Ошибка исключения

Во время командировки на южное полушарие Весперы-4 меня особенно заворожило одно небольшое поселение. Оно расположилось у самой кромки Кобальтовой Бездны, в уединённой бухте с остовами окаменевших кораллов, прямо у подножия Обсидиановых шпилей. Большую часть года здесь яростные штормы бьют по побережью, ледяные ветры режут воздух, а плотные туманы стирают горизонт. Магнитные бури вызывают в разреженной атмосфере полярные сияния, окрашивая небо в зловещие и одновременно прекрасные цвета — от ядовито-зелёного до глубокого фиолетового.

​Я тогда подумал, что в эти координаты обязательно нужно вернуться. И лучше всего — в короткий сезон янтарного затишья. В эти дни измученная штормами природа резко меняется: ветры стихают, магнитное поле планеты стабилизируется, вечный туман рассеивается. Вторая луна входит в тень планеты, мир замирает, и остывающий воздух становится мягким, бархатным и абсолютно прозрачным.

​Городок выглядит как вызов стихии. Жилые модули гроздьями облепили базальтовые кручи. Между ними перемещаются патрульные катера, оставляя за собой шлейфы люминесцентных брызг.

​Сейчас в это трудно поверить, но именно сюда несколько сотен лет назад приземлились первые корабли землян. Отрезанные от дома люди буквально вгрызались в чужую почву. Побережье стало для них временным пристанищем перед рывком дальше, к более дружелюбным центральным планетам.

Однако Веспера не осталась заброшенной. На смену первопроходцам пришли корпорации. Несколько десятилетий среди чёрных шпилей работали добывающие шахты, в недрах скал развернулась сеть исследовательских лабораторий. Со временем выработки истощились, научные центры перенесли в другие системы, но планета не опустела. Она превратилась в крупнейший транспортный узел, связавший Периферию с Центральными мирами.

***

Мэтт Ориози облокотился на поручень набережной Весперы-4. В периферийном зрении его ретинального дисплея вспыхивали красные маркеры — криминалисты присылали новые данные из сектора Обсидиановых шпилей. Работа предстояла грязная. Убили ведущего нейрохирурга, который зашёл слишком далеко в попытках интегрировать цифровой слепок сознания покойника в свежую органическую оболочку. Мэтт выключил уведомления. Сейчас ему хотелось быть на этой планете простым туристом с оплаченным отпуском, а не федеральным следователем с тяжёлой головой. В другой жизни он бы привез сюда Сирену. Она занималась космическим искусством. Её произведения воздействовали не на зрение, а на слои психики, которые наука до сих пор не могла оцифровать. На Веспере, с его странной энергетикой и преломлением света, она бы наверняка поймала какую-нибудь редкую волну и превратила её в очередной шедевр.

Но Сирены рядом не было. После того как их пути разошлись пять лет назад, её персональный идентификатор исчез со всех доступных Мэтту виртуальных интерфейсов. Вот так банально бывшая просто заблокировала его по всем частотам. Он даже не знал, жива ли она. А если жива, то в каком секторе галактики сейчас находится, ищет ли новые смыслы в туманностях или просто пытается забыть всё, что их связывало. Ориози свернул файл с протоколом осмотра тела и посмотрел на бухту. Хотелось верить, что где-то там, за пределами его расследования, она всё же жива и способна улавливать то, чего он со своим прагматичным складом ума ощутить никогда не сможет.

Дисплей продолжал настойчиво мигать. Протокол безопасности требовал подтверждения личности и защищённого канала для дешифровки входящего пакета. Красный свет пульсировал прямо в такт волнам Кобальтовой Бездны, напоминая, что время любоваться пейзажами вышло.

Раздражённо вздохнув, Мэтт оттолкнулся от поручня и зашагал к жилым секторам. Его временный модуль размещался на скале чуть выше порта. Сам массив данных от криминалистов был слишком тяжёлым для мобильной линзы, да и изучать подробности вскрытия на виду у редких прохожих — дурной тон даже на такой дикой планете.

​Мэтт вошёл в тесный отсек и закрыл за собой дверь. Звуки залива и резкий морской запах остались снаружи. Он перенаправил файл с пометкой «Секретно» на стационарный терминал и поморщился, когда интерфейс развернул перед ним трёхмерную проекцию.

​В Центральных мирах убийств не фиксировали уже добрую сотню лет. Там работал Синхро-контур — глобальная нейросеть, объединённая с сознанием каждого гражданина. Система умела распознавать изменения в пульсе, мышечном напряжении и нейронных паттернах, предшествовавшие деструктивным действиям. Стоило человеку распалиться, как встроенный биосинтезатор тут же выбрасывал в кровь нанодозу седативных. Агрессия тут же подавлялась. Большинство даже не осознавало, насколько близко подходило к черте. Замечательно, не правда ли?

​Все понимали, что этот договор — общее благо. Люди осознанно отказались от права на гнев ради жизни без страха и насилия. Выбор, продиктованный опытом прошлых катастроф. Потомки тех, кто покинул Землю во время последней мировой войны, не хотели повторения ошибок. Судьба истерзанной прародины оставалась неизвестной, но её уроки усвоили надолго. И теперь в мирах Синхро-контура царил абсолютный порядок.

На окраинах вроде Весперы-4 внедрить систему не позволяли магнитные бури, глушившие планетарные ретрансляторы. Да и сами колонисты до одури цеплялись за автономность. На таких удалённых планетах люди до сих пор умели ненавидеть, злиться, враждовать и проливать чужую кровь. Мэтт понимал: пока человечество осваивает дикие пространства, без работы он не останется. Первобытную агрессию не вытравить из генома, сколько софта в голову ни закачивай. Неудивительно, что Периферия, свободная от тотального контроля, как магнит притягивала авантюристов, беглых преступников и прочий отчаянный сброд.

​И всё же это дело резко выбивалось из череды привычных колониальных разборок. Жертвой стал профессор Аристис Вейн.

​Вейн не был обычным учёным. В современном мире сотни блестящих умов совершают прорывные открытия, делая жизнь граждан удобнее и предсказуемее. Но имён большинства из них никто не знает. Это винтики грандиозного механизма Оптимизации, их достижения принадлежат Системе, а не личности. Вейн же казался аномалией — рок-звездой от мира нейрохирургии и самым скандальным человеком последних десятилетий. Его проект «Вторая кожа» позволял переносить цифровой слепок мозга умершего — так называемый призрак — в живую оболочку. Одни называли его спасителем, дарующим бессмертие, другие — дьяволом, крадущим чужие тела.

Вейн обожал внимание. Он устраивал публичные демонстрации, менял любовниц как перчатки и открыто хамил Совету по биоэтике в прямых эфирах. А чего стоили его вирусные ролики, взрывавшие галактические медиа... Дешёвый эпатаж и провокации.

​Самым громким случаем стал так называемый «Инцидент в Золотой Опере». Это произошло на премьере реконструированной постановки из земного наследия. Тогда собрался весь высший свет — архитекторы Ядра, кураторы секторов и Верховные Координаторы.

​Вейн прервал арию в самом начале. Он поднялся на сцену, ведя за руку человека в сером комбинезоне технического персонала нулевого уровня. На Эриуме, главной планете Центра, такие люди были невидимками — техническими юнитами с минимальной генетической ценностью. Их единственная задача заключалась в том, чтобы лифты работали бесшумно или воздух в помещениях оставался свежим. На подобных позициях до сих пор держали людей: это выходило дешевле, а значит — оптимальнее, чем использование синтетов.

​Зал замер. А Вейн, ослепительно улыбаясь в объективы медиакамер, прижал к основанию черепа бедолаги тонкую трансдермальную матрицу — прототип «Второй кожи». Через секунду техник выпрямился. Его лицо преобразилось, обрело черты запредельного аристократизма, а взгляд стал острым и насмешливым. Он заговорил — и это был голос Дария Ксавье, величайшего философа и оратора прошлого века, чей разум считался безвозвратно утраченным после катастрофы на межзвёздном лайнере.

​Ксавье произносил речи на безупречном высоком диалекте Эриума, цитируя спорные ныне трактаты о свободе воли. Публика замерла в ужасе и восторге. А когда служба безопасности ворвалась на сцену, Вейн просто снял матрицу. Философ испарился. Техник обмяк, превратившись в пустую оболочку с капающей изо рта слюной: его собственное подавленное сознание слишком медленно возвращалось в перегруженный мозг.

​Вейн обернулся к ложе Совета по биоэтике и, перекрывая гул возмущения, крикнул:

​— Вы создали идеальный мир, но есть ли в нём место для гения? Посмотрите на этого человека! Для вас он мусор, деталь интерьера. Но с моей матрицей он стал великим! Кто из вас готов стать следующим холстом?

​Запись этого шоу мгновенно разлетелась по синхро-лентам и нейростримам, вызвав настоящую бурю.

​Этот скандал не был единственным, но именно тогда Совет понял: Вейн — системная ошибка, способная превратить их упорядоченный рай в балаган.

​На основании отчётов об «Инциденте в Золотой Опере» Комиссия по биологической безопасности вынесла окончательный вердикт проекту «Вторая кожа». Документ дал официальный старт преследованию Аристиса Вейна. Технология нейронного замещения получила статус «Высшая угроза социальной стабильности». Производство, хранение и использование прототипа категорически запретили.

​Официальная формулировка звучала жёстко:

​«Проект "Вторая кожа" признан антисоциальным и террористическим. Любые попытки продолжить исследования в этом направлении будут караться изъятием всех биологических и нейронных активов нарушителя в пользу лабораторий Федерации».

​Несмотря на этический шок Эриума, Вейна не отправили на исправительную планету для дефектных и не подвергли нейронной чистке. Федерация была слишком практична, чтобы уничтожать столь уникальный инструмент. Согласно «Протоколу рационального использования», особо ценные аномалии не наказывали — их перекалибровывали.

​Если гений не желал соблюдать правила в центре цивилизации, его отправляли туда, где его таланты принесут пользу, а изоляция сведёт на нет деструктивное влияние. Так Вейн оказался на биохимическом гиганте Тифоне, где возглавил проект «Био-Ядро» — разработку мозговых матриц для синтетов. Центральные миры дорожили гражданами, и посылать людей на радиационные рудники Периферии считалось неоптимальным. Для этого требовались искусственные юниты: внешне неотличимые от людей, но лишённые иррациональной искры, которая заставляет сомневаться, спорить и бунтовать.

Вейна отправили на Тифон, когда технология синтетов застряла на этапе тупых исполнителей. Первые модели оказались не способны на самостоятельные решения: если случался обвал в шахте или сбой реактора, машины просто стояли и ждали команды, пока авария их не уничтожала. Совету же требовался разум, способный действовать в любой экстремальной обстановке.

​Жизнь Аристиса Вейна на Тифоне превратилась бы в невыносимую скуку, не сделай он из своей ссылки бесконечный перформанс. Даже среди токсичных туманов и грохота биохимических реакторов он умудрялся вляпываться в истории, которые потом шёпотом обсуждали во всех столовых планеты-завода и далеко за её пределами.

Одной из таких баек стал случай со старшим инспектором Службы контроля за использованием ресурсов Изольдой Грей. Её прислали прямиком с Эриума расследовать несанкционированную утечку тридцати литров нейрогеля. Может показаться, что такое количество субстрата несущественно для масштабов промышленности Федерации. Однако критически важно было понять, не ушёл ли он на чёрный рынок, ведь этого объёма хватило бы на активацию пары десятков синтетов-нелегалов без ограничительных протоколов.

Официальные отчёты умалчивали о деталях той встречи. Однако датчики давления в секторе «Синтез-4» зафиксировали странные колебания, а система видеонаблюдения ослепла на целых сорок минут. Изольда Грей вышла из лаборатории с идеально прямой спиной и безупречной причёской, но её форменный пиджак был застёгнут не на ту пуговицу, а на шее красовался яркий след, который она даже не пыталась скрыть под воротником.

​Сам гений прокомментировал этот эпизод коротко:

— Это были самые продуктивные тридцать литров нейрогеля в моей карьере.