Буллинг vs Любовь

Домой я добирался как в тумане. Дима проводил меня до самого подъезда, всю дорогу подозрительно молча вглядываясь в моё лицо, но расспросами больше не мучил. За это я был ему благодарен. Нам обоим нужно было переварить то, что случилось на перемене.

В квартире стояла оглушающая, звенящая тишина. Мама, как обычно, ушла в вечернюю смену, оставив на столе записку: «Сеня, обед в холодильнике, разогрей. Буду поздно, целую».

Я закрыл входную дверь на замок, прислонился к ней спиной и сполз на floor. Сил дойти до комнаты просто не было. Сдерживаемая весь день боль в рёбрах теперь накатила с новой силой, но страшнее была другая боль — та, что жгла где-то глубоко под сердцем.

Кое-как поднявшись, я на неслушающихся ногах дошёл до ванной и заперся. Включил воду на полную мощность, чтобы заглушить любые звуки, и только тогда меня прорвало.

Я сел на холодный кафельный пол, обнял свои колени, утыкаясь в них лицом, и разрыдался. Громко, со всхлипами, до дрожи во всём теле. Это были слёзы, которые я так тщательно прятал от Яна, от Кира, от мамы и даже от Димы. Я плакал от невыносимой физической боли, которая пронзала грудную клетку при каждом вздохе. Плакал от абсолютной, удушающей безысходности своего положения. Но больше всего — от этой чёртовой, неправильной, калечащей любви к человеку, который ломал меня каждый день.

«За что? Почему именно он?» — крутилось в голове. Перед глазами до сих пор стоял его утренний взгляд. Тот секундный проблеск беспокойства в льдисто-голубых глазах Яна. Этот вопрос: «Всё нормально?». Он подарил мне надежду, и именно эта надежда сейчас ранила меня сильнее, чем любые кулаки. Она была ядом. Я знал, что Ян — хулиган, бунтарь, у его ног все девчонки школы, и я для него — просто груша для битья. То, что произошло на перемене, было лишь секундной слабостью с его стороны. Ошибкой.

Я проплакал около часа, пока вода в раковине не стала ледяной. Умывшись, я снова замазал синяки тональным кремом, выпил обезболивающее и лёг спать, молясь только об одном — чтобы завтрашний день не наступил.

------------------------------

Но утро наступило. И в школе всё предсказуемо вернулось на круги своя. По крайней мере, внешне.

На уроке литературы мы писали сочинение. Я сидел за своей третьей партой у окна, полностью погружённый в мысли, когда на моё плечо легла тяжёлая ладонь. Я вздрогнул. Ян проходил мимо к своему ряду. Он не стал толкать меня или бить. Вместо этого он лениво опёрся о край моей парты, наклонился чуть ближе и негромко, так, чтобы слышал только я, процедил:

— Эй, разноглазый. Ты чего застыл? Опять в облаках летаешь или ждёшь, пока твоя розовая защитница придёт тебя спасать?

Его голос звучал привычно насмешливо, сережка-кольцо покачивалась в левом ухе. Он явно намекал на Алёну и её утреннее заступничество. Но в его интонации больше не было прежней жестокости — скорее, это была привычная, защитная маска подколов, за которой он пытался скрыть собственное смущение после вчерашнего.

— Пишу сочинение, Ян. Не мешай, — тихо, не поднимая глаз, ответил я.

— Смотри не перепутай чернила от усердия, сказочник, — хмыкнул он, щелкнув пальцем по краю моей тетради, и прошёл дальше.

На следующей перемене у кабинета математики Кир снова попытался развязать привычную травлю. Заметив меня в коридоре, он громко крикнул на весь холл:

— О, глядите, наш тихоня идёт! Арс, ты сегодня без своей свиты? Димасик твой где потерялся, а?

Я проигнорировал его, собираясь пройти мимо, но Кир шагнул в мою сторону. В этот момент из-за его спины показался Ян. Он лениво жевал жвачку, закинув руки за голову. Окинув меня быстрым, сканирующим взглядом (я заметил, как его глаза на секунду задержались на моей скуле, проверяя, хорошо ли замазан синяк), Ян вдруг хмыкнул и хлопнул Кирилла по плечу.

— Кир, забей. Оставь ты его, — небрежно бросил Ян, утягивая друга в сторону лестницы. — От него сегодня даже краской не пахнет, скучно. Пошли лучше в столовую, там булки свежие завезли.

Кирилл удивлённо обернулся на друга, но спорить не стал, и они ушли. Я остался стоять в коридоре, прижав рюкзак к груди. Подколы Яна продолжались, но они стали другими. Он больше не искал повода ударить. Он словно выстраивал между нами словесный щит, одновременно... прикрывая меня от своего же лучшего друга.