочку между дверью и желтой стеной — оттуда тянуло прохладой. Прижалась щекой к этому липкому столу и стала жадно ловить ветерок носом, чтобы горячая слюна больше не текла под язык.
А когда стало чуть легче, то сползла на пол, придерживая лоб ладошкой — голова всё еще раскачивалась, как на волнах. Шаркая белыми носочками, которые стали совсем серыми и некрасивыми, я дошла до двери и высунула голову в коридор.
Тут пахло мокрой пылью. А впереди было то страшное место с лестницей, откуда доносились крики и грохот. И голос Айболита, теперь совсем не добрый, вдруг прогремел:
— Встать. Я сказал – встать!
Я вздрогнула и прижала руку к ромашке на кофточке. Прямо над сердечком — оно застучало быстро-быстро. Из открытого окна в коридоре потянуло холодом, там было уже совсем темно. Грохот повторился, и я пошла на звук, касаясь пальцами колючей стены. У самой лестницы спряталась за железными палками.
Здесь горели другие лампы — теперь они светились белым светом и вовсе не мигали. В углу, в стеклянной банке, спала свернутая кольцом змея. Повсюду лежали большие пузатые бочки, из которых вылилась лужа. Она пахла так противно, что я крепко зажала носик. И, прижавшись к железке, посмотрела вниз.
Там, на грязном полу, Капюшон, Эд и Банзай стояли на коленях, будто их наказали и поставили в угол. А Айболит ходил туда-сюда, сердито поправлял очки и тяжело дышал.
— Додумались! — крикнул он так громко, что я обняла железную палку еще крепче. — Новенькую пичкать!
— Сама виновата, — прохрипела Банзай, глядя в пол. — Нечего было звать папочку... Здесь это слово – запрет.
ШЛЕП.
Я зажмурилась и вцепилась ладошками в рот, чтобы не запищать. Айболит ударил лысую девочку по лицу — так сильно, что она отлетела в сторону. А потом схватил её за затылок и приволок к себе.
— А мне за тебя отчитываться, паскуда?! — зарычал он ей прямо в лицо.
Лампы выхватывали мелкие брызги слюны у него изо рта. У девочки с голосом Банзая из ноздри потянулась тонкая красная ниточка — прямо на губу. И доктор встал вплотную. Я надеялась, что он поможет ей, но его халат вдруг распахнулся. Он начал возиться с брюками там, где были пуговицы, и крепко обхватил лысую голову девочки ладонями, прижимая её лицом к себе.
— Соси. Соси, пока я не забрал у тебя дозу.
Слышались сдавленные хныки. Я смотрела сверху и не понимала, зачем он это делает. Доктор Айболит долго сильно шлёпал девочку по лицу и вскоре оттолкнул — она повалилась на бок и закашляла, вытирая рот рукавом грязной розовой кофты. Тогда он сделал шаг к рыжей.
— Ты, — рыкнул он ей. — Тоже хочешь?
— Пошел ты, Барсон.
Айболит неприятно, мелко засмеялся. Он засунул руку в карман и вытащил прозрачный мешочек. В нем белело что-то пушистое, точь-в-точь как сахарная пудра, которой папа посыпал булочки на Рождество. Глаза у рыжей сразу стали огромными, как две круглые плошки. Она уставилась на этот пакетик так, будто это была самая вкусная конфета в мире, за которую можно отдать всё на свете.
— Пойдешь ты... на хуй, — снова хохотнул доктор. — На мой.
Он с силой швырнул пакетик ей в лицо. Девочка вскрикнула, поймала его на лету и прижала к груди, как сокровище. Но Айболит не собирался её отпускать. Он грубо схватил её за плечи, развернул и заставил встать на четвереньки, лицом к стене. Совсем как грустного ослика Иа, которого наказали за потерянный хвост.
— Пожалуйста, Ларри... — проскулила она в стену, но он уже навалился на неё сзади.
Я видела только его спину в белом халате — он задрался кверху. Доктор начал быстро-быстро толкать девочку, а она... только хныкала, её рыжие кудряшки подпрыгивали на месте. Мой подбородок задрожал, а горячей слюны под языком стало еще больше.
Капюшон просто стоял рядом, уставившись в пол, будто его наказали вместе со всеми. Мне хотелось закричать:
«Помоги им! Папа говорил, что девочек обижать нельзя! Их нужно защищать!»
Но я только крепче вжала ладошку в губы. Айболит пыхтел, как старый сломанный паровоз. Его очки съехали на кончик носа и едва не свалились на пол. Он снова толкнул рыжую девочку, и она упала носом в пол, так и не выпустив из рук свой пакетик-сокровище.
Доктор снова завозился со штанами, подошел к Капюшону, держа в руке что-то странное — розовое и сморщенное, и продолжая это трогать.
— Напомни, сколько вам там? — пропыхтел он, вытирая пот со лба.
Капюшон молчал.
— Линда Сербер, я спрашиваю... Сколько вам троим стукнет двадцать девятого февраля?
— Одиннадцать, — глухо ответил Капюшон.
Я подняла бровки. Одиннадцать? Это же как две ладошки и один пальчик. Но Айболит почему-то застонал, будто у него резко разболелся зуб, и лицо его стало совсем красным.
— Сними капюшон, — приказал он.
Тень от куртки Капюшона не шевелилась.
— Линда, не зли меня! — рявкнул Доктор. Я вздрогнула так сильно, что по моим щекам снова полились слезы.
Капюшон медленно потянулся к голове и стянул куртку. Я тихонечко хныкнула в ладонь. Под тканью оказались волосы — белые-белые, почти как у моей Барби, которую я оставила дома. Только у Линды они были обкусанными и совсем короткими.
— Рот, — приказал Айболит.
Девочка с белыми волосами плотно сжала губы, как будто не хотела пить горькое лекарство.
— Я сказал, рот!
Она подчинилась. Медленно, очень медленно. Её глаза смотрели прямо перед собой, но ничего не видели — совсем как у сломанной куклы. Доктор что-то быстро делал рукой, а потом замер, тяжело и часто дыша. Я увидела, как на щеки и губы Линды брызнуло что-то белое, похожее на теплое пролитое молоко. Только гуще.
— Хорошая псинка... — прошептал он.
Он похлопал её по щеке той самой розовой, сморщенной штукой, а потом вытер руку о её белые волосы. Едва Айболит начал оборачиваться, я бросилась бежать обратно — туда, где были желтые стены и противная качающаяся лампочка. Пятки в носочках глухо стучали по полу, а голос Айболита летел мне в спину, заполняя весь коридор:
— Еще раз тронете её – пеняйте на себя... — его голос превратился в зловещий шепот. — Она не для вас. Она для меня.
Я нырнула в щель комнаты, забилась в самый угол и сжалась в комок, прижав подбородок к коленям.
«Для меня». Доктор сказал это так, будто я была его любимой игрушкой, которую он не разрешает брать другим детям. Но от этого не стало спокойно. Совсем наоборот.
Я сложила дрожащие пальчики у груди, баюкая бусинку под ромашкой, и шептала себе под нос:
— Никогда туда не ходить... Никогда...
꧁༺༻꧂
Кипяток давно сменился ледяным потоком воды. Она хлестала по ребрам, кожа шла крупными буграми мурашек, но я не двигалась. Лежала на боку, вжавшись щекой в мокрый кафель, и смотрела в узкую щель под дверью. Ждала, когда оттуда потянет сквозняком и мокрой пылью. Но в ноздри забивался только лимонный «Доместос».
Я задышала — носом, ртом, снова и снова, захлебываясь этим лимоном. Поднялась, втираясь лопатками в холодную плитку. Пальцы заскребли плечи, пытаясь содрать с себя память о чужих прикосновениях, а из горла вылетал ломаный сип.
«Никогда. Никогда. Никогда... Я больше не Хэлен.»
Ногти зарылись в мокрые кудри у висков, сжали их так, что запекло скальп. Я жмурилась раз, другой, третий, пытаясь вытряхнуть из головы желтые стены и качающуюся лампочку. Вид моей тесной ванной, вонь чистящего средства и тошнота от пустого желудка понемногу отцепляли от меня то, что было «до». Зубы неконтролируемо застучали, и я наконец нащупала вентиль, выкрутив его до упора.
Стало тихо. И я выдохнула — глубоко, до боли в легких, хотя легче не стало ни на гран. Эти пару дней вбивали меня обратно в ту грязь, и сейчас до меня дошло: самый паршивый противник — это не прошлое, а я, не умеющая забывать. Ведь нулевой этаж уже порезал меня до самой сути.
Змеи, чужие пальцы, люди... я ненавижу всё это. Точно так же, как ненавидели меня и мне подобных с особым азартом. Меня сломали с удовольствием, таким, что хруст костей был слышен дальше, чем крик. Прикосновения... это кулаки, это ногти, это щипки, пощёчины, удары – неважно чем, неважно куда. Главное, чтобы осталось синее, чтобы ты запомнила.
А такое, как ни старайся, не смывается никаким лимонным средством.
Я приподнялась. Ноги вело в сторону, икры сводило судорогой, но я вцепилась в бортик поддона и выбралась наружу. Шла в гостиную прямо голышом, оставляя за собой цепочку неровных мокрых следов. Рука сама нашла шкаф, вытянула с полки черный свитер с высоким горлом. Ныряю в него — и шерсть напрочь скрывает грубый рубец на шее. Свитер доходил до середины бедер, но теплее не становилось.
Мне никогда не станет теплее.
Натянув чистое белье, я хлопнула дверцей шкафа и обняла себя за плечи. Денвер за окном медленно затягивался сизыми сумерками, отчетливо виднелись цепочки огней от машин, застрявших в бесконечных пробках. Вдали, над неровной кромкой Скалистых гор, небо окрасилось в грязно-оранжевый цвет. Казалось, будто кто-то развел за горизонтом гигантский костер, дым от которого накрывал долину.
Глотая вязкую слюну от рези в пустом желудке, я побрела на кухню. Она была крошечной, стерильно-белой: пара шкафов с плохо подогнанными дверцами, узкая плита и пустая стальная кастрюля. Я подставила её под кран, наполнила до отметки и с грохотом припечатала к индукционке. Выудила из ящика синюю пачку «Барилла» и швырнула рядом на столешницу.
Опершись руками о поцарапанный пластик, я замерла. Ждала, когда вода наконец зашумит, и пыталась перетерпеть очередной приступ зябкости. Тело ломило, а в районе шрама на шее пульсировало — мерзко, в такт сердцебиению.
Фантомная боль, разумеется, но от этого не менее острая.
Хрустнула позвонками раз, второй, третий. Ноги снова свело, пальцы сами собой начали остервенело скрести столешницу. Вода всё не закипала. Не выдержав этой давящей тишины, я потащилась обратно в ванную. Скомкала брошенные шмотки и с силой запихнула их в барабан стиралки. Плеснула геля, вдавила кнопку пуска и снова застыла, глядя, как загораются красные цифры таймера.
Зубы сжались, со скрежетом проскользив по нижним — я вспомнила про пятна, испортившие светлый ковролин в прихожей и опустилась на колени возле стеллажа, выхватив щетку и лимонный спрей. Вернулась в коридор и рухнула прямо в центре грязи. Драила ворс, не жалея ни рук, ни ковра, пока из кухни не донеслось шипение — вода пошла густой пеной через край.
— Черт... — я сорвалась с места, подлетела к плите и всыпала макароны в бурлящий кипяток.
Но стоило бросить пустую пачку в ведро, как взгляд снова зацепился за пол. Мокрые следы моих собственных ног тянулись через всю квартиру. Опять в ванную. Я схватила швабру и принялась возить ею по ламинату, стирая каждое пятнышко, каждый намек на то, что в этой квартире есть кто-то живой.
Когда пол наконец заблестел, я замерла и уставилась на входную дверь. Пальцы сжали алюминиевый стержень швабры, а потом я просто отшвырнула её обратно и подошла к порогу, разглядывая раскуроченный этим Ави замок. С улицы долетел далекий, едва слышный рев толпы из спорт-бара на углу. А здесь, за моей дверью, висела тишина, от которой хотелось вскрыть вены.
Но сейчас плечи напряглись ещё больше от понимания: Фанни нет уже несколько часов. И нового замка вместе с ней — тоже. Я стояла в пустой прихожей, и в голове на репите крутился тот момент в Фокстоне, когда у крыльца застыл этот... кто? Егерь, выгуливающий своего ручного питомца?
— Пожалуйста, смилуйся... Дай мне простого, скучного егеря, — просипела я в потолок.
И снова качнула головой, глядя на разбитую дверь. С меня хватило шизоидов, оставлявших то корзину ублюдских астр, то дохлых голубей в алых лентах. Местные психи были предсказуемы, но полярная фауна и её дрессировщик в шляпе — это уже другой уровень дерьма.
Из брошенной на консоль сумки я вытащила телефон — вернее, мертвый кирпич. Потащилась в гостиную, ткнула кабель в розетку и бросила мобильник на стол, выжидая, когда наконец вспыхнет это чертово надкусанное яблоко. Макароны на плите наверняка превращались в клейстер, но мне было плевать. Желудок сжался, вытесняя голод паршивым предчувствием в предстоящую ночь, в квартире с дырой вместо замка. Я потянулась к окну, чтобы задернуть шторы, но рука застыла, так и не коснувшись серого велюра.
Я подалась лбом вперед, вжимаясь в прохладное стекло. Вглядывалась в подъездную дорожку, ведущую к детской площадке, и грудь заходила ходуном. Меня затрясло с головы до пят той самой мелкой дрожью, что и в доме отца. Потому что... На качелях, черт бы побрал всё мое существование, сидел мужчина. Он качался плавно, почти беззвучно, по-детски подбрасывая ноги к небу.
В чертовом плаще. В чертовой шляпе. И даже через двойной стеклопакет я чувствовала: эта шляпа насквозь пропитана Фокстоном.
— Нет-нет... — я замотала головой, пятясь вглубь комнаты.
Но стоило мне сделать пару шагов, как качели во дворе взмыли вверх. Мужчина резко разогнался и спрыгнул, легко приземлившись на согнутые ноги. Я вскрикнула, вжимая ладони в рот. Шляпник пошел прямиком к моей парадной, чеканя каждый шаг по асфальту.
Тик-так. Тик-так.
Электронные часы на белом столе мерзко отсчитывали секунды, ввинчиваясь прямо в мозг. Я заметалась по квартире, чувствуя, как стены начинают на меня давить. В окне мелькнуло: он ускорился. Он уже не шел, он почти бежал к входу.
Тик-так. Тик-так. Тик-так.
На кухне вовсю бурлила кастрюля, выплевывая белую липкую пену на плиту. Я рванула ящик стола, выудила самый длинный нож и встала напротив двери. Глаза впились в хлипкий шпингалет — единственную преграду. Хотелось взвыть к потолку, но из горла вырывался только сиплый хребет дыхания.
«Эта железка его не удержит. Баркли, ты сдохнешь прямо здесь, на этом чертовом ковролине, который только что отдраила».
Я глянула на телефон — чертово надкусанное яблоко всё еще не загорелось, отрезая возможность вызвать хоть кого-то, даже Фанни с болгаркой. Тяжело дыша носом, я вжалась лопатками в стену возле прихожей. Из кухни доносилось шипение макарон — вода выкипела, и теперь в кастрюле что-то медленно прижаривалось к стальному дну, наполняя воздух едким запахом гари. Но я не шелохнулась.
Где-то внизу, за пределами моей стальной двери, проснулось эхо. Тяжелые, размеренные шаги. Они не торопились. Тот, кто шел, знал: мне некуда бежать. Восемь этажей — это либо лифт, который сдох, либо эта чертова лестница.
Тик-так.
Шаги стали отчетливее. Пятый этаж. Шестой. Я прикрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли желтые стены интерната, голос Барсона смешался с ритмом шагов на лестнице, в щель раскуроченного замка потянуло холодом. Зубы стучали, считая удары сердца.
И шаги стихли. Прямо за моей дверью.
Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернула голову к двери. Осторожно прислонилась к глазку, и мой собственный зрачок задрожал. Дыхание перехватило, а внизу живота всё заледенело.
Он не пытался взломать дверь.
Этот Шляпник, залитый тусклым светом коридорной лампы, наклонил голову набок и прижал ладони к подбородку, сложив их «лодочкой», словно позировал для милого семейного фото. И его широкая улыбка под бородой не имела ничего общего с добротой.
Он смотрел прямо в глазок. Прямо в мой зрачок.
Рука сжала рукоять ножа, хотя ладонь мгновенно стала мокрой. Я сглотнула, едва внизу, прямо у моих ног, что-то глухо ударилось в дверь. Воспаленная голова тут же выплюнула тысячу вариантов: от отрезанной башки Фанни до сраной взрывчатки, которая разнесет этот клоповник к чертям.
Шляпник молчал. Он только чуть склонил голову на другую сторону, не убирая ладоней от подбородка, и продолжал скалиться прямо в глазок. Его плечи мелко тряслись, будто от беззвучного смеха, когда нож в моей руке ходил ходуном, вычерчивая в воздухе рваные линии.
Послышался новый удар. На этот раз требовательный, короткий. Я вздрогнула и попятилась, пока не влетела бедром в острый край стола. Боль на секунду протрезвила. Я судорожно схватила телефон свободной рукой. Палец до боли в подушечке начал вдавливать кнопку включения.
— Давай же... ну пожалуйста, — шипела я, молясь на него, как на последнюю икону.
Взгляд прирос к двери. Оттуда доносился то ли свист, то ли вкрадчивое шуршание, а следом — тяжелый, утробный вздох. Шаги в коридоре возобновились — громкие, уверенные. Это я окончательно еду кукухой или реальность просто решила меня добить?
Я отбросила бесполезный мобильник на столешницу, когда в дверь прилетел сокрушительный удар. Следом — хрустнул шпингалет. Я встала напротив, перехватив нож обеими руками, как последняя дура в дешевом хорроре. Зубы сжались так, что я услышала хруст собственной эмали.
«Я больше не Хелен».
Нос задышал часто, втягивая запах паленых макарон. Шпингалет со свистом вылетел из пазов, и дверь рывком распахнулась.
— Твою направо, Баркли! — выдохнула Фанни, уставившись на выломанный шпингалет. — За ЭТО я точно платить не буду!
Мои руки замерли, не опуская ножа. Сердце сделало безумный кувырок и, кажется, просто забыло, как биться дальше. В просвете двери стояла Фанни. Всё в той же ядовито-красной майке, уже заляпанной чем-то жирным, и джинсах-клеш, подметающих пол. Никакой шляпы. Никакого плаща. Никакого Фокстона.
Я отшвырнула нож на консоль и вылетела мимо неё на площадку.
— Ты куда? — Фанни, прижимая к груди два бумажных пакета, проводила меня взглядом.
А я озиралась как безумная: от своей двери к соседней, от лифта к темному пролету лестницы. Пусто. Только тусклая лампа мигала, не было ни звука шагов, ни теней. Убедившись, что в коридоре никого нет, я выдохнула так тяжело, будто из меня разом выкачали весь воздух. Обернулась и наткнулась на её пытливый прищур.
— Где замок? — мои плечи опали.
Фанни лишь скривила угол рта, поправляя сползшую с плеча лямку майки.
— Трубки брать надо, — буркнула она и тут же юркнула в квартиру.
Я вошла следом, кое-как притянув к себе дверь. Замок болтался, поэтому я просто вжала полотно в косяк и с силой задвинула шпингалет, который теперь держался на одном честном слове и паре кривых саморезов.
— Я ж не экстрасенс, чтобы знать, какой там тебе нужен. Не купила, короче!
— Потрясающе, — я привалилась лбом к двери, понимая, что её сейчас удержит разве что чудо. — Ты второй раз за день штурмом взяла мою квартиру.
Фанни тем временем уже по-хозяйски гремела на кухне. Она с грохотом выставила на стол два пузатых бумажных пакета. Из одного густо потянуло жареной рыбой и чем-то едко-острым, следом на столешницу с жестяным стуком перекочевала пара банок холодного пива и запотевшая бутылка виски.
— Кончай ворчать! — она зашуршала обертками, выуживая пластиковые контейнеры. — Зато я принесла похавать. Ты на себя глянь — бледная, как Белла Свон в худшие годы. Небось от голодухи так башкой поехала, что на тени в коридоре бросаешься?
Я молчала, глядя, как она ловко расставляет всё это на моей стерильной белой кухне. Взгляд невольно метнулся к окну, за которым густела темнота. Было ли всё это на самом деле? Или мой мозг просто сдался под весом прожитых дней и наконец пустил первую трещину?
— Завтра решим всё с твоей дверью, — бросила Фанни, вскрывая банку пива с коротким, сочным пшиком. — А сегодня расслабь булки. Я ночую у тебя.
— С какой такой радости? — я прищурилась, хотя внутри всё обмякло от облегчения.
— С такой, дорогуша, что этот твой костюм для премьеры сам себя не подгонит! — Фанни вгрызлась в рыбный бургер, и капля соуса мазнула её по подбородку. — Да и вообще, когда мы в последний раз нормально надирались без повода?
— Правда? А по-моему, ты просто хочешь быть ближе к этому, — сухо обронила я, махнув затылком в стену, разделяющую нас с соседней квартирой.
— Ой, умоляю! — Фанни фыркнула и демонстративно облизала пальцы. — Ему там какая-то цыпочка всё время названивала. А такая роскошная сучка, как я, не на помойке себя нашла, чтобы быть второй.
Она без умолку защебетала, и я позволила ей увлечь меня в этот водоворот бессмысленных интриг. В её гиперреактивности было что-то заземляющее, хотя я то и дело украдкой косилась на окно. Всё пыталась высмотреть в сумерках ту самую шляпу.
— Кстати! — Фанни щелкнула пальцами перед моим носом. Я вздрогнула и сфокусировалась на её лице. — Теперь-то ты не съедешь с темы. Что там с Фокстоном? Скалолазы хоть живые остались?
— Не знаю, — отрезала я, отворачиваясь к кастрюле, где макароны окончательно превратились в уголь.
Я выключила плиту и махнула рукой — мол, история долгая и в ней нет ни грамма веселья. Фанни сделала глоток, не сводя с меня пытливого взгляда карих глаз.
— Ладно. Если ты там шлялась не одна... я рада, что ты наконец вдуплила: тебе нужен мужик, Элен. С руками, ногами и большим, жирным...
— Сибайя, я за себя не ручаюсь, — я плюхнулась на стул и скрестила руки на груди, снова выстраивая между нами невидимую Берлинскую стену.
Фанни в ответ только закатила глаза, будто вся мудрость мира была написана у меня на потолке. Хотя мудрость для неё зачастую начиналась на дне бутылки и заканчивалась где-то в районе мужской ширинки. Беру свои слова назад — от её присутствия у меня уже начинает дергаться глаз.
— Такое чувство, что ты только прикидываешься монашкой, — она прищурилась, продолжая аппетитно чавкать бургером. — Хотя монашки не смотрят на людей так, будто прикидывают, в какой мешок поместится труп.
— Я просто выбираю, кого прибить первым, — я слегка склонила голову набок. — Тебя, соседа или вообще всех мужиков в этом штате по алфавиту.
Фанни откинулась на спинку стула, и её медово-карие глаза скользнули по мне. Я же непроницаемо таращилась в окно, где тьма окончательно проглотила детскую площадку.
— Слушай, кудрявая. Мужику нужна не просто баба, цитирующая Кафку. Им нужно...
Она сочно причмокнула, проводя языком по внутренней стороне щеки. От этого у меня сдавило горло, и я почти физически ощутила вкус той самой горячей слюны.
— Фанни, клянусь Гекатой, заткнись, — процедила я сквозь зубы и кивнула на бутылку. — И налей мне, пока я тебя не придушила.
— Аллилуйя! Лед тронулся, господа присяжные! — Фанни всплеснула руками, хватаясь за горлышко виски и ища стаканы в моих шкафах. — Но мы вернемся к этому разговору, когда ты перестанешь строить из себя монахиню на передержке. Грех же, такая нимфоманка в постели пропадает!
Я прикрыла глаза, делая глубокий вдох. Фанни, как всегда, била наотмашь, надеясь расколоть лед, которым я себя обложила, и высвободить... что? По её мнению, я должна излить бурный поток страстей. Но я не нуждалась во этом и во всём вытекающим. Про любовь вообще знала мало. К себе — достаточно. К книгам — безусловно. К мужикам — увольте. Я лучше сдохну в окружении десяти кошек, чем позволю кому-то снова решать, для кого я создана.
— Твои потуги устроить мою личную жизнь не просто тщетны, но и утомительны, — сказала я ровным голосом, медленно почесывая ноготком излом брови.
— Да-да, слышали мы это сто раз, — Фанни плеснула спиртное в найденные стопки.
По кухне поплыл сивушный запах алкоголя, перебивая лимонную свежесть «Доместоса». Я смотрела в стекло и думала о том, что выпивка — это единственное, что сейчас может залить пожар в голове. Если, конечно, знать меру. А с Фанни «мера» — это понятие мифическое. С ней можно легко проснуться в придорожном мотеле под Денвером с разрисованным маркером лицом, пустым кошельком и полной амнезией.
Но даже такой сценарий казался мне раем по сравнению с тем, чтобы снова и снова возвращаться мыслями в Фокстон.
Я сделала глоток, чувствуя, как огонь обжигает горло, на мгновение заглушая фантомную боль от шрама.
— Знаешь, насчет этого Ави... — Фанни пристроила зад на край кухонной стойки, скрестив щиколотки.
— Пощади, — перебила я, морщась и аккуратно, двумя пальцами, отодвигая её бедро от моей столешницы. — Избавь меня от описи твоих половых побед.
— В смысле?! Между нами еще ничего не было!
Я фыркнула, прихлебывая жгучую жидкость. Хотелось съязвить «удивительно», но кто я такая, чтобы читать ей мораль? Злобный тиран с раздутым эго? Скорее, я просто подсознательно завидовала её таланту жить без оглядки на завтрашний день. Её умению находить кайф в дешевом виски и не ждать удара в печень от каждого встречного мужика.
— «Еще»... — протянула я, и мой палец медленно мазнул по липкому ободу стекла. — То есть я была права насчет ночевки? Рассчитываешь, что мой сосед заглянет на огонек?
Фанни залпом осушила стакан и мазнула ладонью по губам.
— Всё возможно, кудрявая. — ее палец обвел пальцами всю эту гору еды и бухла на столе. — Кстати, пока я его раскручивала на этот банкет, он интересовался и тобой.
— Надеюсь, ты послала его по адресу? — я сделала еще один глоток, чувствуя, как алкоголь начинает мутить сознание.
Фанни только загадочно улыбнулась и потянулась за добавкой. Я перехватила её запястье, слегка сжав пальцы на куче звенящих браслетов.
— Мне не нравится эта твоя улыбка, Сибайя.
— Ну... — она легко высвободилась, плеснула себе еще и принялась расхаживать по моей крошечной кухне-гостиной. — Он сказал, что только приехал и ищет, где бы пристроить свои таланты. А ты же знаешь, какая у нас текучка!
Я фыркнула и покачала стаканом, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости.
— Ну да, ты же у нас ходячий отдел кадров. Тащишь весь сброд с улицы на растерзание Торну.
— Пускай он бабник, но в нем чуется порода, Элен. Как и в тебе.
Я посмотрела в темное окно. Вспомнила тот вечер, когда только-только сбежала от Кары: я орала песни в караоке-баре, выплевывая из себя остатки легких, а одна, на то время, желтоволосая девица со стаканом текилы в руке орала громче всех, поддерживая мой психоз. Так мы и познакомились.
Спасибо этой алкоголичке — при помощи своего бездонного и неумолкаемого балабольства Фанни умудрилась впихнуть меня в «Модерн» и устроить мне вполне сносную карьеру. Наш театр был идеальным прибежищем: туда брали кого угодно, лишь бы ты умел блеснуть харизмой и скрыть за ней пустоту.
— Это всё «очень» трогательно... — я с сухим стуком поставила пустой стакан на стол, ощущая, как тепло наконец разливается в груди. — Но давай уже к делу. Что там с костюмом?
Фанни залпом осушила второй бокал и подскочила к своей сумке. Я проводила её взглядом, стараясь не задерживаться на лице слишком долго. Боялась, что в моих глазах, замутненных виски, она увидит... признательность за то, что она вообще существует.
꧁༺༻꧂
К двум часам ночи кухня-гостиная утонула в медовом свете ночника. В квартире воцарилась странная атмосфера: вроде бы тихо и светло, но тревога никуда не делась — она сквозила из коридора через раскуроченную дверь.
— Вот же козлина! — пьяно взревела Фанни, в очередной раз тыкая в экран. — Эйс, ты кусок дерьма! Слышишь? Чистокровное, вонючее дерьмо!
Я без интереса пригладила волосы, стянула с плеч сантиметровую ленту, которую она полчаса прикладывала к моим ребрам, и отбросила её в сторону.
— Сибайя, угомонись. Уж от кого, но от твоего танцора я дверь точно забаррикадирую шкафом, — я протянула руку к бутылке.
Фанни, не глядя, сунула мне виски, продолжая яростно дозвониться до своего ненаглядного бывшего. Я присосалась к горлышку, чувствуя, как жгучая волна обкатывает горло. Хотелось просто выключить мозг.
Мы обе сползли с дивана и уселись на ковер, привалившись спинами к жесткому основанию тахты. Фанни шумно выдохнула и с размаху зашвырнула телефон куда-то в подушки.
— Ладно, плевать на Эйса. Пусть тащится к своим тощим балеринам, — пробормотала она, поворачивая ко мне раскрасневшееся лицо. — Так что там реально было в Фокстоне?
Я замерла с бутылкой в руке, глядя в одну точку на стене. Язык уже слегка заплетался, но я старалась чеканить слова:
— Знаешь, у Франца есть такая мысль: «Иногда лучше не выходить из своей комнаты. Оставайся за столом и слушай». Вот и ты — просто сиди, пей, и не спрашивай про Фокстон.
Фанни фыркнула и отобрала у меня бутылку.
— Опять твой этот... экзи-хренизм. — Фанни сделала жадный глоток и глухо застонала. — Эйс динамит меня. Боже, да с той ночи он даже не перезвонил! А я, мать твою, ради него выбрила себе всё, что только можно!
Фанни мазнула ладонью по губам, размазывая остатки помады, и вдруг вперилась в меня своими карими глазищами.
— Тебя тоже типа бросил какой-то хрен в прошлом? От чего ты такая... отмороженная на всю голову?
Мои губы сжались в узкую полоску. Я медленно покачала головой.
— Отец, — выдохнула я одно-единственное слово.
Фанни удивлённо округлила глаза, и её накладные ресницы едва не задели брови. По правде, ей только что открылась великая тайна.
— Отец?! У тебя есть ОТЕЦ?
— Не-а, — я выдала кривую усмешку. — Меня аист в зубах притащил, пока копы не прижали.
Я прокашливаюсь и обхожу стороной тему его недавних похорон. Как обхожу и всё то дерьмо, что творилось в интернате. Фанни ничего об этом не знала. Никто не знает. И я не собиралась вываливать это грязное белье даже ей. Особенно сейчас, когда за окном в этой гребаной денверской темноте рыщет еще один потенциальный кошмар. И неизвестно, что у него на уме под этой шляпой.
Фанни тряхнула своими алыми волосами и подалась вперед, едва не опрокинув бутылку. Она ловко уселась прямо на пол в позу лотоса, как заправский йог.
— Да мы с тобой сестры по несчастью!
Я глянула на нее с нечитаемым выражением лица, задумчиво выпятив нижнюю губу. Сестры. Как сестры Сербер. Меня невольно передёрнуло от этого сравнения.
— Сомневаюсь, — свела я брови и забрала у нее бутылку.
Фанни на мгновение умолкла, уставившись на ночник, что отбрасывал отсвет на её припухлые щеки. А я, чтобы не дать прорасти этой тягостной исповеди, поднялась. Ноги слегка качнуло, но я дошла до белого шкафа в гостиной. Распахнула дверцы, и там, в полумраке, тускло блеснула лаком она — моя гитара.
Мне в спину прилетело:
— Мой старик даже в копов не плюнул, когда белые ублюдки пустили меня по кругу. Просто сказал: «Нечего быть похожей на пацана. Сама виновата.»
Я замерла. Пальцы впились в гриф гитары, а вторая рука сжала горлышко бутылки. Я не ожидала. От Фанни, которая выносила двери ногами и орала на весь театр, я ждала чего угодно, но не этого. Пятки взмокли, проскользили по ламинату, и я обернулась.
Фанни сидела в той же позе, рассматривая свои ногти, и лишь равнодушно пожала плечами. Будто рассказывала не о сломанной жизни, а о прогнозе погоды.
— Будешь в Кортесе — не доверяй там ни одной живой душе, кудрявая, — она подняла на меня свой пьяный взгляд. — Особенно этим тварям по соседству, что скалят зубы в улыбочке, будто они святоши из первого ряда на мессе. Те козлы, когда мне стукнуло шестнадцать... Знаешь, когда они прочухали под одеждой, что я девчонка — им уже было в падлу искать пацана. Просто доделали своё дело и выкинули меня на порог отцу, как «грязную черномазую подстилку». Прямо так и харкнули в лицо: «Забирай своё мусорное ведро, Манзи».
Я стояла, заставляя себя ровно дышать носом, хотя ноги предательски слабели — хотелось просто рухнуть перед ней на этот пол.
— А папаня даже не коснулся, — Фанни медленно покачала головой, глядя в пустоту. — Он сам был белый, и мать белая... Просто в генетике какая-то херня стрельнула, что я родилась такой. Помню, как сейчас: он махнул тапком в сторону ванной, заставил отмыться и знаешь... до сих пор слышу его голос. Сказал мне: «У тебя большая задница, Фанни, ты уже давно женщина. Просто теперь к большой заднице добавилась большая дырка».
Я смотрела на неё — у неё даже голос не дрогнул. Фанни рассказывала это так, будто пересказывала скучный сюжет из новостей. И меня накрыло. Не только от её истории. А от того, чего мне не хватало всю мою гребаную жизнь — умения видеть искру света в самой безнадежной тьме. Способности смеяться над своими шрамами там, где подобные мне давно бы вскрылись. Всё это дерьмо сделало Фанни такой: безумной, громкой, с этим кричащим цветом волос... и живой. Настоящей.
Фанни перевела на меня взгляд, медленно склоняя голову набок.
— Ну, а твой папаша чем отличился?
Я шумно вздохнула и осела на пол напротив неё. Поставила бутылку на пол и накрыла ладонью прохладное дерево гитары.
— Отец... — я запнулась, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое. —...когда-то был. Где-то далеко в прошлом. Я без понятия, где он сейчас.
Мои зубы непроизвольно выстукивали дробь. В этом была и правда, и трусость — я не могла вывалить ей в лицо всё ещё свежую рану. Не сейчас, когда она сама вскрылась передо мной.
Фанни молча сверлила меня взглядом. И я, ища спасения от этой блядской уязвимости, крепче прижала гитару к груди. Дерево было прохладным и честным, в отличие от меня. Слабая улыбка растянулась на лице, и я перевела тему:
— Сыграю что-нибудь...
Сибайя ещё пару секунд буравила меня глазами, решая, стоит ли дожимать. Но в итоге просто махнула рукой, поднялась и по-хозяйски устроилась на диване, подпихнув под голову подушку.
— Неужели сама Элен Баркли снизошла до того, чтобы исполнить серенаду в мою честь?
Я усмехнулась, пробуя струны. Пальцы едва слушались, но музыка была единственным способом не сойти с ума окончательно.
— Тогда заказываю что-нибудь из Шакиры!
Она привстала на коленях, подхватила бутылку и завихлялась под какой-то свой внутренний реггетон.
— Мечтай, — вздохнула я, настраивая гриф. — Сыграю тебе Нэссу Барретт. В лирике.
— Я о такой певичке даже не слышала, — пьяно протянула Фанни и рухнула обратно на подушки, опрокидывая в себя ещё один щедрый глоток виски.
— И почему я не удивлена твоему прискорбному невежеству... — я скептически повела плечом, пряча за этой привычной колкостью всё, что колотило меня изнутри.
Глаза прикрылись. Я отрезала себя от комнаты, от Фанни, от вскрытой двери. Первые аккорды потянулись тягучей, меланхоличной нитью. В этой меланхолии было слишком много правды: щемящая тоска по времени, которое мы обе просрали, и по жизни, которой у нас никогда не будет. А потом я запела. Низко, почти шепотом, позволяя голосу дрожать там, где слова застревали в горле.
I got a bully in my head
Fake love, fake friends
I was broken when you left
Now you hear me everywhere you go
Мой голос звучал без театральной выправки и всякой фальшивой огранки — только сырая, живая хрипотца, пропитанная всем тем, что я годами заколачивала в подвалы памяти. Я сделала резкий слайд по струне, нарочито подчеркивая эту беспросветную серость. Пусть Сибайя думает, что это просто «образ».
La-dah-dee, oh, la-dee-dah
Gonna be a supеrstar
Be the girl you used to know
Playing on thе radio
За закрытыми веками я создала его таким, каким хотела его видеть. То, как он сам берёт в свои руки гитару, и его сильные пальцы бережно направляют мои неумелые детские пальчики, показывая, как правильно брать аккорды. Я пела и представляла, как он сидит рядом, сейчас, со мной, а его голос, мягкий и глубокий, нежно убаюкивает меня. А потом – представила его заразительный смех, наполняющий мою маленькую душу безоглядным счастьем.
Смеялся отец очень редко. Почти никогда.
Комок слез в горле стал почти твердым, мешая проталкивать воздух. Я пела на разрыв, на самой грани, выплевывая слова в медовый свет ночника. Я ведь не плачу. Я не умею. Баркли не плачет — она только выгорает дотла. Гитара под дрожащими пальцами металась от нежного стона к дерзкому вызову.
Заканчивая последнее «La-dah-dee, run for your life», я резко оборвала струны. В комнате повисла ватная тишина. Я открыла глаза, тупо уставившись на блики света на полированном ламинате, и заставила себя сглотнуть невыплаканные слёзы за все эти двадцать лет.
И только тогда медленно повернула голову к Фанни. Она больше не виляла бедрами и не тянулась к бутылке. Её голос прозвучал непривычно тихо:
— Элен... — в этом шепоте было слишком много понимания.
Я скривилась в притворной усмешке. Натянула гримасу, как поношенную маску, лишь бы не выпустить наружу Хэлен. Резким, жадным движением забрала у неё виски и приложилась к горлышку.
— Остынь, — я выдала это с напускным спокойствием. — Это просто ноты и вовремя зажатые струны.
— Ты можешь и дальше втирать это себе, если так легче, — Фанни смотрела мне прямо в зрачки с этой своей всезнающей, пьяной улыбкой.
Она протянула руку. Ладонь медленно поплыла к моему лицу — она явно собиралась погладить меня по щеке, как гребаного котенка. Я отшатнулась так резко, будто она замахнулась ножом, и рванула к шкафу под предлогом убрать инструмент.
— Элен... поговори со мной.
Я стояла спиной к ней, впихивая гитару в недра шкафа. Слава богу, она не видела моего лица. Не видела трясущийся подбородок, судорожные, рваные выдохи и остекленевший взгляд. Я захлопнула дверцы — и звук вышел окончательным.
— Не о чем разговаривать, Фанни. У меня не было отца. Как и у половины этой страны. Обычная статистика безотцовщины.
Я развернулась, получив от неё небрежный кивок. Она была пьяна в хлам и завтра, скорее всего, либо всё забудет, либо просто предпочтет не вспоминать. Я буду этому только рада.
— Жесткая. Как всегда, — она усмехнулась, и старая добрая Фанни вернулась на место.
Она залпом сделала еще несколько глотков прямо из бутылки. Я медленно подошла к окну и скрестила руки на груди, вглядываясь в синюю денверскую тьму.
— Ложись спать, — равнодушно отрезала я, всматриваясь в темень.
Где-то там, в горах Фокстона, сейчас бродит волчица. Возможно, она даже слышала мою надрывную серенаду (разумеется, нет). И кто знает, может, она ей пришлась по душе, и теперь она воет вместе со мной. Только я от пустоты в груди, а она — от вечного голода.
— Ой... — вдруг выдавила Фанни.
Я, по уши погруженная в мрачные мысли, продолжала сверлить взглядом тьму за окном. Сначала даже не обернулась, думая о завтра — ведь надо что-то решать с замком. В воскресенье в Денвере слесаря не дождешься, разве что за тройной тариф. Я вздохнула и потерла лоб, где уже начинала пульсировать головная боль. Ещё остается молиться, чтобы Шляпник испарился так же быстро, как и появился. Может, переехать к Фанни и спиться с ней на пару?
— Твою мать... — повторила она, и на этот раз её голос прозвучал отчетливо и жалко.
Я нехотя повернулась. Фанни сидела на коленях, в ужасе зажимая рот обеими ладонями.
— Признаться честно, Сибайя, твой закрытый рот... восхитительное зрелище, — язвительно заметила я.
И в следующую секунду та резко дернулась вперед, будто ей под дых заехал невидимый боксер. С отвратительным звуком из неё хлынул фонтан всего того виски и жареной рыбы, что она в себя впихнула. Я изумленно расширила глаза, наблюдая, как на мой свежевымытый пол извергается вонючая жижа. Слыша рвотные позывы, я мгновенно зажала нос ладонью.
— Фанни! — крикнула я, невольно подавшись вперед. Но было поздно.
Сибайя попыталась вскочить, ноги поехали по скользкому ламинату, и она с глухим шлепком приземлилась прямо в центр собственной лужи. Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает ответная тошнота, и прошептала:
— Будь проклят тот день, когда ты родилась на свет, Сибайя...
В ответ звуки, изрыгаемые моей подругой, стали еще громче, окончательно уничтожая остатки ночной романтики.
꧁༺༻꧂
Как назло, моя закадычная подруга предоставила разбираться со всеми последствиями в одиночку. Сначала мне пришлось тащить её еле живое, обмякшее тело в ванную. Потом вылавливать ее крашеную шевелюру из унитаза, стараясь при этом не расплескаться рвотой вокруг.
Черти бы побрали Фанни и её неспособность пить как взрослая женщина.
Я, скрипя зубами, кое-как убрала зловонные остатки виски и прочей мерзости с пола. Замочила в ванной шмотки Фанни и сделала три попытки проветрить гостиную. И, проклиная всё на свете, перетащила семьдесят килограммов бесчувственного тела в горизонтальное положение на диван, борясь с искушением просто придушить её подушкой.
— Господи... — я вжала ладонь в поясницу. — Теперь костоправ нужен мне...
Морщась от спазма, я шипела на неё, как рассерженная кошка. Слава богу, Фанни окончательно отрубилась и больше не пыталась штурмовать унитаз. Я собрала пустые бутылки, жестянки из-под пива и прочие улики нашего «незабываемого» вечера. Погасила свет, мечтая только об одном — завалиться спать и не видеть снов. Но..
Так резко вздрогнула, когда в распахнутое окно с тихим шелестом влетел... самолётик. Обычный бумажный самолётик. Он мягко спланировал на пол, оказавшись почти у моих ног.
— Что за...
Я замерла, боясь даже дышать. В прихожей по-прежнему не было замка, Фанни была в ауте, а на восьмой этаж только что прилетела почта. Ступая босыми ногами по холодному полу, я опустилась на колени и подняла идеально сложенное оригами. Кому, черт возьми, пришло в голову запускать бумажки в окна на такой высоте?
Поворачивая в руках белое крыло, я прочла то, от чего внутренности моментально провалились куда-то в район пяток. На крыле сложенной бумаги изящно коверкались чернила:
«Споешь еще что-нибудь?»
Меня сорвало с места назад. Я запнулась о подлокотник дивана, отчего Фанни хрюкнула со стоном, невозмутимо перевернувшись на другой бок, не отрываясь от забыточного сна. А мой пульс в этот момент взлетел до каких-то немыслимых высот. Я уставилась на эту бумажку, панически глотая воздух. И поклялась себе, что готова превратить этот дом, всю свою квартиру в груду пепла.
Потому что, с трудом подняв взгляд, я увидела их. Две отчетливые тени от сапог в щели под дверью. Свет из коридора обрисовывал их контуры.
Это был он.
Руки заходили ходуном, и самолетик выскользнул из пальцев. Я пыталась убедить себя, что это манекен. Чья-то уродливая шутка. Не может человек запустить бумажку в окно восьмого этажа и через секунду оказаться у двери...
Но тени в просвете шевельнулись. Живые. Вполне осязаемые. Я не видела его лица, не слышала дыхания, но каждой клеткой чувствовала эту его беспощадную, застывшую под бородой улыбку. Он просто стоял. Это гребаное бездействие парализовало меня сильнее, чем если бы он начал выламывать дверь плечом.
«У тебя меньше минуты, Баркли. Вызывай копов, иначе он войдет, свернет шею Фанни, а потом займется твоей. И нож на консоли тебе не поможет».
Я машинально метнулась к столу. И в эту секунду мой мобильник, стоявший на зарядке, противно пиликнул. Я, стиснув зубы, схватила его и с ужасом посмотрела в шторку уведомлений:
*Неизвестный номер: Тик-так, время идёт. Жду не дождусь песенки в твоём исполнении.
Не помню, когда у меня вообще так ходили ходуном руки. Тряслись не только пальцы — дрожали даже брови. Я ткнула в экран, выбивая текст с жалкой попыткой не казаться загнанной в угол сукой:
*Элен: Кто ты?
И затаила дыхание, следя за его движениями в просвете. Он явно набирал текст неторопливо. И спустя минуту телефон в руке снова вздрогнул.
*Неизвестный номер: Кто я? О, ты непременно скоро узнаешь. Это будет незабываемо. Я обещаю ;)
Меня замутило. Висок сдавило легкой болью, а глаза защипало... Неужели я настолько безвольна, что теперь всё зависит только от его грязной прихоти? Нож на консоли казался детской зубочисткой против этой непроглядной тьмы в коридоре. И все же я вцепилась в экран:
*Элен: Не юли, как змея. Я ненавижу змей. Говори, что тебе нужно?
Ответ последовал незамедлительно.
*Неизвестный номер: Не торопись, кошечка. В любом спектакле нужна интрига. Иначе зритель заскучает и уйдёт, не дождавшись финала. А мы ведь этого не хотим, правда? ;)
Я стиснула зубы так, что в челюсти что-то хрустнуло.
*Элен: Твои спектакли закончатся, когда я позвоню в полицию.
Нужно немедленно набрать -911-. Но прежде чем мой палец коснулся сенсора, трубка снова предательски содрогнулась.
*Неизвестный номер: Не совершай глупостей, Элен. Не то самка кардинала сильно пострадает, когда попадёт в зубки к моей девочке.
Это было последнее сообщение. В ту же секунду тени в щели под дверью просто испарились. Исчезли, не оставив даже шороха. Я не слышала шагов — в ушах стоял ватный гул от шока и выпитого алкоголя, а высокий пульс глушил любые звуки. И тогда я медленно повернула голову к дивану, где спала красноволосая Фанни.
Она была беззащитной, пьяной и... красной. Как кардинал. Я зарылась пальцами в свои собственные волосы, с силой потянув за корни. Что дальше? Похищение? Изнасилование? Или он просто выпотрошит нас обеих прямо здесь? Я не могла этого допустить. Только не ценой Фанни.
Дрожащими пальцами я вбила номер в чёрный список. Я могла сейчас рискнуть всем и набрать аварийные службы, подставив «самку кардинала» под удар, или ввязаться в эту больную игру, надеясь выторговать хоть немного времени... Решение, что я приму сейчас, перечеркнёт всё моё «после».
Я опустилась на кухонный стул, зажимая рот ладонью. Взгляд метался от двери к окну, а затем к мирно храпящей Фанни. Второй пакет, который она притащила и так и не вскрыла, всё ещё стоял на краю стола. Я подалась вперёд, запустила в него руку и... замерла. Внутри лежало что-то прохладное и матовое на ощупь. Рука вытащила это, и я расширила глаза от вида перевязанной чёрной ленты на новом хромированном замке.
Он оставил его там, на коврике. Это не были галлюцинации. А Фанни, в своей беспечности, просто подобрала пакет.
Мой взгляд снова упал на бумажный самолётик. Я медленно развернула его, разглаживая складки дрожащими пальцами, и застыла. На бумаге была я. Нарисованная карандашом, с точностью до изгиба губ, до каждой непослушной пряди моих кудрей. Идеальная кожа без прыщей. И... без шрама.
Я, мотая головой, не понимала ровным счетом ни хрена. Вместо того чтобы просто вскрыть мне горло, пока Фанни пускала слюни в вискарном угаре, он дарит мне замок. С черным бантиком, мать его. И этот рисунок... Я снова уставилась на графитовый набросок. Линии были мягкими, точными, почти нежными. На бумаге я была той, кем никогда не являлась — чистой, несломленной, без этого уродливого напоминания на шее. Он стер мой шрам карандашом, будто мог отменить всё, что было «до».
Я медленно подняла руку, запуская онемевшие пальцы под высокий воротник свитера, и тяжело сглотнула, чувствуя грубый рубец.
Похоже, прошлое не просто вернулось напомнить о себе.
⊱━━━━━━━━━━━━━━━━⊰
Несса Барретт (Nessa Barrett) — «la di die»